Дна нет, а верх запаян

      На следующий день «Зималетто» напоминало муравейник, в который плеснули энергетиком. Был объявлен режим «боевой готовности №1». Всем, от курьеров до начальников отделов, было строго-настрого приказано излучать такое радушие, чтобы гости из Праги ослепли от блеска улыбок.       Влчковы прибыли к обеду. Андрей, сияющий, как начищенный самовар, лично водил их по цехам. Он с гордостью демонстрировал новый немецкий вышивальный станок, который строчил узоры со скоростью пулемета, и сыпал цифрами о мощностях производства. Новак одобрительно кивал, щупал ткани и цокал языком, а Ядвига скользила по цеху холодным взглядом чернющих, как пропасть глаз, словно оценивала недвижимость перед сносом.       — А теперь, — торжественно произнес Жданов, когда экскурсия закончилась, — приглашаю вас в святая святых. В мое логово, так сказать.       В президентском кабинете пахло полиролью и напряжением. Едва они вошли, дверь каморки открылась, и оттуда появилась Катя с подносом, полным папок.       — А вот и моя правая рука, мой мозг и главный стратег — Екатерина Валериевна, — представил ее Андрей, явно переигрывая с энтузиазмом. — Без нее я как без рук.       Новак вежливо улыбнулся и даже слегка поклонился:       — Очарован. Андрей много о вас рассказывал.       Ядвига же медленно перевела колючий взгляд с Кати на крошечную дверь за ее спиной, в темное нутро каморки, где едва помещался стол.       — Правая рука? — переспросила она с ледяной усмешкой. — Странно вы храните свои руки, Андрей. В спичечном коробке? Или это карцер для провинившихся?       Жданов подавился неловкой, заискивающей улыбкой.       — Ну что вы, Ядвига! Это... временная мера. В настоящем кабинете Екатерины сейчас идет ремонт. Грандиозный. Стены сносят, панорамные окна ставят...       — Ремонт, значит, — протянула Ядвига, проходясь по кабинету и демонстративно игнорируя протянутую Катей руку. — Знаете, милочка, ни одна женщина, обладающая стержнем, не согласилась бы работать в чулане. Это же склеп. Пять минут в таком помещении — и клаустрофобия обеспечена. Но вы, я смотрю, привыкли... подстраиваться?       Она выделила последнее слово так, что оно прозвучало как пощечина.       — Меня устраивает мое рабочее место, — спокойно ответила Катя, хотя внутри у неё все сжалось. — Для меня главное — эффективность работы и лояльность к руководству, а не квадратные метры.       — Лояльность... — Ядвига хмыкнула, подойдя к Кате почти вплотную. От нее пахло дорогими, тяжелыми духами. — Какое удобное слово для патриархального мира. «Лояльность к руководству». Готовность, так сказать, обслуживать интересы хозяина в любых... условиях.       В кабинете повисла звенящая тишина. Новак деликатно закашлялся, разглядывая картину на стене. Жданов открыл рот, чтобы вмешаться, но Ядвига продолжила, глядя Кате прямо в глаза:       — Сразу видно, как можно дойти до должности помощницы президента. Таланты бывают разные, правда? Не обязательно профессиональные. Иногда достаточно просто быть... удобной. Очень гибкой и покорной. Браво. Мужчины такое ценят.       Катя замерла, глядя в ледяные, насмешливые глаза Ядвиги. Смысл сказанного дошел до нее с опозданием на долю секунды, но ударил больно, под дых. «Удобная». «Гибкая». Перевод с ядовито-светского был прост: Ядвига только что, не стесняясь мужа и посторонних, назвала её принадлежностью шефа. Обычной подстилкой, которой патриархат вытирает ноги. Пазл в голове Кати сложился с громким щелчком. Теперь стало кристально ясно, на какой почве эта дама спелась с Кирой Юрьевной — рыбак рыбака видит издалека, а две высокомерные хищницы найдут общий язык еще быстрее. И, что самое главное, Катя наконец поняла Малиновского. Она двенадцать часов ломала голову, строила теории, мучила себя догадками, пытаясь найти корень его панического ужаса. А разгадка стояла прямо перед ней, благоухая дорогим парфюмом. Всего одной минуты «милой беседы» хватило, чтобы объяснить вообще весь этот сыр-бор. Романа пугала не просто «сильная женщина». Его пугал этот асфальтоукладчик с улыбкой акулы, который перемалывает людей ради спортивного интереса.       