А если я с тобой

      В тепле прихожей сильнее колотит.       Только сейчас по-настоящему чувствую, как замерз.       Сколько прошло? Два часа?       Я три раза ходил отогреваться в незапертый подъезд ближайшей пятиэтажки. Торчал у облупленного радиатора, пока зубы не переставали стучать, и перся обратно, стараясь донести до крыльца Ваниного дома как можно больше тепла под наглухо застегнутой курткой и туго затянутым капюшоном.       Ванин телефон не отвечал.       Были мысли уже там, в подъезде, остаться.       Переночевать.       Сука, хорошо, я решил еще часок подождать — и не разминулся с ним.       Когда вижу его в свете лампочки в прихожей, меня мутит до тошноты.       Кровь запекшаяся и грязь даже в растрепанных волосах и полосками размазана по щекам. На губах и между зубов в слюне пузырится, когда я сажаю Ваню на лавку, наклоняюсь ботинки с него снять, а он скалится и шипит от боли.       Джинсы насквозь мокрые.       Он весь мокрый, холодный и грязный.       — С-сейчас… — бормочу тихо, пытаясь негнущимися пальцами справиться с его шнурками.       Первый ботинок. Второй.       Телефон в кармане куртки вибрирует.       Перекладываю его в задний карман и нехотя расстаюсь с курткой.       Встаю, покачиваясь, как в ходящем ходуном вагоне электрички, и наступаю по очереди на пятки зимних кроссовок, сдирая их с онемевших ступней.       — С-снять надо… — наклоняюсь и расстегиваю на нем куртку. Ловлю мутный Ванин взгляд, умоляющий его не кантовать. И сам себя ненавижу, когда он мычит, сжимая губы, но терпит, жмурясь, пока я его раздеваю. — Прости… с-сейчас…       До ванной он идет сам, прихрамывая.       Пытается сесть на пол, но я бегу по коридору на кухню и хватаю первый попавшийся стул.       Возвращаюсь и усаживаю его перед раковиной.       Ваня, качнувшись вперед, тут же сплевывает в нее розовую слюну. Сгорбившись, жмется подбородком к эмалированному краю и закрывает глаза.       Сердце в груди дергается, как ненормальное.       Телефон опять надрывается в кармане.       Да сколько можно?       — Ап-птечка? — спрашиваю.       Ваня не реагирует. Даже не шевелится и не открывает глаз.       Выворачиваю кран и тут же отдергиваю ладонь, ошпарившись о холодную воду, которая кажется крутым кипятком. Сглотнув, осторожно сую ладони под струю.       Привыкаю, сжимая и разжимая красные пальцы.       Понемногу прибавляю теплую.       Делаю все на каком-то автомате.       Оборачиваюсь, достаю с полки навесного шкафчика чистое полотенце. Там же нахожу пластиковую прозрачную коробку с медикаментами.       Мочу полотенце в теплой воде и мягко, стараясь не давить, промакиваю ему лицо, придерживая Ваню свободной рукой за затылок, чтобы не дергался. Он морщится, но кажется, что конкретно это не причиняет ему боли.       Под слоем крови и грязи, к счастью, нет никаких глубоких ран, только небольшая ссадина на лбу. Наливаю на нее немного обеззараживающего раствора из флакона и криво леплю сверху пластырь, не справляясь с дрожью в руках.       — Лео, — вдруг зовет он тихо. Я застываю с мокрым кровавым полотенцем в руках, но он не подсказывает, где надо посмотреть. Только спрашивает, будто очнувшись спустя пять минут нашей общей прострации: — Че случилось?..       — Ничего, — вру, потому что нихуя это сейчас не важно.       — Ты… — говорит Ваня, отталкивается рукой от раковины, тяжело откидывается на спинку стула и смотрит на меня снизу вверх, — пиздишь.       — Тебе надо в травму, — перевожу стрелки, заметив, как он прижимает ладонь к боку поверх кофты и не решается нажать.       — Не хочу, — Ваня морщится.       — Твоего мнения, — цежу, злясь одинаково сильно на уебков, которые с ним это сделали и бросили одного плестись до дома, и на него, не принимающего единственного очевидного решения, — никто не спрашивал.       — Поганая грязнокровка? — издав мокрый смешок, откликается Ваня, с трудом наклоняется к раковине и сплевывает в нее новую порцию слюны.       