Дна нет, а верх запаян

      Пятница, девятое декабря, встретила Москву колючим снегом и серым небом. В офисе «Зималетто» было тепло, но атмосфера стояла наэлектризованная — по крайней мере, в той части, где находился президентский кабинет. Андрея Павловича не было, и Шурочка, воспользовавшись отсутствием «строгого папы», тут же передислоцировалась со своего поста в каморку к Кате. Она уселась на край стола, болтая ногой, и, пока Пушкарева пыталась сосредоточиться на мониторе, начала «допрос с пристрастием».       — Кать, ну ты скажи, а? — Шура хитро прищурилась, вертя в руках степлер. — Я вчера прям обалдела. Вы с Малиновским так смотрелись… Ну, гармонично, что ли. Он тебе пальто подает, ты ему улыбаешься. И в ресторане вы так сидели, прям как… ну, как близкие люди.       — Шура, мы просто ужинали, — не отрывая взгляда от таблиц, монотонно ответила Катя. — И что у вас, у всяк сюда входящего, за любовь сидеть на моем столе?       — Просто ужинали?       — Роман Дмитриевич проявил благородство и накормил голодных сотрудников.       — Да ладно тебе «благородство»! — фыркнула Кривенцова. — Малиновский и благородство — это как я и высшая математика. Встречаемся редко. Тут что-то другое. Вы давно так… сдружились? Он на тебя вчера смотрел, как будто ты не Катя Пушкарева, а… ну не знаю, королева бензоколонки, только в хорошем смысле!       Катя почувствовала, как начинают гореть уши. Шура подбиралась слишком близко.       — Мы коллеги. У нас общее дело. Спасение компании сближает, знаешь ли.       — Какое спасение? — тут же насторожилась Шура.       Катя поняла, что сболтнула лишнего, и решила действовать радикально. Пока Кривенцова набирала воздух для нового вопроса, Пушкарева быстро открыла почту и набила короткое сообщение: «Роман Дмитриевич, SOS. Если вы потеряли свою секретаршу, то найдете у меня на столе. Она меня допрашивает. Спасайте, иначе я сдамся и скажу, что мы планируем захват мира». Отправить. Буквально через минуту зазвонил телефон. Шура вздрогнула.       — Зималетто, приемная господина Жданова. Да, здесь… — она перевела взгляд на Шуру. — Это тебя.       — Алло? Да, Роман Дмитриич! Я? Я тут… я бумагу для принтера у Кати брала! Да, бегу! Какой отчет? А, тот самый… Сейчас найду!       Шура вихрем унеслась на рабочее место, а Катя с облегчением выдохнула. Через десять минут зазвонил её мобильный.       — Катерина! — голос Коли Зорькина в трубке звучал так звонко, что Кате показалось, будто он стоит рядом. — Есть контакт! Деньги упали! Я вижу поступление. Всё, мы в дамках! Можно выдыхать, хотя я, кажется, разучился это делать.        — Спасибо, Колечка! — Катя сжала телефон так, что побелели костяшки. — Ты чудо. Я сейчас же скажу Роману.        Она положила трубку, поправила воротник элегантного черного платья, глубоко вздохнула и решительно направилась в кабинет вице-президента. Малиновский мерил шагами ламинат. Увидев Катю, он замер с немым вопросом в глазах.       — Пришли, — выдохнула она. — Вся сумма на счете. Все хорошо.       Роман на секунду закрыл глаза, картинно возвел руки к потолку и прошептал:        — Есть… Аллилуйя! Святой Франклин, спасибо тебе! - Он тут же коршуном метнулся к телефону:       — Шура! Срочно такси в Шереметьево. Да, «бизнес», я хочу вытянуть ноги! И звони в авиакассу, пусть выписывают билет. Я улетаю!       Бросив трубку, он схватил свой портфель, запихнул туда ноутбук, едва не прищемив провода, и начал лихорадочно наматывать шарф.       — Так, Катя, — он обернулся к ней, сверкая глазами. — Я полетел. Буду третьим лишним в нашей пражской мелодраме. Жданов будет страдать по вам, Кира будет страдать по Жданову, а я буду страдать по чешскому пиву и чешкам. Идеальный уикенд.       — Удачного полета, Роман Дмитриевич. Передавайте Андрею Павловичу… привет, — она слабо улыбнулась.       Малиновский уже взялся за ручку двери, но вдруг резко затормозил, словно вспомнил что-то важное. Он развернулся на каблуках и внимательно посмотрел на Катю.       — Стоп. Я же чуть не забыл самое главное, — он щелкнул пальцами. — Одиннадцатое число. Воскресенье.       Катя удивленно моргнула за стеклами очков.       — Что одиннадцатое?       — День рождения у вас, Катя. У главного стратега «Никамоды». Вы думали, я забыл? У меня профессиональная память на цифры, особенно на те, от которых зависит моя жизнь.       — Я не думала, что вы помните… — смутилась она.       — Я помню пин-код своей первой карты, размер ноги Мисс Тверь-98 и ваш день рождения, — усмехнулся Роман, подходя к ней ближе. — Двадцать четыре, верно?       Катя кивнула.       — Кошмар, — покачал головой Малиновский с притворной скорбью. — Почти четверть века. Стареете, Пушкарева. Еще немного — и начнете ворчать на молодежь, вязать носки и требовать тонометр вместо кофе. Смотрите, морщинки от мудрости уже появляются!       Катя невольно рассмеялась:       — Я постараюсь держаться, Роман Дмитриевич. Тонометр пока подождет.       — Вот и отлично. А теперь слушайте приказ вице-президента, — он вдруг стал серьезным, хотя в глазах плясали веселые искорки. — В это воскресенье никаких таблиц. Никаких отчетов и документов. Если я узнаю, что вы провели свой день в обнимку с балансом — уволю без выходного пособия. Понятно? Сходите куда-нибудь. Выпейте вина, в конце концов. Вы теперь у нас дама светская, в «Ришелье» осьминогов ели. Соответствуйте статусу!       — Я обещаю, — кивнула она. — Никаких балансов.       — Ну, подарок я вам уже подарил, Клава не даст соврать… — он вдруг шагнул к ней, положил руки ей на плечи и тепло, крепко поцеловал в щеку. — С наступающим, Катя. Будьте счастливы.       Пушкарева замерла. От него пахло дорогим парфюмом и табаком. Это было так… по-человечески.       В дверях возникла рыжая голова:       — Роман Дмитрич! Такси приехало! Счетчик тикает!       — Всё! — Малиновский отпустил Катю, подмигнул ей и, подхватив портфель, устремился к выходу. — Бегу! Катя, за главную! Если что — звоните, пишите, шлите голубей! Чао-какао!       Дверь за ним захлопнулась, отрезав шум и суету. Катя осталась стоять посреди огромного кабинета одна. Щека все еще горела от его поцелуя. В ушах звучал его веселый голос: «Стареете, Пушкарева». Она медленно развернулась и на ватных ногах побрела к себе. Там было тихо и темно. Гудел системный блок, мигал курсор на мониторе. Она опустилась на свой стул, сняла очки и положила их на стол. А потом закрыла лицо руками.       Слезы хлынули внезапно, как летний ливень. Она не плакала от горя. И не от радости. Она просто рыдала навзрыд, содрогаясь всем телом. Это выходило напряжение последних недель. Бессонные ночи с отчетами, страх перед банком, бесконечное вранье совету директоров, игра в «Никамоду», необходимость быть сильной. А еще… Андрей, который сейчас где-то далеко, с Кирой. И Роман, который вдруг оказался живым человеком.       Ее нервная система, натянутая как струна, наконец лопнула, требуя разрядки. И она плакала упоенно, уткнувшись в ладони, позволяя себе быть просто Катей, которой в это воскресенье исполнится всего лишь двадцать четыре года.       Телефонный звонок разрезал тишину каморки, как сирена воздушной тревоги. Катя вздрогнула, поспешно вытирая мокрые щеки ладонями. На экране высветилось: «Жданов». Сердце предательски екнуло и ухнуло куда-то вниз. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь вернуть голосу твердость, поправила очки, хотя ее никто не видел, и нажала «ответить».       — Слушаю, Андрей Павлович.       — Катя… — его голос был низким, чуть хрипловатым, и от этого звука у нее внутри все сжалось. — Как ты там? Как обстановка на фронте?       — Все в порядке, — она старалась говорить по-деловому сухо, глядя в стену перед собой. — Деньги поступили на счет пять минут назад. Роман Дмитриевич уже уехал в аэропорт, такси я проконтролировала. Билет подтвержден. Так что… операция прошла успешно.       В трубке повисла пауза. Катя слышала его дыхание и далекий гул — видимо, он вышел на улицу или в холл отеля.       — Я рад, — наконец произнес он, но совсем без радости. — Правда, Кать, вы молодцы. Но я звоню не поэтому.       — А почему? По поводу поставок?       — Нет. Я просто… соскучился, — выдохнул он. Слова прозвучали тихо, почти интимно. — Безумно соскучился, Кать. Мне здесь тошно без тебя. Эти пражские крыши, туристы, глинтвейн… все не то.       