Катя почувствовала, как к щекам прилила горячая кровь. Это было настолько оскорбительно, настолько грязно, и при этом сказано таким светским тоном, что продолжать оставаться вежливой стало практически невозможно.       — Извините, — процедила Катя, чувствуя, что если останется здесь еще на секунду, то выплеснет на эту ухоженную блондинку графин с водой. — Мне нужно срочно проверить... спецификацию по тканям. Андрей Павлович, я на пять минут.       Она вылетела из кабинета, не дожидаясь ответа.       Гнев душил её. «Подстилка. Она назвала меня подстилкой!» — стучало в висках. Катя пронеслась мимо Маши, даже не заметив её, и нажала кнопку лифта. Ей нужно было выдохнуть. Или кого-нибудь ударить.       Она спустилась в бар ниже этажом. Там, в гордом одиночестве сиротливо сидел Малиновский. Перед ним стоял уже початый бокал. Увидев приближающуюся Катю — взъерошенную, красную, с горящими глазами, — он инстинктивно вжался в стул и выставил руку вперед:       — Пушкарева, стоп! Только не надо мне читать лекций! — выпалил он, ожидая разноса за пьянство в разгар рабочего дня. — Я знаю, что я алкоголик, тунеядец и позорю фирму, но у меня стресс, у меня Ядвига головного мозга, так что давай без морализаторства...       Катя молча подошла к барной стойке и плюхнулась на высокий стул рядом с ним. Она даже не посмотрела на вице-президента.       — Двойной виски, — бросила она бармену жестким голосом. — Без льда.       Малиновский, забыв закрыть рот, медленно повернул голову и уставился на неё так, будто Катя только что отрастила вторую голову и начала жонглировать горящими булавами. Лекция, кажется, отменялась.       Бармен молча поставил перед Катей пузатый бокал с янтарной жидкостью. Она взяла его, на секунду задержала дыхание, словно перед прыжком в ледяную воду, и опрокинула в себя содержимое залпом. Глаза за стеклами очков мгновенно увлажнились, она судорожно выдохнула воздух, пытаясь погасить пожар в горле, и с грохотом опустила пустой стакан на стойку.       Малиновский смотрел на неё с таким благоговейным ужасом, с каким смотрят на извержение вулкана.       — Если вы сдадите меня Андрею Павловичу, Роман Дмитриевич, — хрипло произнесла Катя, наконец проморгавшись и повернувшись к нему, — вам не поздоровится. Я серьезно.       — Могила, — Роман поднял руки вверх, сдаваясь. — Я даже бармену память сотру. Методом гипноза.       — А еще, — продолжила Катя, поправляя съехавшие на нос очки, — вы были очень недальновидны вчера, когда кричали, что я вас никогда не пойму. Я только что провела наедине с Ядвигой ровно одну минуту. Шестьдесят секунд. И знаете что? Я уже поняла вас, как никто другой. Я теперь прекрасно понимаю, почему вы пили валерьянку стаканами и репетировали повешение на галстуке. Это не женщина, это... дементор в Шанель. Она высасывает радость из всего живого.       Роман посмотрел на неё долгим взглядом, в котором смешались удивление и облегчение. Наконец-то он был не один в своей лодке безумия.       — Ну что вы, Катенька, зачем так грубо? Дементоры хотя бы молчаливые ребята, — он нервно хихикнул, крутя в руках свой бокал. — А у этой если рот откроется, то все... Я вот все жду, когда она достанет линейку и начнет измерять длину моих брюк. Или уровень моей греховности. Боюсь, линейки не хватит.       