А если я с тобой

      Зачем я согласился?       Он бы не настаивал.       Не думаю, во всяком случае.       Но предложение звучало так заманчиво.       Дать ему себя поддержать.       Дать кому-то, кто не Гриша, которому хрен знает, как верить теперь, поддержать себя хотя бы один гребаный раз в жизни.       Последствия?       Да, Лео, пошли они в жопу.       Спасибо.       Мне надо.       Пытаюсь, лицо умывая холодной водой из-под крана, продумать разумные аргументы, почему это не плохая затея, и глохну.       У Вани дохера своих проблем. А я без зазрения совести наваливаю ему сверху.       Потому что к хорошему быстро привык? Потому что он предложил, а мне сил не хватило отказаться?       Вытираю лицо махровым полотенцем. Смотрю в отражение зеркала. Глаза красные, нос опух, в волосах без пасты уже свалялось гнездо сумасшедшей сороки. Глубоко поебать, если честно, хорошо ли я выгляжу, ведь очевидно, что нет.       Просто коробит, что у меня буквально на лице написано, насколько мне не насрать.       Хотелось бы… блефовать лучше.       В коридоре уже стоит мой чемодан и прислоненный к нему чехол с гитарой. И еще какая-то коробка в пакете, похожая на обувную.       Бля.       Мать реально передала мне зимние ботинки?       Иду на шум на кухне и тихо останавливаюсь на пороге.       — Кофе будете? — спрашивает Ваня, доставая с полки чашку. — Или чай?       — Чай красный, — отвечает загруженный Гриша на автомате, сидя за столом и покручивая в руках упаковку таблеток.       Нормально загнул.       Ваня оборачивается и смотрит на него с сомнением.       Задницей чувствую, что гадает, существует ли красный чай или это какой-то прикол, открывающий простор для шуточки в Ванином стиле. «С кровью ваших врагов»?       Гриша оживает в грянувшей тишине.       Поправляется, перехватив вопросительный взгляд:       — Черный обычный. Без сахара.       — А ты?       Ваня выдает меня сидящему вполоборота Грише.       Наверное, к лучшему.       Я бы долго мог тут торчать, ни назад шага не делая, ни вперед.       Так тупо.       Я встречи с Гришей ждал, как лучшего из новогодних подарков, а теперь мне стремно, его взгляд почувствовав на себе, банально посмотреть в ответ. Вчера мысли были заняты другим — и легче отсекалось все, что не касалось Вани.       А сейчас я как под лучом прожектора в актовом зале.       Все внимание на сцене, на которой нахожусь только я, и ладони потеют, будто мне надо выступить без текста и репетиции.       — Кофе, — говорю, зябко обнимая себя руками, — еще хочу.       — А не перебор? — уточняет Ваня, вскинув брови.       — Зачем тогда спрашивать? — фыркаю возмущенно.       — С надеждой, — Ваня издает короткий сухой смешок, и я замечаю то, что пропустил на ноте собственного нервяка. Он ведь тоже. Не в своей тарелке абсолютно, — на твою сознательность.       — Провалено, — сообщаю и скрепя сердце сажусь за стол напротив Гриши.       — Налью тебе половину чашки, — сжалившись, предлагает Ваня. — Идет?       — Спасибо, что не дашь понюхать.       Губы Вани вздрагивают. Он отворачивается к чайнику и занимается тремя чашками, насыпая в них заварку и кофе.       Гриша молча наблюдает за нами.       Я искоса наблюдаю за ним.       В мягкой черной кофте на молнии поверх белой футболки. Почти с таким же гнездом на башке, как у меня. Выглядит осунувшимся и усталым, заставляя думать, поспал ли он хотя бы пару часов или сидел ждал, когда аптеки откроются? Даже отсюда чувствую густой запах парфюма, с которым мешается слабый, уже почти неуловимый душок перегара.       Мы сталкиваемся взглядами.       И отворачиваться глупо, но…       Черт, ни слова не могу ему сказать.       В груди жмет, как будто у нас кто-то сдох, и если об этом заговорить, это станет еще жестче и реальнее.       — Ты нас не оставишь? — спрашивает Гриша, когда Ваня по очереди опускает три чашки на стол, двигает стул и садится рядом со мной.       — Нет, — отвечаем мы с Ваней одновременно.       Гриша хмурится.       — Все равно я ему расскажу все, — и это вранье сивой кобылы. Мне бы духа не хватило открыть рот самому. Но я рад, что нам не придется проверять. Ванино «Нет» тверже арматуры. Потому что я его попросил — и он никуда не уйдет. А теперь я прошу и Гришу, глядя ему в глаза: — Не заставляй меня переживать это дважды.       Гриша медлит, вымораживая тем, насколько серьезно, как и всегда, будто ничего не случилось, относится к моим просьбам. Наконец кивает, разглядывая плавающие на поверхности кипятка чаинки.       — Мама, — произносит он, и я уже вздрагиваю, не подготовившись морально. Хотя не уверен, что вообще можно быть готовым к тому, что тебя переедет поезд, — волнуется.       — Поэтому, — уточняю, слыша, как похрипывает у меня в горле, — ни разу до сих пор не позвонила?       Ноль пропущенных от нее.       Супер.       Не горю желанием говорить с ней. И это, походу, взаимно.       — А ты бы ответил? — уточняет Гриша невесело. Напоминает с непоколебимой твердостью: — Она тебя любит.       — Она хотела, — говорю, шмыгая и пытаясь избавиться от предательского пощипывания в носу, — сделать аборт. Это тоже любовь такая, да?       Ваня сдвигает зад к краю стула и тяжело откидывается на спинку.       — Это неправда, — возражает Гриша.       — Она в дневнике написала, — сука, мне сейчас что, еще будут рассказывать, что я слепой и тупой? Таким будет этот разговор по душам? — Написала, что у нее была запись к врачу. Была дата.       — На нее давили родители. — Гриша двигает полную чашку по столу туда-сюда с противным поскрипыванием. — Ее. И мои… — он поправляется с таким видом, будто его тошнит от этого. Не первый год. Не второй. Парочку десятилетий уже, ага: — Наши с Ромой родители. Они на нее давили. Ей было чуть больше, чем тебе сейчас. — Гриша поднимает на меня глаза. — Но она ни за что бы от тебя не избавилась. Она любила тебя с тех пор, как узнала, что ты у нее появишься.       — Что-то, — признаюсь вслух впервые и не понимаю, какого хуя во рту стоит горечь обиды, хотя давно бы, казалось, пора смириться, — я не чувствую.       — Мы оба знаем, — говорит Гриша, снова покосившись на Ваню. Отвлекает? Стыдно? — что любит она… своеобразно.       — Еще бы, — откликаюсь. — Услышал вчера.       Гриша болезненно морщится.       — Мы не знали, что ты за дверью.       — А так бы, — мне уже плевать, сколько яда в голосе звучит. Насколько я его уязвляю, тыкая носом в косяки, — и дальше молчали, да?       — Нет.       — Не верю.       — Лео, нет, — повторяет Гриша с нажимом. Качает головой и проговаривает с ощутимым трудом: — Я приехал раньше, чтобы сказать ей, что к лету у меня уже будет вся сумма. Поэтому дошло до… ссоры.       — Какая сумма?       — На покупку твоей квартиры, — говорит Гриша просто, как «Черный обычный. Без сахара». — Пропишем тебя там. Будешь жить после выпуска. На летних каникулах. Или сдавать. Как захочешь. Мы договорились, что скажем тебе, когда будет готова площадь. Чтобы у тебя была возможность… — Гриша пусто усмехается, — нас послать. Она боялась этого момента. — В звенящей тишине, которую перебивает только тиканье часов над календарем на стене, звучит не обращенное ни к кому конкретно: — Как такое скажешь?.. После девятнадцати лет.       — Что ты несешь?.. — выдавливаю хрипло.       Голова кружится.       Первая чашка кофе и крабовый без заправки просятся наружу.       Воздуха не хватает.       Я тяну его через рот, но челюсти расслабить не могу и разжать зубы.       Как такое скажешь?       Действительно.       — Боялась… — повторяю, вдруг засмеявшись. Давлюсь ржачем, как псих. Вцепившись в руку, которую Ваня опускает мне на колено под столом. — Ей бы не пришлось. Если бы всей этой хуйни не делала. Ты в курсе, что она заставляла врать, что я не старше одноклассников? Свечи покупала с другими цифрами и говорила, что моих в магазине не было. — Я пытаюсь заткнуться, увидев неприятное, раздраженное удивление на Гришином лице, но не получается. Оно годами внутри копилось, и я бы молчал еще столько же. Если бы они не напали первыми. Не могу я забить, понять и отпустить. Все это мертвым грузом тянется за мной, и я вусмерть заебался притворяться, что в норме. — Игнорила, что меня чморят в школе. Чтобы никто не подумал, что я блатной, потому что сын училки. Поливала тебя за спиной вместе с отц… с ним. Кипятилась, что я хотел быть как ты. Бля, да она даже не знала, выходит, чей я? Но выбрала не тебя. И всю жизнь, всю мою сраную жизнь она злилась за свой выбор на меня.       — Лео… — зовет Гриша севшим голосом.       Лицо у него сейчас страшное.       То ли свет кухонной лампы так падает, то ли что.       Будто постарел резко лет на десять, пока я говорил.       Ваня сильнее сжимает мое колено.       Чувствует, как меня трясет.       — Не нужна мне, — говорю, — твоя квартира.       — Она все равно будет твоей, — откликается Гриша моментально, мотнув головой.       — Плевать. Хочешь… — предлагаю, мечтая только об одном. Чтобы это все закончилось. Чтобы меня перестали преследовать по пятам кадры другой, непрожитой жизни. Где он был бы рядом. Не наездами. Водил бы меня в школу за руку. Следил на перекрестке, как впервые иду туда сам. Всыпал бы моим обидчикам. Проверял домашку по общаге. Приходил с работы раньше, чтобы поужинать со мной и мамой. Слушал бы про мои проблемы не по телефону, — скажу, что не твой сын? Чтобы ты успокоился.       — Ты мой сын, — возражает Гриша.       Почему.       Сука.       Так сердце колотится.       — Ты не знаешь, — потому что если да, это удар под дых.       И не лечится ничем.       Никакими объяснениями.       Что я маленький был. Что количество раз, когда я Рому папой назвал, перевалило за сотню, пока они разбирались в своем дерьме, — и уже поздно и несправедливо меня было втягивать в запутанные отношения взрослых.       — Знаю.       — Так поверь в обратное, — взрываюсь, не выдерживая адской, тяжелой боли в висках. — Не надо… меня делить и покупать. Я лишний. Отстаньте от меня.       — Я не собирался тебя покупать, — в тон мне говорит Гриша, рывком поднимаясь из-за стола.       Последовал бы его примеру.       Встал бы и свалил.       Если бы меня не давило к стулу и сумасшедше не плыла башка.       — Мама, походу, так не считает. Отдай квартиру ей. Может, счастливее станет…       — Блядь, да это не то, что тебе надо! И не то, что я хочу сказать. — Гриша опирается о спинку стула. Смотрит на меня тем самым взглядом. Как в машине, когда я приехал, смотрел на фотку моего выступления на концерте. Бормочет, рукой проведя по лицу: — Я люблю тебя. Безумно. С той самой минуты, как увидел снимок УЗИ, на котором ты был… — Гриша почти смыкает дрожащие пальцы, — не больше запятой. Когда ты болел, я чуть не сдох. Я думал, что тебя потеряю. Маленького человечка, который смотрел на меня вот такущими большими глазами. Любил тебя, когда ты рос. Когда учился. Был таким серьезным. Таким… пробивным. Все хотел сделать сам. Так яростно мечтал. Рвался. Боролся за себя. Выбрал институт. Сдал. Поступил. Уехал. Нашел того, кто правильно, не так, как мы с мамой должны были… — Гриша снова опирается на спинку стула обеими руками. На костяшку указательного падает тяжелая капля, растекаясь по сухой от январских холодов коже. — Если бы этого мальчика не было на свете, моя жизнь потеряла бы восемьдесят процентов от цены. А я знаю, что такое цифры.       — Хватит, — проговариваю шепотом, глотая слезы, скатывающиеся по щекам.       Ваня обнимает меня за плечи.       Целует в висок и мажет губами по волосам, плевав, что мы не одни. Что-то шепчет. Называя меня по имени. Повторяя мое «Хватит». Крепко, до боли, сжимая пальцы.       Спасибо самому себе за то, что был идиотом и позвал его на этот разговор.       Что он держит меня.       Уводит в гостиную, без права на возражения укладывает на диван.       Сидит рядом на голом полу без ковра, в который я вчера кутался.       Держит за руку и молча гладит по волосам и лицу.       Когда просыпаюсь, не понимаю.       Судя по свету за окном, не до вечера дрых.       На кухне гудит телик и разговаривают вполголоса.       Состояние разбитое.       Поднимаюсь и иду на шум, покачиваясь на нетвердых ногах. Чувство дежавю берет. Потому что снова на пороге без единого звука застываю, подслушивая.       — …солью не посыпали перед крыльцом и лед не раздолбили, — говорит Ваня под шипение закипающего чайника. Они что, до сих пор никак не напьются? — Лео ка-а-ак навернулся. Потом пропистонов в АХЧ вставил. Ржу, бля. Я бы тупо заглох на этапе, где надо было бы найти, кому жаловаться.       — А они что? — со смешком спрашивает Гриша.       — Все убрали на следующий день и навалили соли, — отчитывается Ваня. — И даже бумажку ему какую-то в общагу занесли через коменданта. С отчетом, что типа работы провели.       — Ах-а-ха! Реально? — знакомый хриплый голос.       Вижу из-за двери бритый затылок Глеба. Когда успел проскочить?       — Ага. — Ваня улыбается криво, катая по столу батончик в обертке.       Не думал, что во мне наскребется сил улыбнуться. Один придурок другого решил задобрить любимыми конфетами.       И придушить вот Ваню охота за широту и простоту души, и… блин, если бы не она, я бы тут не стоял.       Окей. Пусть ест свои конфеты.       