Катя зажмурилась. Еще пару месяцев назад она отдала бы все за эти слова. Сейчас они причиняли физическую боль.       — Вы сейчас где находитесь, Андрей Павлович? — спросила она неестественно ровным голосом. — В коридоре? Или вышли покурить, пока Кира Юрьевна выбирает сувениры? Вы спрятались от нее, чтобы сказать мне это?       — Катя, ну зачем ты так? — в его голосе проскользнули нотки раздражения. — Я звоню тебе, потому что хочу услышать твой голос, а ты опять включаешь «ежика».       — Я не включаю ежика. Я включаю здравый смысл, — она набрала в грудь воздуха, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимающие трубку. — Андрей, послушайте… Давайте не будем. Пожалуйста. Я хочу… я очень хочу, чтобы мы остались добрыми коллегами. Друзьями. Надежными партнерами. Ситуация и так сложнее некуда, мы ходим по лезвию ножа с этой фирмой, с отчетами… Не нужно усложнять еще и личным.       — Коллегами? — переспросил он, и тон его стал жестче. — Друзьями? После всего, что было? Катя, ты себя слышишь? Ты что, решила все перечеркнуть?       — Я решила сохранить остатки самоуважения, — тихо, но твердо сказала она.       — Или дело в другом? — Жданов вдруг перешел в наступление. Голос стал вкрадчивым, с ноткой ревности. — Может, у тебя кто-то появился? А, Кать? Пока я тут решаю проблемы, ты там времени не теряешь? Кто это? Зорькин твой гениальный? Или, может, ты с Романом вчера не просто так осталась? Вы себе кого-то нашли, Екатерина Валерьевна?       Этот вопрос ударил ее больнее пощечины. Обида, горькая и жгучая, подступила к горлу. Он действительно ничего не понимает. Он думает, что она — как переходящий вымпел.       — Знаете что, Андрей Павлович, — ледяным тоном произнесла она. — Ко мне только что пришли партнеры из «Техноколора». Я не могу больше говорить. Ждите Романа Дмитриевича. До свидания.       Она нажала «отбой» прежде, чем он успел ответить, и отшвырнула телефон на стол, словно он был раскаленным.

***

      Прага встретила Малиновского рождественской иллюминацией и пронизывающим ветром. Добравшись до отеля и бросив вещи, он сразу направился в лобби-бар, где его ждал Жданов. Андрей сидел за столиком, мрачно гипнотизируя бокал с виски. Выглядел он так, словно не в сказочной Европе находился, а в тюремной камере.       — Здорово, бродяга! — Роман с размаху хлопнул друга по плечу, плюхаясь в соседнее кресло. — Ну что, принимай подкрепление! Деньги у нас, Зорькин — гений, хоть и зануда, Катька — золото, а я — просто красавец. Чего кислый такой? Кира затаскала по распродажам?       Жданов дернул плечом, но улыбнулся — криво и устало.       — Привет, Ромка. С приездом. Да нет, с Кирой… нормально. Тут другое. Он пододвинул к Малиновскому папку с документами.       — Собственник помещений, пан Новак, воду мутит. Хочет поднять аренду под магазины. Немного, процентов на семь, но все-таки.       — С чего вдруг? — Роман тут же подобрался, переключаясь в рабочий режим. — У нас же предварительный договор был.       — Ссылается на курс кроны, инфляцию, предстоящие праздники… — Андрей поморщился. — Но мне кажется, просто пронюхал, что мы иностранцы, спешим открыться к сезону, и решил содрать лишнего. Думает, никуда не денемся.       Малиновский пробежал глазами по тексту договора, хмыкнул и захлопнул папку. В его глазах горел азартный огонь человека, который чувствовал себя всемогущим.       — Ой, Андрюха, не смеши мои подковы, — он небрежно махнул рукой. — Пан Новак хочет на семь процентов больше? Да пусть хочет.       — Ром, это расходы. У нас бюджет не резиновый.       — Спокойно! — Малиновский откинулся в кресле и щелкнул пальцами, подзывая официанта. — Ты забыл, откуда я прилетел? Мне после вчерашнего приключения море по колено. — Он хищно улыбнулся: — Разберемся мы с твоим Новаком. Я ему такой курс кроны нарисую — он нам еще скидку сделает за красивые глаза. Заказывай пиво, президент. Самое время расслабиться. Основную задницу мы в Москве прикрыли, а здесь — так, легкая разминка.       — Ну что, планы у нас такие, — Андрей наконец оторвался от бокала и постучал пальцем по графику. — Помещения мы с Кирой, пока ты геройствовал в Москве, объездили. Два варианта отличные, один так себе. Новак, этот жук, готов встречаться только в понедельник утром. Так что выходные у нас, по сути, свободны.       — Свободны? — Роман расплылся в улыбке, откидываясь на спинку кожаного кресла. — Музыка для моих ушей! Значит, у меня есть два дня на изучение архитектуры… и местных красавиц.       — У тебя — да, — буркнул Жданов. — А Кира настроена решительно. Она хочет «романтический уикенд». Только мы вдвоем, прогулки по Карлову мосту, ужин при свечах и никакой работы.       — О, — протянул Малиновский понимающе. — Ну, тут я пас. Быть пятой собачьей ногой в вашей семейной идиллии я не собираюсь. У меня своя культурная программа: пивоварни Старого города. Так что развлекай невесту, Андрюха. Дело святое.       Роман потянулся за меню, но вдруг замер, внимательно вглядываясь в лицо друга. Жданов сидел, уставившись в одну точку, и вид у него был такой, словно его только что приговорили к каторге, а не к выходным с красивой женщиной в одной из самых романтичных столиц Европы.       — Эй, президент, — Малиновский слегка пнул его ботинком под столом. — Ты чего не весел, что головушку повесил? Неужели перспектива провести два дня с родной невестой вызывает у тебя такую скорбь?       Жданов дернул головой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и залпом допил виски.       — Нет, Ром. Дело не в Кире. Я Кате звонил.       Малиновский перестал улыбаться и насторожился:       — И? Что случилось? Деньги не дошли? Зорькин сбежал с кассой в Мексику?       — Деньги дошли, — мрачно отозвался Андрей, вертя пустой бокал в руках. — Только вот Катя… Она мне заявила, что мы должны остаться друзьями. «Добрыми коллегами», представляешь? Холодно так, официально. Я ей говорю, что соскучился, а она меня отшивает, — он с грохотом поставил стакан на стол. — Ты был прав, Ромка. Насчет Зорькина прав был, черт бы его побрал. Я только за порог — он ее уже, похоже, окрутил. Стоило мне уехать, как у нее голос изменился. «Партнеры пришли», говорит. И трубку бросает.       Малиновский выдохнул и, к удивлению Жданова, рассмеялся — легко и расслабленно.       — Ой, Андрюха… У страха глаза велики, а у ревности — еще и косые. Спокойно. Дыши глубже. Мы погорячились. Я с этим твоим «страшным конкурентом» Зорькиным вчера полдня на телефоне висел.       Жданов тут же подался вперед, впиваясь взглядом в друга:        — И что? Ты его слышал? Какой он? Наглый? Уверенный? Что он говорил про Катю?       — Да какой там наглый, — фыркнул Роман, наливая себе пива. — Обычный пацан. Голос дрожит, когда про миллионы речь заходит. Зануда страшный, все проводки по три раза перепроверяет. Мы с ним пока акты сверяли, я чуть не уснул. Так что мы с тобой перебдели. Этот парень — финансовый червь, бухгалтер до мозга костей. Ест почти просроченные пельмени и боится лишний раз вздохнуть. У него в голове дебет с кредитом, а не схемы по соблазнению секретарш. Для него Катя — это друг детства и начальник. Он на нее молится, но как на икону, а не как на женщину.       Андрей некоторое время молчал, переваривая информацию. Картинка рокового соблазнителя Зорькина, рушащего его планы, начала трещать по швам, сталкиваясь с образом поедателя акционных пельменей.       — Но почему она тогда так со мной? — уже тише спросил он. — «Останемся друзьями»…       — А ты чего хотел? — Роман развел руками. — Девочка устала. Мы ее загнали. Она сейчас получила передышку, деньги пришли, я уехал, ты далеко. Она просто хочет выдохнуть.       Малиновский наклонился ближе и понизил голос, говоря уже серьезно и доверительно:       — Правда. Мы можем расслабиться насчет Пушкаревой и ее друга. Серьезно. Если Катюшка хочет только дружить — так не вижу проблемы. Андрюх, подумай головой. Не об этом ли ты мечтал последние месяцы?       Жданов поднял на него тяжелый взгляд.       — О чем?       — О том, чтобы этот кошмар закончился. Врать больше не надо. Не надо притворяться, не надо разрываться между ней и Кирой. С Кирой проблем будет меньше, она успокоится, если ты перестанешь задерживаться на «совещаниях». Компания спасена, Катя лояльна и работает как вол, Зорькин — безопасный ботаник. Если она предлагает дружбу — бери и радуйся. Это же идеальный расклад! Ты получаешь преданного союзника и свободу от обязательств играть в любовь. Разве нет?       