Он допил свой виски, крякнул и, хлопнув ладонью по стойке, решительно встал.       — Ладно, друг мой по несчастью. Посидели, поплакали — и будет. Пойдемте работать. Труба зовет, и все такое.       — Работать? — тоскливо переспросила Катя. Возвращаться в "склеп" хотелось меньше всего.       — Именно. У нас на носу предновогодний показ, — напомнил Малиновский, поправляя пиджак. — И эти пражские товарищи, будь они неладны, свалят отсюда только после того, как его посмотрят. Так что чем быстрее мы все подготовим, тем быстрее они улетят обратно в свой готический замок пить кровь младенцев. Как говорится: раньше сел — моложе вышел.       Катя тяжело вздохнула, сползая с высокого стула. Ноги стали слегка ватными, но голова, на удивление, прояснилась.       — Ага, — кивнула она, одергивая жилетку. — Пойдемте. Раньше сядем...       Это был самый длинный день в истории «Зималетто». Казалось, солнце застряло в зените, прибитое к небу гвоздями, лишь бы продлить мучения коллектива. До пятницы — дня Икс, когда должен был состояться показ, — оставалось четыре дня. Четыре дня до отлета чешской делегации. Четыре дня до свободы. Но пережить их многим уже казалось задачей посложнее, чем пересечь Тихий океан на надувном матрасе.       Роман Дмитриевич Малиновский избрал тактику, проверенную веками и грызунами: он забаррикадировался. Вернувшись из бара (где он предусмотрительно пожевал кофейных зерен, чтобы не разить виски), он заперся в своем кабинете, обложился самыми толстыми папками, которые смог найти, и ушел в глухое подполье. Секретарше было приказано отвечать всем, что вице-президент занят спасением мировой экономики, находится на совещании с духом Адама Смита и беспокоить его можно только в случае пожара, наводнения или если Ядвига вдруг решит улететь раньше срока.       А в президентском кабинете тем временем разворачивалась драма в трех актах с антрактом на валидол. Ядвига не просто говорила. Она вещала. Она чеканила слова, как монеты, и каждое падало на голову Андрея и Кати тяжелым золотым дублем.       — Мужчина, конечно, голова, — рассуждала пани Влчкова, расхаживая по кабинету и брезгливо трогая корешки книг. — Но женщина — это шея. И если шея захочет, голова будет смотреть туда, куда нужно. Или вообще свернется. Хрусть — и всё.       Новак, сидевший в кресле, благостно улыбался, поглощая печенье, и, казалось, совершенно не возражал против перспективы свернутой шеи. Андрей же сидел с таким лицом, будто проглотил лимон целиком, вместе с кожурой и наклейкой.       Катя держалась из последних сил. Она бегала за кофе (три раза, потому что первый был «слишком горячим», второй «слишком холодным», а третий «никаким»), подавала документы и служила громоотводом.       — Знаете, милочка, — Ядвига, следившая все это время за взаимодействием Жданова и Кати, вдруг остановилась напротив них, когда Пушкарева сортировала образцы тканей. — Есть такие женщины... Как мебель. Или как старый, привычный ковер. Об них вытирают ноги, а они молчат и греют.       Катя сжала в руках кусок бархата так, что побелели костяшки.       — Бесхребетность — это не добродетель, — продолжала Ядвига, глядя на Катю с жалостливым презрением патологоанатома. — Такие женщины всю жизнь сидят в своих крошечных, неприметных кабинетах, делая свои неприметные дела ради «великого мужчины». И знаете, что самое забавное? Когда такая удобная женщина умирает, от истощения или тоски, её даже не хоронят по-человечески. Просто поверх её еще теплого трупа сажают следующую. Такую же удобную. И никто не замечает подмены.       