Дна нет, а верх запаян

      А потом командировка кончилась. Москва встретила возвращенцев пушистым декабрьским снегопадом, который превратил город в новогоднюю сказку, но оценить красоту момента никто не успел. Делегация «Зималетто» ворвалась в офис не как победители-триумфаторы, а как группа эвакуации при пожаре. Не успели они толком стряхнуть снег с дорогих пальто, не успела Вика принести кофе, чтобы они хоть немного пришли в себя с дороги, а Катя — даже просто встать из-за стола, робко улыбнуться и спросить «Как долетели?», как начался сущий хаос.       Жданов, у которого, казалось, включился невидимый пропеллер в одном месте, пронесся мимо своего стола петлей, на ходу рявкнув: «Катерина Валерьевна, к нам с Романом в конференц-зал, срочно! Совещание через минуту!». Вид у него был такой, будто он собирался не итоги командировки подводить, а объявлять войну соседней галактике. Андрей расхаживал вдоль стола, энергично жестикулируя. Катя сидела на краешке стула с блокнотом, стараясь успевать за полетом мысли шефа, а Малиновский, бледный и какой-то помятый, пытался слиться с кожаной обивкой дивана.       — И так, — Андрей резко развернулся на каблуках. — Расклад такой. Поездка вышла... нервной, но результат есть. И чтобы закрепить успех, нам нужен финальный аккорд. Громкий. Мощный.       — Оркестр закажем? — вяло поинтересовался Роман, изучая носки своих туфель.       — Лучше. Кира проявила инициативу, — Андрей сделал многозначительную паузу. — Она пригласила наших чешских партнеров в Москву. На показ новогодней коллекции.       В кабинете повисла тишина. Малиновский дернулся, как будто сел на кнопку.       — Зачем? — выдавил он, и голос его предательски дрогнул.       — Затем, Рома! — Андрей подошел к графикам на доске. — Ядвига намекнула, что у нее есть выходы на немецкий ритейл. Если мы им понравимся здесь, если покажем уровень, сервис, масштаб... Следующий шаг — Берлин! Мюнхен! Вся Европа будет носить «Зималетто»!       — Андрей... — Роман сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Это плохая идея. Очень плохая. Зачем им Москва? Холодно, пробки, медведи... Пусть сидят в своей Праге, пьют пиво.       Жданов удивленно посмотрел на друга, затем усмехнулся и сел на край стола, скрестив руки на груди.       — Малиновский, я тебя не узнаю. Ты чего так дергаешься? Отдуваться-то мне, как президенту. Это мне перед ними плясать, бюджеты согласовывать и Кире объяснять, почему мы не можем поселить их в Кремле. А твоя задача — просто присутствовать и улыбаться.       — Улыбаться... — эхом повторил Роман, нервно поправляя ворот рубашки, который, казалось, снова душил его.       — Да, Рома, улыбаться! — Андрей начал закипать, вспомнив пражское фиаско. — А то в прошлый раз ты выглядел так, будто тебя ведут на расстрел. Кстати, что это было? Ты же в отеле храбрился, обещал «очаровать старушку», клялся, что она растает. А в итоге? Двух слов связать не мог! «Семь процентов — это справедливо»... Тьфу! Великий переговорщик!       Катя робко подняла глаза от блокнота:       — Андрей Палыч, может, Роман Дмитриевич просто плохо себя чувствовал? Акклиматизация...       — Ага, акклиматизация совести, — фыркнул Жданов. — В общем так. Кира с Ядвигой нашли общий язык. Удивительно, но факт. Видимо, хищники чувствуют друг друга. Они полчаса обсуждали, что современные мужчины — это слабый пол.       Роман истерически хохотнул, вытирая испарину со лба.       — Ну конечно! Я так и знал! Спелись, голубушки. Рыбак рыбака... Точнее, тираннозавр тираннозавра.       — Рома! — Андрей нахмурился. — Выбирай выражения. Речь, всё-таки идет о наших партнерах.       — Да я просто констатирую факт! — Малиновский вскочил и начал нервно мерить шагами кабинет. — Бедный Новак. И бедный я... то есть, мы все. Слушай, Жданов, может, ты меня в командировку отправишь? Срочную? В Сыктывкар? Я готов лично продавать там купальники оленеводам. Только бы не этот... прием.       — Никакого Сыктывкара, — жестко отрезал Андрей. — Ты вице-президент. Ты должен быть здесь, в первом ряду. Катя, запишите: отель «Метрополь», лучший люкс. Культурная программа, рестораны... Все должно быть идеально.       Пушкарева быстро застрочила в блокноте. Малиновский остановился посреди кабинета. Вид у него был обреченный. Он понимал, что бежать некуда.       — Ладно, — выдохнул он. — Допустим. Но скажи мне, друг мой сердечный... Когда? Когда именно пани «Гестапо» и ее верный оруженосец с усами планируют нас осчастливить? У меня есть хотя бы неделя, чтобы придумать себе смертельную болезнь?       Жданов злорадно улыбнулся, глядя на часы:       — Болезнь придумать не успеешь, Рома. Завтра. Совещание схлопнулось так же внезапно, как и началось. Роман, буркнув что-то нечленораздельное, испарился из кабинета президента с такой скоростью, будто за ним уже гналась инквизиция во главе с Ядвигой. Катя вернулась в свою каморку. Работа привычно взяла её в оборот: пальцы летали по клавиатуре, телефонная трубка приросла к уху.       — Алло, «Метрополь»? Добрый день, это помощник президента «Зималетто»... Да, нам нужен лучший люкс. Вид на Театральную площадь, разумеется. Завтрашний заезд. Фамилия гостей — Влчковы.       Она действовала на автомате: забронировала отель, перепроверила, не изменились ли реквизиты в договоре аренды, составила для Андрея жесткий график платежей, чтобы выкроить средства на «представительские расходы». Цифры сходились, документы были в порядке, но внутри Кати что-то настойчиво скреблось. Не давала покоя картинка: всегда цветущий, лоснящийся, самоуверенный Малиновский сегодня выглядел как человек, которому сообщили страшный диагноз. Или не диагноз, а приговор.       Взяв папку с готовым графиком, она глубоко вздохнула и пошла в кабинет шефа. Андрей стоял у окна, глядя на снегопад. Услышав шаги, он резко обернулся. В его глазах читалась какая-то лихорадочная решимость.       — Андрей Павлович, вот график платежей и подтверждение брони в «Метрополе», — начала Катя деловым тоном, протягивая папку. — Там нужно подписать...       Жданов даже не взглянул на документы. Он в два шага преодолел расстояние между ними и крепко взял её за свободную руку. Катя вздрогнула, попыталась мягко высвободиться, но он не отпустил.       — Катя, подождите. К черту график. Мы должны поговорить.       — Андрей Павлович, сейчас не время, у нас гости завтра... — попыталась она вернуть разговор в рабочее русло.       — Время, Катя! — перебил он горячо, заглядывая ей в глаза. — Прошло три дня. Три дня с тех пор, как вы сказали мне это ужасное «давайте останемся друзьями». Вы хоть понимаете, что вы со мной сделали?       Он понизил голос до драматического шепота, того самого, который обычно действовал безотказно:       — Я места себе не нахожу. В Праге я думал только о вас. Я есть перестал, кусок в горло не лезет. Спать перестал — только закрою глаза, вижу ваш взгляд... Пить начал! Рома подтвердит, я виски глушил как воду, чтобы хоть немного заглушить эту тоску. Катя, вы меня убиваете своим холодом.       Катя смотрела на него, но взгляд её был расфокусированным. Она слышала слова — привычные, страстные, те самые, от которых раньше сердце делало кульбит, — но сейчас они пролетали мимо, не задевая струн души. В голове крутилась другая мысль.       — Андрей Павлович, — вдруг перебила она его на полуслове, совершенно невпопад. — А что там в Праге за женщина?       Жданов прочистил горло. — Какая женщина? Катя, вы... Вы меня ревнуете? Нет там никого!       — Да нет же, — Катя нахмурилась, глядя сквозь него. — Я имею ввиду… Партнерша наша. Из-за которой Малиновский как на иголках.       Андрей опешил. Он разжал пальцы, выпуская её руку, и провел ладонью по лицу.       — В смысле? Вы сейчас серьезно? Я вам тут душу выворачиваю, а вы про Ядвигу?       — Ну правда, — настойчиво продолжала Катя, в голосе появились тревожные нотки. — Вы разве не заметили? Роман Дмитриевич был бледный как полотно. Он никогда таким не был, даже когда мы... ну, когда у нас были самые большие проблемы. Что там произошло?       — Да причем тут Малиновский?! — вспылил Жданов. — Рома как Рома! Все как обычно. Ну, перенервничал. Ну, испугался. Я же говорил: Ядвига — женщина с характером, танк в юбке. А наш Ромка теряется при виде сильных дам, которые не ведутся на его дешёвые подкаты. Впрочем, вы слышали, что они там с Кирой обсуждали про «слабый пол». Он просто уязвлен в своем мужском самолюбии, вот и всё! Но это не важно, Катя! Важно то, что происходит между нами. Я не могу поверить, что вы хотите перечеркнуть всё, что было... Катя смотрела на шефа, и в её глазах сквозило странное отсутствие.       — Ага... — произнесла она отсутствующим голосом, словно соглашаясь с чем-то своим.       — Что «ага»? Катя, вы меня слышите? — Андрей снова потянулся к ней.       Но Катя уже вытащила руку, которую он снова попытался перехватить, механически положила папку на край стола и развернулась к двери.       — Извините, Андрей Павлович. Мне нужно... уточнить кое-что.       — Катя! Постойте! — крикнул ей вслед Жданов, но она уже вышла.       Ноги сами понесли её не обратно в каморку, а налево по коридору. К кабинету вице-президента. Ей нужно было увидеть Романа. Прямо сейчас. Катя постучала в дверь кабинета Малиновского и, не дожидаясь ответа, скользнула внутрь. Роман Дмитриевич был занят делом государственной важности: он стоял перед зеркалом и с видом сапера, обезвреживающего мину, рассматривал седой волос у себя на виске. На столе сиротливо стоял стакан с водой, от которого на весь кабинет разило валерьянкой так, что казалось, сейчас в окно начнут ломиться все окрестные коты.       — О, Пушкарева, — Роман дернулся, быстро пригладил волосы и развернулся к ней. — Вы пришли проверить, не повесился ли я на галстуке? Рано. Я еще не выбрал подходящий бренд. «Армяни» жмет, а «Версаче» жалко портить.       — Я пришла узнать, как вы, — Катя осторожно прикрыла за собой дверь и подошла ближе, стараясь не дышать парами успокоительного. — Вы в кабинете Андрея Павловича выглядели так, будто увидели привидение.       — Привидение? — Роман нервно хохотнул и плеснул себе еще «коктейля». — Катенька, привидения — это милые создания в простынях. Они гремят цепями и никому не мешают. А то, что надвигается на нас — это стихийное бедствие с идеальной укладкой и чешским акцентом.       — Ядвига? — уточнила Катя, внимательно глядя на него поверх очков. — Роман Дмитриевич, я же вижу. Вы не просто нервничаете из-за контракта. Тут что-то личное. Она вас чем-то обидела? Или, может... вы знакомы с ней ближе, чем говорите?       Малиновский замер со стаканом у рта. Глаза его сузились.       — Так, стоп, — он поставил стакан на стол с громким стуком. — Пушкарева, я всегда восхищался вашей проницательностью. Но! — Он поднял указательный палец вверх, назидательно покачивая им: — Есть вещи, и есть места, куда твоему любопытному, хоть и, безусловно, очаровательному носу, соваться не следует. Для его же сохранности. Это минное поле, друг мой. А ты без каски.       