Поднимает взгляд, криво улыбаясь.       Типа я не понимаю, что, услышав про врачей, он пытается вести себя, как будто ничего страшного не случилось. Все ок. Не надо париться.       — Это из твоего Гарри Поттера, — напоминает Ваня.       — Я не собираюсь с тобой шутить, — предупреждаю хмуро, качая головой.       Уголок его губ дергается.       — Училку включил, — не думаю, что Ваня замечает, закашлявшись, как меня передергивает от напоминания о матери. — До кровати меня доведи.       Ага, теперь и он злится. По голосу слышу.       Только мне безразлично, сколькими хуями меня покроют в процессе. Если у него что-то сломано, и он тащился до дома, усугубляя перелом… Я себе не прощу, если мы не проверим.       Сегодня. Прямо сейчас.       Телефон вибрирует.       Одновременно с ним надрывается дверной звонок и кто-то часто дубасит в дверь.       Мы с Ваней напряженно переглядываемся.       — Ваня! — доносится издалека встревоженный голос Глеба. — Ваня, ты тут? Вань, открой!       — Это… он? — спрашиваю глухо, имея в виду Ванины побои.       — Нет, Андрей. — Ваня кривится, отворачиваясь. — Но все равно не открывай ему. Пусть катится.       Я закрываю за собой дверь ванной, выходя в коридор.       Колотит, но теперь не только от озноба, с которым еле-еле справляется натопленный дом.       — Ваня! — кричит Глеб и разжимает занесенный кулак, когда я резко поворачиваю замок и открываю входную дверь.       Он смотрит на меня пару секунд молча, тяжело дыша через открытый рот.       Не узнает, что ли?       Левый глаз уже начинает заплывать от фингала.       — Он как? — спрашивает Глеб, опускает руку и неловко перетаптывается на пороге, пытаясь рассмотреть прихожую поверх моего плеча.       Не знаю, что меня срывает.       Его тупой взгляд.       Голос его? С беспокойными нотами, на которые он права, сука, не имеет.       Или дебильное оправдание, почему не Глеб его сюда довел — а Ваня сам волочился еле живой и чудом не отключился где-нибудь под фонарем в сугробе в начале улицы?       — Я заблудился, — выдыхает Глеб беспомощно, — не в ту сторону в лесу в темноте… Он тут?..       — Тварь!       Глеб отступает на шаг.       И больше не двигается.       Молча, жмурясь, принимает удар за ударом мокрым полотенцем с его кровью по лицу и шее.       Мне никогда, никогда не хотелось сделать так больно ублюдкам из Ваниной компании, как я хочу сделать Глебу сейчас. И меня рвет, блядь, на лоскуты, потому что не хватает сил даже на малую часть того, что он заслуживает.       Он лишь вздрагивает, когда я отбиваю о его жесткое плечо кулак и матерюсь на всю улицу, встряхивая ушибленными пальцами.       — Кнутов… — начинает Глеб, натужно сглатывая.       — Зачем, — спрашиваю, отступая на порог, и растираю горящие костяшки о ряд пуговиц на рубашке, — ты его туда потащил?..       — Я…       — Ты должен был, — шиплю, задыхаясь от спазмов в горле, — привести его сам, а не бросать в таком состоянии!       — Я гасил Андрея, — взрывается Глеб, устав принимать претензии в одну калитку, — чтобы он упиздовал лечиться, а не сюда добивать пришел!       — Ты себе не представляешь, — ору на него, — как мне насрать, что ты там хотел! Попробуй и меня загасить — только учти, долбоеб, что я занят твоим лучшим другом!       Глеб сползает на настил крыльца по столбику перил.       Я захлопываю дверь и закрываю сразу на два замка.       Достаю вибрирующий телефон из заднего кармана.       — Да, — резко отвечаю в трубку, мельком зацепив имя Гриши на дисплее. — Я у друга.       — Ты мог, — поразительно ровно спрашивает Гриша, и я слышу тихое бормотание радио и щелчки поворотника у него на фоне, — сказать раньше, что в тепле? Я хрен знает сколько наматываю круги по городу.       — Ты за рулем? — спрашиваю, содрогаясь при мысли о двух бутылках вина. О том, каким он был пьяным там, на кухне.       Не трезвее Глеба, тихо скулящего за дверью, иначе от обоих было бы больше толку.       — Вызвал такси. Повезло, в соседнем городе еще работают через агрегатор. По номеру местного никто… — Гриша осекается и устало вздыхает. — Неважно.       — Приезжай, — говорю быстрее, чем думаю. — Отвезешь нас в травмпункт.       — Лео…       — Мне плевать, — предупреждаю дрожащим голосом, проклиная новогоднюю ночь, — работают они или нет. Заплатишь им.       — Лео, ты в порядке? — а, так вот что с его голосом.       — Это для друга, — не понимаю, почему должен его успокаивать. Почему не вру и нервы ему не мотаю в отместку. Он врал мне девятнадцать лет, а меня не хватает даже на минуту. — Адрес таксисту диктуй. Мы собираемся.       Ваня быстро, насколько позволяет его никакущая координация, опускает задранную кофту, когда я открываю дверь туалета.       Но я успеваю заметить огромные лиловые пятна, уже распустившиеся у него на ребрах и на боку.       Чем его били? Кулаками? Ногами, повалив на снег?       Андрей делал это один — а остальные псины смотрели? Или помогали своему вожаку?..       Вена на виске надувается и пульсирует.       Не знаю, что у меня с лицом.       Но оно, похоже, добавляет веса моим словам, потому что Ваня не возражает и молча кивает, когда я сообщаю негромко:       — Не раздевайся. Мы едем в травму. Гриша подкинет.       Он звонит мне спустя семь-девять минут.       Мы успеваем переодеть Ваню в мягкие спортивки, которые я откапываю в шкафу на втором этаже, обуть в резиновые безразмерные тапки с задником и застегнуть в куртку.       Выходим на крыльцо, и Глеб, который сидел, не меняя положения, там, где я его оставил, вскакивает на ноги.       Бледнее мертвеца, он слеповато моргает и еще открывающимся подбитым глазом, и здоровым.       Ничего не говоря, подрывается ближе и поддерживает Ваню под вторую руку, помогая мне спустить его с крыльца.       У такси, когда Ваня недовольно и вяло вырывается из хватки, цедя:       — Сам сяду, — и опускается на переднее пассажирское, которое ему освобождает Гриша, я указываю Глебу в сторону. Предлагаю скрыться и не отсвечивать.       Он несогласно мотает бритой башкой.       — Я с вами.       — Места нет.       — Поместимся.       У меня нет моральных сил с ним спорить. И уж тем более физических — выталкивать из салона, куда он немедленно залезает, вжимаясь в дверь.       Приходится устроиться между ним и Гришей.       Потряхивает от сюрреалистичности ситуации.       Душный салон, в котором воняет елкой-освежителем на зеркале заднего вида и свежим двойным перегаром зажавших меня с обеих сторон тел. Ваня, растекшийся по спинке переднего пассажирского.       — Пристегнись, — велю, положив руку ему на плечо, когда таксист сдает назад, и тачку мотыляет по обледенелой колее.       Ваня, очнувшись, кивает и коротко трогает мою руку у себя на плече, прежде чем неуклюже отвернуться и вытянуть ремень.       Жест со значением «Не мандражируй».       Но я не знаю как.       В горле застревает здоровый ком.       От соображения, которое догоняет меня только сейчас, когда на улицу выезжаем. Ваня такой послушный не только потому, что у меня лицо человека, с которым лучше не спорить.       А потому что ему хуево.       И чем быстрее адреналин гаснет, а боль берет свое, тем тяжелее ему прикидываться.       — Лео, — зовет тихо Гриша, тронув меня за локоть.       — Не сейчас.       Как ему в голову пришло, что я буду говорить с ним о том, что произошло в квартире?       К счастью, Гриша больше не пытается.       Смотрит, протерев запотевшее окно, на проносящиеся мимо пятиэтажки, быстро сменяющиеся чугунными воротами парка.       Глеб тоже молчит, пожевывая разбитую губу.       Расстояния в городе небольшие.       Мы доезжаем до больницы за считанные минуты.       Гриша отстегивается и говорит, посмотрев через протертый кружок на стекле на единственное горящее окно в здании:       — Я схожу узнаю. Посидите пока.       Слежу, перебираясь на его место.       