Дна нет, а верх запаян

      Утро встретило Жданова головной болью и пронзительным звонком будильника, который он несколько раз пытался заглушить подушкой, прежде чем окончательно сдаться. Его мутный взгляд остановился на часах: 7:15. Через несколько часов ему нужно быть в аэропорту, а до этого еще предстояло как-то разобраться с Катей. И с Кирой, к которой он вчера так и не поехал - не в настроении был.       С трудом приняв вертикальное положение, он поплелся в ванную. Холодный душ немного привел его в чувства, но в зеркале отражалась все равно довольно печальная картина: опухшие глаза, щетина и выражение лица, как у побитой собаки. Идеальный образ для примирения с помощницей и встречи с невестой.       — Ты просто молодец, Жданов, — пробормотал он своему отражению, — гений отношений.       Через час, залив в себя литр кофе и проглотив пару таблеток от головной боли, Андрей уже входил в здание "Зималетто". Его взгляд нервно метался по сторонам в поисках знакомой фигуры в очках, но Кати нигде не было видно. Только оказавшись в своем кабинете, он обнаружил на столе аккуратно сложенные документы для поездки, билеты и записку, написанную знакомым почерком: "Все готово для командировки. Хорошей поездки. К.П." Сухо, по-деловому, без единой эмоции. Жданов почувствовал, как внутри все сжимается. Он схватил телефон и набрал номер Малиновского.       — Конференц-зал. Через пять минут, — отрывисто бросил он, не дожидаясь ответа.       Ровно через пять минут дверь конференц-зала распахнулась, и на пороге возник Малиновский — как всегда безупречно свежий, сияющий, в премилом голубом свитере с белочкой, с лучезарной улыбкой и совершенно не выглядящий так, будто всю ночь постигал азы бухгалтерии с блондинкой из "Русской моды".       — Доброе утро, о великий и несравненный командор! — Роман отвесил театральный поклон, чуть не задев головой дверной косяк. — Почему мы прячемся в этом аквариуме? Твой кабинет заминирован ревнивыми секретаршами?       — Заткнись, Малиновский, и закрой дверь, — прорычал Жданов. Он мерил шагами длинный проход вдоль стола для совещаний, словно тигр в клетке. — И заблокируй замок. Я не хочу, чтобы сюда вошла Кира, Вика или, не дай бог, Милко с очередной истерикой по поводу оттенка пуговиц.       — О, чувствую запах грозы, разбитых надежд и утреннего перегара, — Роман послушно щелкнул замком и, проигнорировав кожаные кресла членов совета директоров, с удобством водрузил себя пятой точкой прямо на стол. — Судя по твоему виду, Андрюша, ночь была бурной, а утро — катастрофическим. Еще не удалось растопить лед в сердце нашей железной леди?       — Я ее даже не видел! — Андрей в отчаянии всплеснул руками, едва не сбив графин с водой. — Пришел — пусто. На столе только записка. Сухая, Рома! Сухая, как годовой отчет для налоговой, и короткая, как твои самые долгие отношения! Ты понимаешь?       — М-да, не густо, — протянул Малиновский, болтая ногой в воздухе. — Поэзией тут и не пахнет.       — Ромка, ты должен мне помочь. Ты вчера обещал! — Жданов подлетел к другу и уставился на него безумным взглядом.       — Я? — Малиновский округлил глаза, изображая святую невинность, но под тяжелым взглядом президента сдулся. — Ну ладно, ладно. Было дело. Каюсь, твой жалобный голос пробудил во мне инстинкт матери Терезы. Но давай будем честными, Палыч. Кто вчера, ударяя себя пяткой в грудь, предложил везти Катеньку ко мне?       — Ты! — рявкнул Андрей.       — Именно! — торжествующе поднял палец Роман. — Я предложил. «Андрюша, — сказал я, — вези ее в мою обитель, там безопасно, там нет папарацци, там только роскошь и комфорт». И ты, мой доверчивый друг, как дурачок радостно побежал заводить машину.       — И это была идиотская идея! — простонал Жданов, падая на стул Воропаева и закрывая лицо руками. — Самая идиотская из всех твоих идиотских идей!       — Признаю, — неожиданно легко согласился Роман, перестав улыбаться. — Тут я дал маху. Опростоволосился, так сказать. Я как-то упустил из виду один маленький, но существенный нюанс. Это же Катя.       Он спрыгнул со стола и прошелся вокруг сидящего Андрея.       — Понимаешь, для стандартных «конфэток», как выразился Витёк, моя квартира — это пропуск в высший свет. Аура дорогого алкоголя и дизайнерской мебели на них действует как валерьянка на кота. А Пушкарева… — Роман многозначительно поднял брови. — Пушкарева — это другой биологический вид. Для нее моя квартира — это не «люкс», а, прости господи, вертеп разврата. Даже если бы ты и затащил ее внутрь, уверен, она бы святой водой углы кропила, пока ты в душе был.       — Хватит издеваться! — Андрей поднял голову. — Она обо мне теперь, наверное, черт знает что думает… Думает, наверное, что… Так, ладно! — хлопнул он в ладоши, стараясь успокоиться, — прекращаем анализировать! Действуем. Действуй, Рома! — взмолился Жданов. — Действуй! Ты же обещал «прощупать почву». Поговорить с ней. Узнать, насколько она зла. Подготовить ее… Смягчить удар!       — Потолкую, значит… — Роман задумчиво почесал подбородок. — Ладно. Обещал — сделаю. Пойду, принесу себя в жертву. Стану послом мира в царстве цифр и дыроколов.       — Скажи ей что угодно! — Андрей вскочил, хватая Романа за плечи. — Главное, чтобы она меня выслушала потом. Чтобы не смотрела этим своим взглядом, от которого хочется спрятаться под плинтус.       — Тихо, тихо, свитер мне порвешь, — Малиновский аккуратно отцепил руки друга. — Всё, я пошел. Но учти, Палыч, одной моей харизмой тут не вывезешь. Пока я ее заговариваю, ты иди-ка ко мне в кабинет. У меня там прямо на столе лежит безделушка с открыткой, вручишь ее нашей принцессе. Ей точно понравится, я прям в этот раз запарился.       Роман подмигнул, закатал рукава и, напевая похоронный марш, направился к выходу из конференц-зала, оставив Жданова в мучительных раздумьях.       — И, да, — бросил он напоследок, — когда будешь извиняться, постарайся выглядеть менее похмельным и более... ну, знаешь, искренним. ***              Катя сидела в своей каморке, уперев подбородок в ладони, и играла в гляделки с куклой в берете. Клава смотрела на нее своими пластмассовыми глазами с выражением немого укора. Или это просто отблеск настольной лампы?       — Ну чего ты на меня так вылупилась, Клава? — пробурчала Катя, щелкнув куклу по носу. — Да, сбежала. И что? Ты бы на моем месте поступила так же. Если бы могла, конечно.       Кукла хранила партизанское молчание.       — Я знаю, что веду себя как… как школьница, — вздохнула Катя, поправляя берет на кукольной голове. — Но что мне было делать? Ждать, пока этот ваш консьерж попросит у меня прейскурант? Или слушать, как Андрей пытается оправдаться за то, что притащил меня в этот музей холостяцкой жизни?       В этот момент в дверь постучали — не робко, а так, словно за дверью стоял как минимум налоговый инспектор с ордером. На пороге нарисовался Малиновский, сияющий, как начищенный медный таз.       — Добрейшего утречка, Катерина Валерьевна! — пропел он, заходя внутрь. — О, вижу, вы проводите экстренное совещание с моим подарком? Надеюсь, Клава не выдает корпоративных тайн? У нее, знаете ли, язык без костей… фигурально выражаясь.       Катя вздрогнула и выпрямилась, судорожно хватаясь за дырокол, чтобы занять руки.       — Роман Дмитриевич! Доброе утро. Я просто… проверяла, прочно ли держится берет. Производственный контроль.       — О, это важно! — с самым серьезным видом кивнул Малиновский, бесцеремонно присаживаясь на край её стола и сдвигая стопку папок. — Я вас понимаю. Я тоже иногда разговариваю с неодушевленными предметами по утрам. Моя любимая собеседница — кофеварка. Хоть и с характером девица. Шипит, паром плюется, а потом делает то, что я от нее хочу. Идеальные отношения, не находите?       Катя не смогла сдержать улыбку, глядя на его довольную физиономию.       — Вы, как всегда, полны жизненной энергии, Роман Дмитриевич.       — А чего грустить? Солнце светит, акции «Зималетто» пока не рухнули, Милко еще никого не задушил шарфиком… — он сделал паузу, и его лицо вдруг приняло озабоченное выражение, достойное актера драмтеатра. — Хотя, знаете, не у всех сегодня день задался. Наш президент, например, выглядит так, будто его переехал каток. Причем дважды. Туда и обратно.       Катя напряглась, уткнувшись взглядом в бумаги.       — Да? И с чего бы это? Может, не выспался? Или Вика опять перепутала сахар с солью в его кофе? Или у пациента острый приступ воспаления хитрости?       — Если бы только это… — протянул Роман, сверля её внимательным взглядом. — Он ходит по кабинету, сшибает углы и бормочет что-то про «непростительную ошибку» и «потерю главного стратегического союзника» Бледный, дерганый, рычит на мебель. Вы случайно не в курсе, какая муха его укусила? Может, вы его вчера отчетом по прибыли напугали? Цифры у нас, конечно, страшные, но не до такой же степени.       — Понятия не имею, — Катя пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Мы вчера… обсуждали рабочие моменты. Видимо, не сошлись во мнениях по поводу стратегии.       — Ах, стратегия! — Малиновский многозначительно поднял палец вверх. — Опасная штука. Из-за стратегии империи рушились, что уж говорить про нервную систему Жданова. Знаете, Катерина Валерьевна, я тут подумал… Вы ведь для него не просто помощница.       — На что бы вы не намекали, Роман Дмитриевич, прекратите немедленно, а то под локоток выставлю вон.       — Да я не в этом смысле! — оскорбился он, — я имею ввиду, вы его… стабилизатор! — выпалил Роман. — Его гироскоп в штормовом море бизнеса! Без вас он теряет ориентацию в пространстве. Начинает делать глупости, суетиться… Вот, например, сегодня. Ходит, вздыхает, смотрит на дверь вашей каморки, как Ленин на буржуазию. Мне кажется, он очень боится.       — Боится? Андрей Павлович? — хмыкнула Катя. — И чего же?       — Потерять такого незаменимого… сотрудника, — быстро нашелся Малиновский, хотя пауза перед словом «сотрудник» была красноречивее любых слов. — И просто замечательного человечка, который его понимает. Он ведь, по сути, существо ранимое. Под этой броней циничного капиталиста бьется трепетное сердце, которое очень переживает, если вдруг… обидело кого-то. По неосторожности. Или по глупости. Или по совету одного идиот… кхм, неважно…       — Роман Дмитриевич, — Катя отложила дырокол и посмотрела ему прямо в глаза. — Вы сейчас пытаетесь мне что-то сказать или просто тренируете красноречие перед советом директоров?       — Я? — Малиновский прижал руку к груди, изображая крайнюю степень оскорбленной невинности. — Помилуйте, Катенька! Я всего лишь скромный начальник отдела маркетинга, зашел поболтать с любимой коллегой и... её куклой.       — Ага, — скептически протянула Катя, скрестив руки на груди. — И поэтому вы сидите на моем столе в восемь утра и с пристрастием допрашиваете меня о моих отношениях с Андреем Павловичем?       — Допрашиваю? — Малиновский театрально прижал руку к сердцу. — Катюша, я не следователь, я — наблюдатель. Натуралист в дикой природе офиса. И если вы не дадите ему шанс, он же в Прагу полетит в таком состоянии, что перепутает контракт с меню в ресторане. Вы хотите, чтобы «Зималетто» начало поставлять кнедлики вместо тканей?       Катя не выдержала и тихо рассмеялась. Представить Жданова, закупающего кнедлики в промышленных масштабах, было слишком комично.       — Кнедлики — не самый худший вариант. Учитывая последние отчеты, может, это даже выведет нас в плюс.       — Вот! — Роман победно щелкнул пальцами. — Вот этот блеск в глазах я и хотел увидеть! Здоровый цинизм — залог успеха нашей компании. Катенька, сердце мое, сжальтесь над убогим и сирым. Он там сейчас дыру в полу протрет.       Катя не выдержала и фыркнула, пытаясь скрыть улыбку.       — Вы невозможны, Роман Дмитриевич.       — Знаю, — он гордо приосанился. — Это мое главное достоинство. Стабильность в своей невыносимости. Кстати, — он кивнул на куклу, сидящую рядом с дыроколом, — почему вы так гипнотизировали бедную Клаву? Она задолжала вам денег?       — Нет, — Катя вздохнула, крутя в руках карандаш. — Просто... иногда мне кажется, что она смотрит на меня с осуждением. Словно говорит: «Катя, ну вот, ты опять все испортила».       — А вы что-то испортили? — невинно поинтересовался Малиновский, разглядывая свой маникюр.       — Я... — она замялась. — Не знаю. Может быть. А может, я просто избежала катастрофы.       — Знаете, что я вам скажу, Катерина Валерьевна, — Роман наклонился к ней, понизив голос до заговорщического шепота, словно открывал государственную тайну. — Иногда то, что нам кажется катастрофой, на самом деле — просто сюжетный поворот. Спецэффекты. Дым рассеется, и окажется, что это был не взрыв, а фейерверк.       — Интересная философия, — Катя слабо улыбнулась. — Но в реальной жизни обычно после взрыва остаются руины.       — А кто сказал, что жизнь — это стройплощадка? — парировал он. — Жизнь — это джаз! Импровизация! Вы сыграли не ту ноту? Сделайте вид, что так и было задумано, и продолжайте играть. Главное — с невозмутимым лицом. Кстати, — он как бы невзначай глянул на часы. — Андрей скоро стартует в Прагу. Вы не хотите... ну, знаете, совершить ритуал прощания? Слезливо помахать платочком, пожелать попутного ветра?       — Я оставила все необходимые документы, включая билеты и бронь, у него на столе, — сухо ответила Катя, яростно кликая мышкой. — Думаю, этого вполне достаточно для успешного полета.       — По-моему, вы просто за что-то ужасно злитесь на него. — убежденно сказал вдруг Роман с видом эксперта.       Катя резко повернулась к нему, и ее глаза за стеклами очков сверкнули так, что Малиновский на секунду пожалел об отсутствии каски.       — Я не злюсь!       — Конечно-конечно, — он примирительно поднял ладони. — Вы само спокойствие. А Воропаев не мечтает о мировом господстве.       — Хорошо, — сдалась Катя, сдувая челку со лба. — Допустим, я немного... расстроена.       — Угу, — кивнул Роман. — Какое элегантное слово для состояния «я готова прибить его степлером, но воспитание не позволяет».       — Я не хочу его прибивать! — возмутилась она, но уголки губ предательски дрогнули. — Я просто считаю, что нам сейчас нужна дистанция. Профессиональная дистанция.       — Ага, — закивал Малиновский. — Примерно как от Земли до Марса. Чтобы даже в телескоп не разглядеть.       Катя не выдержала и снова рассмеялась, чувствуя, как напряжение немного отступает.       — Вы невыносимы, Роман Дмитриевич. Но... забавны. С вами сложно грустить.       — Я знаю, — он подмигнул ей. — Это мое второе главное достоинство. А знаете, какое третье?       — Боюсь представить, — Катя с любопытством подалась вперед. — Что же?       — Я знаю, что иногда людям стоит давать второй шанс. Даже если они ведут себя как идиоты, — голос Романа вдруг стал серьезным, хотя в глазах всё еще прыгали смешинки. — Особенно если эти идиоты искренне сожалеют и без своего «ценного сотрудника» чувствуют себя как без рук. И без головы.       — Вы так говорите, будто точно знаете, что произошло, — Катя подозрительно прищурилась.       — Я? — Роман изобразил крайнюю степень изумления, достойную «Оскара». — Что я могу знать? Я всего лишь философствую, опираясь на свои наблюдения за кофейной гущей. Это, кстати, мое четвертое достоинство — проницательность.       — А сколько у вас всего этих «главных достоинств»? — с иронией спросила Пушкарева.       — О, не счесть! — он широко развел руками. — Я как матрешка достоинств: открываешь одно, а там еще десять, и все прекрасные! Но сейчас речь не обо мне, а о вас и... о сохранении хрупкого баланса в нашей корпорации монстров.       — Роман Дмитриевич, — Катя тепло улыбнулась, — я ценю вашу заботу. И вашу матрешку. Но, правда, мы разберемся. Все в порядке.       — Конечно, разберетесь! — с готовностью согласился Малиновский, легко пружиня со стола. В его голосе вдруг пропали ехидные нотки, уступив место чему-то неожиданно теплому. — Вы же взрослые, разумные люди. Ну, по крайней мере, вы, Катенька, — точно. Насчет Жданова у меня периодически возникают сомнения, особенно когда дело касается инстинкта самосохранения... Но в одном я уверен железно: он действительно вами дорожит. И поверьте мне, старому цинику, — не только как лучшей в мире помощницей, которая прикрывает его тылы.       С этими словами он направился к выходу, насвистывая какую-то легкую мелодию. Уже взявшись за ручку двери, он притормозил и обернулся через плечо.       — И, Катерина Валерьевна... Не судите его слишком строго. Все мы иногда делаем феерические глупости. Особенно когда кровь от головы отливает к... к сердцу, — он послал ей воздушный поцелуй и исчез в проеме, а Катя покачала головой. — Шут гороховый, — прошептала она с теплотой, чувствуя, как напряжение последних суток наконец начинает отступать.       Еще с минуту она гипнотизировала закрытую дверь, пытаясь переварить этот странный коктейль из шуток и откровений. «Не только как лучшей в мире помощницей...» — эхом отдалось в голове. Господи, этот болтун мертвого уговорит встать и пойти пожить еще лет пятнадцать!       Она медленно выдохнула и перевела взгляд на своего единственного молчаливого собеседника, сидевшего на краю стола.       — Ну что, Клава? — тихо спросила она, поправляя кукле сбившийся берет. — Как думаешь, стоит дать ему второй шанс? Или Малиновский просто заговаривал мне зубы?       Кукла, как обычно, хранила партизанское молчание, но Кате показалось, что в ее пластмассовых глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. А может, ей просто очень хотелось в это верить.