Катя помолчала, переваривая отповедь, потом понимающе кивнула.       — Я поняла, Роман Дмитриевич. Лезть не буду. Просто... — она замялась, теребя пуговицу на жилетке. — Если захотите, вы можете поделиться. Правда. Мы же с вами... ну, неплохая банда. Вместе может что-нибудь придумаем. Я на вашей стороне.       Роман посмотрел на нее. Сначала с удивлением, потом с какой-то странной смесью жалости и раздражения. Слово «банда» почему-то сработало как детонатор.       — На моей стороне? — переспросил он тихо, а потом вдруг взорвался, всплеснув руками. — Пушкарева, ты себя слышишь? «Вместе придумаем»! Да что ты можешь придумать?!       Он начал наступать на нее, и Кате пришлось попятиться к двери.       — Ты пойми, Катя, даже если тебе вставить чип от суперкомпьютера и сделать еще в тысячу раз умнее, — хотя, казалось бы, куда уже, — ты все равно не поймешь и толики того, что происходит! Это тебе не Жданова от моделей отмазывать!       — Но я просто хотела... — попыталась она вставить слово,       — Не надо хотеть! — рявкнул Малиновский, и лицо его пошло красными пятнами. — Занимайся своими делами! Иди, считай свои цифры, вари кофе, спасай своего драгоценного, любимого шефа от депрессии! А ко мне в душу не лезь! Вон из моего кабинета!       Катя, ошарашенная такой вспышкой, вжалась в дверь, судорожно нащупывая ручку за спиной. Её глаза за стеклами очков расширились от ужаса. И тут, в ту самую секунду, когда она уже готова была выскочить в коридор, Роман вдруг замер. Его лицо, только что перекошенное гневом, мгновенно разгладилось, а губы растянулись в широкой, почти голливудской улыбке. Он громко, раскатисто расхохотался, хлопнув себя ладонью по колену.       — Ой, не могу... Катя! — простонал он сквозь смех. — Вы бы видели сейчас свое лицо! Это же шедевр экспрессионизма! «Девочка с персиками», только вместо персиков — панический страх!       Катя застыла, не убирая руки с дверной ручки. Сердце все еще колотилось где-то в горле.       — Роман Дмитриевич?.. — осторожно спросила она.       — Представляете, если бы я был таким драматичным на самом деле? — Малиновский театрально смахнул несуществующую слезу умиления. — А ведь получается! Мне все проще и проще вживаться в роль Жданова. Видимо, воздушно-капельным путем передается. Истерика, пафос, «вон из моего кабинета»... Даже вы, Катенька, человек, который знает нас как облупленных, мне на секунду поверили! Станиславский рыдает!       Катя медленно выдохнула. Она прекрасно видела, как у него все еще подрагивают пальцы, сжимающие край стола. Но она поправила очки и, чуть склонив голову набок, усмехнулась:       — Ну что вы, Роман Дмитриевич. До Станиславского еще далеко. Жданов, когда кричит «Вон!», обычно еще швыряет дырокол или, на худой конец, ежедневник. А у вас реквизит простаивает.       Роман оценил шутку, погрозив ей пальцем:       — Я учту. В следующий раз кину в вас глобусом. Для масштабности.       — Договорились. Но за спектакль — твердая пятерка, — кивнула Катя. — Только аккуратнее с вживанием в роль. А то начнете еще невест по три года мариновать.       Малиновский фыркнул, уже более искренне:       — Туше, Пушкарева. Туше. Всё, идите работайте, зрительный зал закрывается на антракт.       Катя вышла в коридор и плотно прикрыла за собой дверь. Улыбка мгновенно сползла с её лица. Она медленно побрела к своему столу, нахмурив лоб. В кабинете, оставшись один, «великий актер» Малиновский обессиленно рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Смеяться ему больше не хотелось.