Как Гриша безуспешно дергает дверь основного входа, потом стучит, перегнувшись через перила крыльца, в горящее окно.       Клубок в груди слегка расслабляется, когда шторы на окне шевелятся, показывается заспанная женщина в белом халате и недовольно машет Грише на угол здания.       Он бежит туда трусцой, по пути доставая кошелек из внутреннего кармана пальто.       Проходит минут десять.       По радио играет заебавшая всех еще летом песня-«хит» сезона. Русский таксист с грустным лицом уныло листает новостную ленту и ставит лайки под фотки вовсю празднующих друзей и родных.       Я готовлюсь заткнуть Глеба сразу, как откроет свой рот.       Напрячься и нахрен выпинать его из салона, если попытается извиниться. Но он ни слова не роняет, разглядывая влажным целым глазом Ванин профиль в тусклом свете фонарей на пустой территории больницы.       Ни одной кареты скорой помощи.       Их сейчас, наверное, направляют в областную.       Надеюсь, мы не теряем время, пытаясь пробиться в нашу.       — Не отвечал, потому что у меня телефон сдох, — вдруг подает голос Ваня, заставляя меня вздрогнуть. Он поворачивает голову, задевая меня взглядом. — Пытался тебе в соцсети написать.       — У меня отключены уведомления, — откликаюсь хрипло.       — Я так и подумал.       Черт.       Если бы мне мозгов хватило проверить везде.       А не думать, что ему слишком весело и он занят разговорами со своими давними корешами, что я ему помешаю настойчивыми расспросами. Может, я бы уговорил его уйти раньше, чем случилось непоправимое?       — Забей, — говорит Ваня, будто почувствовав, что у меня на уме.       — Я просто… — сука, как же голос дрожит.       — Зай, забей, — повторяет Ваня с раздраженным нажимом, шумно вздыхает и ерзает, устраиваясь удобнее. — Все нормально будет.       Жмет в груди.       Я гремлю соплями, делая резкий вдох, и горю весь от макушки до отогревшихся в ботинках ног.       Таксист продолжает безучастно листать ленту.       Не слышит.       У него наушники в ушах торчат, а я только сейчас это замечаю.       Глеб рядом снова ни звука не произносит.       Но я-то слышу.       И меня разъебывает. Накрывает так, что я больше ни о чем думать не в состоянии.       Он хотел успокоить. Но я не в себе еще больше, чем был минуту назад.       Смотрю с вызовом на Глеба, почувствовав его взгляд, и он тотчас быстро опускает глаза.       Гриша прибегает и открывает сразу Ванину дверь и мою.       — Накину за ожидание, — обещает вытащившему наушник таксисту, а мне, уставившемуся на него с надеждой, говорит с короткой напряженной улыбкой: — Рентгенолога нет, но травматолог на месте. Сделает снимки.       — Так можно?       — Сегодня да.       Подозреваю, когда мы в приемное отделение вваливаемся вчетвером, а навстречу не самой твердой походкой на свете выходит врач, Гриша спустил на него всю наличку в кошельке.       Выглядит он так, словно его оторвали от стола в соседнем отделении. Но ни капли не раздосадован по этому поводу.       — Пройдемте, — зовет он Глеба, ласково улыбаясь.       — Не-не… — Глеб отшатывается, испуганно руками размахивая. — Мне не надо. Другу моему…       Врач с сомнением смотрит на его побитую морду.       Но пожимает плечами и уводит Ваню в рентгеновский кабинет.       Загорается старый плафон круглой лампы, на которой красной краской выведено «Не входить!».       Гудит аппарат за дверью.       — Посиди, — советует Гриша, предлагая занять свободное место на скамейке, на которой они устроились с Глебом.       Пропускаю мимо ушей.       Мне надо двигаться.       Меряю пространство длинными нервными шагами.       Думаю про ментовку, заяву в которую Ваня откажется катать. Про Глеба, который пялится в стенд на стене, дожевав разбитую губу уже до мяса. Какой он, мать его, тупой. Ему, очевидно, жаль — и мне хочется, чтобы это чувство сожрало его сегодня заживо.       Про квартиру.       Про…       Нет, я не смогу спать спокойно, если не узнаю. Придумаю себе сам, что случилось после моего побега.       — Как мама? — спрашиваю, остановившись рядом с Гришей.       Он поднимает на меня усталые глаза и медленно пожимает плечами.       — Я позвонил, сказал ей, что ты в тепле. — Он добавляет: — У друга.       Не собираюсь цепляться за его тон и искать подтверждения тому, что Гриша о чем-то там догадался.       — Она просит у тебя прощения, — продолжает Гриша. — Хочет поговорить. Я сказал ей, что ты не приедешь сегодня, но будешь ночевать в доме.       — А папа?       Мускул на щеке Гриши дергается.       Мы оба думаем об этом слове больше, чем следует.       Сейчас, в воняющем тревогой приемном.       — Спит, — отвечает Гриша после паузы, не глядя на меня. — Спал, по крайней мере, когда я уходил.       Кажется, что протекает мимо вечность, пока дверь рентгеновского кабинета не отворяется и врач не уводит шаркающего за ним Ваню в соседний.       — Что он будет делать? — спрашиваю у Гриши с упавшим сердцем. — Накладывать гипс?       — Необязательно, — качает головой Гриша. — Снимки же надо посмотреть…       Караулю под дверью, пытаясь подслушать.       Слишком глухо доносятся их голоса.       Раздаются шаги, и я отхожу в сторону, чтобы не получить дверью в нос.       — Можете, — приглашает врач, — пройти.       Он обращается к Грише, но я вламываюсь в кабинет быстрее.       Ваня сидит на кушетке, застеленной клеенкой, и заканчивает подтягивать штаны.       — Мне сделали укол обезбола в зад, — фыркает Ваня, перехватив мой ошалевший взгляд.       — Он? — спрашиваю севшим голосом.       Башка кругом идет.       Врач же поддатый.       Хотя я не думаю, что в этом аду сегодня найдется кто-то трезвый, кроме нас с Ваней.       — Нормально, — говорит Ваня, поднимаясь с кушетки и влезая в резиновые тапки. — Попал.       — А как твои…       — Молодой человек, — перебивает меня врач, с легким раздражением указывая на стул. — Хотите сами поставить диагноз?       Гриша встает у стола, а я сижу напротив врача.       Смотрю как в бреду на снимки и бумажки, которые он перебирает.       Переломов нет.       Ушибы и серьезные гематомы, но… можно расслабиться.       Блядь.       Я поверить не в состоянии, что обошлось.       Настолько, насколько могло.       — Список лекарств и две мази, — врач отдает список Грише. Когда обращается к Ване, он снова улыбается. Вспоминает, наверное, сколько ему перепало в качестве новогоднего подарка. — Выздоравливайте.       В пути до Ваниного дома на пустой дороге нас подрезает карета скорой помощи с работающими мигалками.       Может, едет в областную.       Или в нашу.       Но я думаю о теплом душе. О крови в Ваниных волосах, которые бы тоже неплохо помыть. Над раковиной, если не захочет лезть в ванну.       О том, как, оказывается, мне хотелось спать, просто я это игнорировал на нервяке.       А теперь отпустило и я клюю носом, чуть не отключаясь у Глеба на плече.       — Ты дойдешь до дома? — спрашивает Ваня.       Очнувшись, понимаю, что таксист подъехал к калитке.       Где-то вдалеке лает потревоженная соседская собака.       — Ага, — вопрос предназначался Глебу. Он открывает дверь и говорит: — Я завтра загляну… — договаривая еле слышно: — если разрешишь.       Ваня тоже выходит.       Я собираюсь за ним, но Гриша тормозит меня, придерживая за рукав.       — Куплю завтра лекарства и привезу. Вместе с твоим чемоданом.       — Угу.       Язык не поворачивается сказать «спасибо».       Хотя я должен ему.       Снова.       Всей своей жизнью — должен.       — Поговорим потом? — спрашивает Гриша неуверенным, не своим голосом. — Пожалуйста.       — Угу.       Представляет ли он, каким мудилой я чувствую себя, когда злюсь на него?       — Лео…       — До завтра.       Выхожу из такси.       Не оборачиваюсь на Гришу и не смотрю на Глеба, бредущего по дороге до поворота.       — Пойдем спать? — предлагает Ваня, отпирая калитку ключом.       Да.       Это все, что мне сейчас нужно.