К горлу подкатывает ком.       Всего каких-то пять минут не сплю, и передышка отвратительно быстро кончается.       В голову лезут, как ни пытаюсь их оттолкнуть, не заляпавшись, свежие воспоминания.       Детство под новым углом крутится и крутится тягомотным кошмаром перед глазами. Гришины слова…       Хотелось бы, чтобы в голове был сейф, в котором можно закрыть на ключ все-все хуевые мысли и оставить их на потом. Брать понемногу, принимать тщательно отмеренными дозами.       — Есть, — спрашиваю, задолбавшись делать вид, что тишина, повисшая за столом, никак не связана с тем, что Ваня и Гриша заметили меня, и выхожу из темноты коридора, — что поесть?       — Оливье, крабовый, — перечисляет Ваня, посматривая на меня с хмурой тревогой. Наверняка не подозревая, что я это вижу. Кожей чувствую его деликатное «Эй, все в порядке?» — Можно с мазиком. Пюре. Курица. — Он оглядывается на микроволновку. — Разогреть?       — Я сам.       Трогаю его плечо, проходя мимо к холодильнику.       «Прекрати со мной носиться».       По привычке, не задумываясь.       Когда анализирую, дверцу открыв и уставившись на содержимое полок, уже поздно… и похуй, если честно, катастрофически. Эти двое — переживут. А если нет, они знают, где выход.       — Я пойду, — первым от напряга сливается Глеб. — К своим пора.       Что-то Ване на ухо говорит, наклонившись, дожидается кивка и исчезает в коридоре, только и успеваю заметить, какая слива у него вместо глаза.       — За мной скоро такси приедет, — спустя вечность капающего на мозг молчания и одну разогретую порцию чистого пюре говорит Гриша. — Потом на самолет.       — Счастливого полета, — говорю, садясь с тарелкой за стол, и с силой втыкаю ложку в пюре.       — Лео…       — Не начинай.       — Я приеду к тебе в город, когда поедешь обратно.       — Не надо.       — Приеду, даже если не пустишь.       — Да господи! — ложка целиком шлепается в пюре. — До свидания уже, папа!       Горло царапает последнее слово.       Я спизжу, если скажу, что никогда-никогда не думал об этом. Не хотел этого. Закрываясь в своей комнате и втыкаясь лицом в подушку. Что не воображал себе ту, другую жизнь.       И че?       Она всегда была ближе, реальнее, чем мне казалось.       Уж лучше бы и дальше оставалась наивной фантазией грустного злого тринадцатилетки.       — Ага. Я заслужил, — тянет Гриша, заткнувшись лишь на жалких десять секунд за перевариванием словесной оплеухи. — Но я тебя не спрашиваю. А перед фактом ставлю. Я буду звонить, приезжать, быть рядом. Прости, но я не отстану.       — До свидания, — говорит Ваня, отмирая и рассеянно пожимая протянутую ладонь.       Не реагирую на приглашение обняться, вытаскивая ложку из пюре.       — Я люблю тебя, — говорит Гриша, не дождавшись реакции. — Напишу, как приземлюсь в Москве.       Он уходит.       Я отправляю полную ложку пюре в рот и крупно вздрагиваю, услышав хлопок входной двери.       Это нормально? Что у меня опять щиплет в носу — и мне позорно, мимо логики, хочется вскочить из-за стола и догнать Гришу?       Ем пюре и молюсь, чтобы отпустило.       Знаю, что он будет на крыльце еще минут пять, и у меня есть шанс. Почему так трудно отделаться от очевидно глупейшего искушения?       — Я, — спрашивает Ваня, скрестив руки на груди и уставившись в потолок, — с батей твоим, выходит, познакомился?..       — И он тебе понравился, — фыркаю, чуть пюре не выплевывая на стол. — Это он умеет. Нравиться. Девятнадцать лет назад так понравился, зашибись последствия!       — Хм, — уголки губ Вани вздрагивают.       Он чуть не улыбнулся или чуть не скривился?       — Что? — спрашиваю с вызовом. — Я хочу побыть козлом!       — Я вижу. — Ваня все-таки усмехается, поймав мой взбешенный взгляд. — Но я не об этом. А о последствиях. Все это хуета дикая. А последствия мне нравятся.       — В смысле? — не доношу ложку до рта.       — Лео, — вздыхает Ваня, глаза закатив. — Последствия — это ты.       — И…       Не знаю.       Не помню, что собирался сказать.       Только Ваня может запросто спиздануть что-то такое, после чего я теряю дар речи. И беспомощно перебираю слова, как будто стишок Пушкина забыл у доски, и в голове никак не складывается «дар напрасный, дар случайный» с «жизнь, зачем ты мне дана?»       — Ешь спокойно, — предлагает Ваня, положив руку на спинку моего стула, и продолжает задумчиво пялиться в потолок. — Сегодня — мы их всех ненавидим.