У Кати перехватило дыхание. Это было уже не просто хамство, это была хирургическая операция без наркоза. Она увидела, как у Жданова дернулся левый глаз. Потом еще раз. И еще. Казалось, его веко пытается передать азбукой Морзе сигнал «SOS».       — О, как вы правы, пани Ядвига, — выдавил Андрей, и голос его дал петуха. — Философия... это... кхм... очень глубоко.       — Глубина — это то, чего не хватает современным мужчинам, — отрезала Ядвига. — Вы плаваете на мелководье.       Катя поняла: всё. Финита. Еще одна такая реплика, и президент компании «Зималетто» либо заплачет, либо кинет в гостью дыроколом, что приведет к международному скандалу и банкротству.       — Прошу прощения, — громко сказала Катя, перебивая монолог о матриархате. — Мне нужно срочно уточнить один вопрос в отделе продаж. Одна минута!       Она выскочила из кабинета, как пробка из бутылки шампанского. И ноги сами несли её в сторону кабинета Киры Юрьевны. Это был акт отчаяния. Поход в логово к «Снежной королеве» за помощью. Но выбора не было.       Катя постучала и, не дожидаясь ответа, ввалилась внутрь. Кира сидела за столом, просматривая эскизы, и удивленно подняла бровь.       — Пушкарева? Вы ошиблись дверью? Чулан ниже по коридору.       — Кира Юрьевна, умоляю, — Катя прижала руки к груди, забыв про субординацию и старые обиды. — Спасите нас. Мы погибаем.       Кира отложила карандаш, в её глазах мелькнул интерес.       — Кто «мы»? И от кого спасать? От нашествия моли?       — От пани Ядвиги, — выдохнула Катя. — Кира Юрьевна, я серьезно. Там гуманитарная катастрофа. Андрей Павлович уже на грани нервного срыва, у него глаз дергается так, что скоро выпрыгнет из орбиты и убежит. Она... она просто невыносима. Она ест наш мозг чайной ложечкой.       Воропаева хмыкнула, но в её взгляде появилось что-то похожее на сочувствие смешанное с профессиональным азартом.       — Что, Андрей не справляется с сильной женщиной? Какая неожиданность.       — Она не просто сильная, она... она настоящий танк! — Катя подошла ближе, понизив голос. — Она сейчас рассказывала про трупы удобных женщин, на которые сажают новых. Андрей Павлович уже позеленел. Кира Юрьевна, вы единственная, кого она может воспринять как равную. У вас... харизма. Статус. Вы с ней на одном языке говорите.       Кира самодовольно улыбнулась. Лесть, даже от Пушкаревой, была приятна, особенно когда она была правдой.       — То есть, вы с Андреем признаете свое поражение и просите кавалерию о помощи?       — Мы не просто просим, мы умоляем! — горячо заверила Катя. — Заберите её, пожалуйста! Покажите ей коллекцию, обсудите тенденции, выпейте с ней чаю... Сделайте что-нибудь, иначе к пятнице «Зималетто» останется без президента.       Кира рассмеялась — искренне, коротко.       — Ладно, Пушкарева. Уговорили. Глаз Андрея мне еще пригодится, ему им показ смотреть.       Она встала, расправила безупречный жакет и хищно прищурилась.       — Я возьму этого дракона на себя. А вы пока отпаивайте своего шефа валерьянкой. И, Пушкарева...       — Да?       — Не принимайте близко к сердцу её бредни про трупы. Вы, конечно, в чем-то удобная, но до трупа вам еще далеко. Слишком быстро бегаете.       Катя, неожиданно для себя, улыбнулась в ответ:       — Спасибо, Кира Юрьевна. Это... самый странный комплимент в моей жизни, но я его ценю.       Они переглянулись — на секунду перемирие было заключено. Общий враг объединяет сильнее, чем общие друзья.       Кира уверенным шагом направилась к кабинету президента, готовая к битве титанов. Катя выдохнула и поплелась следом, чувствуя себя спецагентом, который только что вызвал подмогу и теперь может немного посидеть в засаде, наблюдая, как красиво горит сарай.