Жданов молчал, глядя в темное окно, где отражались огни Праги. Логика Малиновского была железной. Это действительно был идеальный выход. Безопасный. Удобный. Только вот почему-то от мысли, что Катя больше не будет смотреть на него влюбленными глазами, а станет просто «добрым коллегой», внутри скребло так противно и тоскливо, словно он потерял что-то куда более важное, чем просто пешку в игре.       — Да так-то оно так, Ром... — Андрей сжал стакан так, что побелели костяшки пальцев. Он смотрел не на друга, а куда-то сквозь столешницу. — Только вот выть хочется. На луну. Или просто в подушку, как истеричке. Тошно мне от этой «свободы».       Малиновский застыл с кружкой у рта. Медленно, очень осторожно поставил ее обратно на бирдекель. В его вечно смеющихся глазах мелькнула тревога, смешанная с недоверием. Он помолчал пару секунд, изучая лицо друга, словно искал там следы какой-то болезни.       — Жданчик... ну ты чего? — он понизил голос, наклоняясь через стол, чтобы их не услышали туристы за соседним столиком. — Ты что... запал на Катюшу? По-настоящему? Не по плану, не ради дела?       Андрей резко вскинул голову. В его глазах плескалась такая гремучая смесь тоски, ярости и бессилия, что Роману стало не по себе.       — Да. Да, черт возьми, твою мать, я запал на нее! — процедил Жданов яростным шепотом. — Запал так, как не западал ни на кого другого. Никогда. Ни на моделей этих длинноногих, ни на... — он запнулся, не решившись произнести имя невесты. — Я как пацан, Рома. Я голос ее слышу — и меня трясет. Она говорит «друзья» — а меня будто наизнанку выворачивает. Доволен?!       Малиновский слушал эту исповедь, и вдруг почувствовал странный, холодный укол где-то в солнечном сплетении. Словно ледяная игла кольнула сердце. Это было... неприятно. Неожиданно гадко. Почему-то слова Андрея о «неземной любви» к Кате вызвали у него не сочувствие, и даже не привычный циничный смех, а глухое раздражение. Перед глазами вдруг всплыла картина: Катя у него в кабинете, смущенная, теплая, пахнущая чем-то уютным, и его руки на ее плечах. «Будьте счастливы, Катя».       «Стоп, — одернул он себя мысленно. — Малиновский, ты-то куда? Бред. Просто устал, перелет, нервы».       Он решил не анализировать это чувство. Загнал его поглубже и уже открыл рот, чтобы отпустить какую-нибудь скабрезную шутку, как их прервал звонкий цокот каблуков.       — Мальчики! Ну вы где застряли?       К их столику подплыла Кира. Она выглядела безупречно: стильное пальто, идеальная укладка, сияющая улыбка.       — Андрюша, поехали! — она властно, но ласково взяла Жданова под локоть. — Такси уже ждет. Мы же хотели успеть на Староместскую площадь, а потом поужинать. Ты обещал мне сказку!       Жданов на секунду прикрыл глаза, словно переключая тумблер внутри себя, потом натянул на лицо дежурную улыбку и начал подниматься. Он хотел что-то еще сказать другу, как-то сгладить свой эмоциональный срыв, но Роман его опередил. Малиновский вскочил первым, демонстративно отряхивая пиджак.       — Кира Юрьевна, забирай своего жениха! Он полностью в твоем распоряжении, вымыт, выбрит и, надеюсь, платежеспособен. А я пас.       — Рома, ты не с нами? — вежливо, но с явным облегчением уточнила Кира.       — Боже упаси! — Роман картинно замахал руками. — Я пойду напьюсь вкусного чешского пива, найду самую жирную рульку в этом городе и съем ее в одиночку, урча от удовольствия. А потом... В общем, если утром вас ресепшен спросит, что за длинноногая нимфа заходила в номер к вашему коллеге, скажите, что это моя двоюродная сестра из Брно.       Он подмигнул Кире, которая только покачала головой, привыкшая к его выходкам. Андрей открыл было рот:       — Ром, подожди, я хотел...       — Все-все, не смею задерживать! — перебил его Малиновский, громко рассмеялся и, развернувшись на каблуках, быстро зашагал к выходу из бара, даже не оглянувшись.       Смех оборвался, как только он вышел в холл. Он сунул руки в карманы и мрачно уставился в пол. «Запал он... придурок, блин.»