Дна нет, а верх запаян

      Часы в кабинете вице-президента показывали 18:15. За окном сгущались московские сумерки, а в кабинете Романа Дмитриевича сгущалась паранойя. Он сидел в полумраке, не включая верхний свет, словно партизан в землянке, и прислушивался к шагам в коридоре. Любой цокот каблуков вызывал у него желание залезть под стол и притвориться ковровым покрытием.       Открыв рабочую почту, Малиновский быстро написал Пушкаревой:       Роман: «Ну что? Ушли оккупанты? Воздух чист?»       Ответ пришел через минуту.       Катя: «Сама не знаю. Сижу у себя с калькулятором и накладными за 98-й год. Делаю вид что что-то рассчитываю. Тоже не выдержала. Андрея Павловича жалко, но своя психика дороже».       Роман нервно хмыкнул и быстро набрал ответ:       Роман: «Катерина Валерьевна, вы трус и дезертир. Бросили командира на поле боя».       Катя: «Чья бы корова мычала, Роман Дмитриевич. Вы в своем кабинете забаррикадировались еще до обеда. Я хотя бы в разведку боем ходила три раза. А вы – типичный штабной генерал. Отсиживаетесь в тылу, пока пехота гибнет».       Роман: «Это называется стратегическое выжидание! Я сохраняю кадровый резерв. Ладно, мышь серая, сиди там. Я попробую прорваться к лифту. Если не сброшу смску через пять минут — считайте меня павшей жертвой матриархата».       Катя: «Бегите, Форрест, бегите».       Малиновский выключил компьютер, сунул телефон в карман, одернул пиджак, пригладил волосы и глубоко вздохнул. «Так, Рома, собрался. Ты взрослый мужик. Ты вице-президент крупной компании. Ты пройдешь эти двадцать метров до лифта, сядешь в свой порш и уедешь в закат».       Он решительно распахнул дверь кабинета. И слету чуть не врезался носом в высокую прическу пани Ядвиги. Она стояла прямо на пороге, словно статуя Командора, только в безупречном кашемировом пальто. Время для Романа остановилось. В голове пронеслась шальная мысль: «Окно! Тридцать четвертый этаж... есть шанс выжить, если упасть в сугроб».       — А, — сказала Ядвига, даже не меняя выражения лица. — Явился. Я уж думала, придется вызывать МЧС, чтобы вскрывали эту нору.       Роман отступил на шаг назад, автоматически пропуская её внутрь. Его «логово» мгновенно съежилось под её взглядом. Малиновский дернулся, рефлекторно поправляя пиджак. Привычка, выработанная годами: когда входит Она, нужно стоять по струнке.       — Маман! — Роман растянул губы в улыбке, раскидывая руки, словно хотел обнять весь мир. — Каким ветром в мои пенаты? Неужели решила лично проверить, как твой блудный сын поднимает отечественную моду с колен? Какая... неожиданность. А я как раз... собирался... э-э-э... проинспектировать...       — Сбежать ты собирался, — закончила за него Ядвига, проходя в центр кабинета и брезгливо оглядывая творческий беспорядок на столе. — Как нашкодивший кот.       Она медленно, неторопливо сняла перчатки, палец за пальцем. Каждый жест был пропитан ледяным спокойствием. Роману стало неловко за свои руки — он не знал, куда их деть: то ли в карманы, то ли скрестить на груди, то ли поднять вверх, сдаваясь.       — Что же ты, Ромек, даже не поздоровался с матерью? — она повернулась к нему. В голосе не было тепла, только сухая констатация факта дефектности собеседника. — Хотя, о чем я. Благодарности от тебя не дождешься, это аксиома. Воспитание... пробелы в генофонде.       — Здравствуй, — выдавил Роман, — Просто... рабочий день, суматоха, сами понимаете. Вице-президент, куча дел...       Ядвига хмыкнула. Этот звук был страшнее любого крика.       — Вице-президент... — она покатала это слово на языке, как прокисший кефир. — Приставка «вице». Знаешь, что это значит? Это значит «второй». «Заместитель». «Недо».       Она подошла к нему почти вплотную. Роман почувствовал запах её духов — холодный, резкий, запах дорогой жизни и несбывшихся ожиданий.       — Я всегда знала, что из тебя толку никакого особо не выйдет, как и из твоего отца. Ты рожден быть... свитой. Тенью. Андрей идет вперед, пробивая стены, а ты... ты несешь шлейф его королевской мантии.       — Жестко. Прямо по больному, как всегда. — хмыкнул он, подходя к мини-бару. Ему срочно нужно было занять руки. — Виски будешь? Или предпочтешь сразу яд? Хотя, прости, я забыл — змеи своим ядом не травятся.       — Это для тебя смешно? — тихо спросила она. — Тебе весело?       Улыбка сползла с лица Романа, как старая краска.       — Всю жизнь клоуном прожил, — с презрением бросила она, отворачиваясь и подходя к окну. — Паясничаешь, кривляешься. Думаешь, это шарм? Это слабость, Роман. Шутки — это щит для трусов, которым нечего сказать по существу. Мишура, которую ты завешиваешь свою звенящую внутреннюю пустоту.       Роман сжал стакан так, что побелели костяшки. Ядвига же тем временем неслась дальше, как локомотив без тормозов.       — Андрей терпит тебя только по старой памяти, — продолжила она, методично вбивая гвозди в крышку его гроба. — Ему нужен кто-то, кто будет смеяться над его шутками и поддакивать его идеям. Карманный друг. Но когда «Зималето» пойдет ко дну — а с таким управленцем, как ты, это вопрос времени, — Андрей выплывет. Его вытащат такие, как Кира или эта очкастая девочка из кладовки - люди, готовые отдать ему последнюю рубашку и почку в придачу. Он умеет привязывать к себе достойных. А ты? «Главный сердцеед Москвы», «бабник», модели-вечеринки-интрижки, я имела удовольствие наблюдать твою фамилию в прессе. У тебя кроме Андрея никого нет. Твои одноразовые куклы не в счет — там ума не надо, только инстинкты. Оглянись: ты гол как сокол. Всё твое влияние, весь твой успех — это мираж. Иллюзия. И когда они рассеются, ты первый пойдешь ко дну.       — Я акционер этой компании! — огрызнулся Роман, чувствуя, как краска стыда и гнева заливает шею. — У меня есть доля, есть статус...       — У тебя есть только то, что тебе позволили взять, — отрезала Ядвига. Она подошла к нему почти вплотную. — Кинули тебе, как косточку - бездомной собаке. Разве нет? Ну, скажи мне, что ты заработал эти акции. Скажи, что ты на них потрудился.       Малиновский очень хотел что-то ответить, но язык прилип к гортани.       — Молчишь? Я так и думала.       Она поправила лацкан его пиджака, словно стряхивая невидимую пылинку. Жест был почти материнским, но от него повеяло могильным холодом.       — Приведи себя в порядок. Ты выглядишь жалко. И смени галстук. Этот кричащий цвет вопит о твоей неуверенности громче, чем ты сам.       Она развернулась на каблуках — идеально ровная спина, безупречная укладка — и направилась к выходу.       — Новак ждет внизу. Мы ужинаем. Ты не приглашен, не переживай. Не хочу портить себе аппетит. Просто зашла убедиться, что ты жив и продолжаешь позорить фамилию в штатном режиме.       И она, не оглядываясь, вышла из кабинета, обдав волной холода.       — До пятницы, Ромек. Постарайся хотя бы на показе не споткнуться.       Дверь захлопнулась.       Роман остался стоять посреди кабинета. В одной руке — стакан с виски, в другой — пустота. Он посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. Оттуда на него глядел не вице-президент, не мачо и не серый кардинал. На него глядел мальчик Рома, который очень хотел, чтобы мама его похвалила, но снова получил только по ушам.       — За пробелы в генофонде! — громко сказал он пустому кабинету и залпом опрокинул виски в себя. — Виват, король! Виват... шут.       Его лицо скривилось в ухмылке. Шоу должно продолжаться, даже если единственному зрителю хочется блевать от сценария.

***

      Четверг. День «Д» минус один. Утро в «Зималетто» началось не с кофе, а с предчувствия апокалипсиса. Жданов караулил Катю у её каморки, как навязчивый коммивояжер. Он видел, что за последние дни Пушкарева и Малиновский спелись. Они обменивались понимающими взглядами, шушукались по углам и напоминали двух партизан в тылу врага, у которых есть общая тайна и граната без чеки. Андрея это бесило. Бесило иррационально, до зуда в кулаках. Он перехватил её, когда она несла стопку отчетов.       — Катенька, доброе утро, — начал он, стараясь, чтобы голос звучал бархатно, а не истерично. — Ну что, готовы к завтрашнему дню? Наши «любимые» гости скоро прибудут. Опять этот Новак со своей кислой миной, и пани Ядвига с её... хм... уникальным умением превращать воздух в жидкий азот.       Он попытался хохотнуть, приглашая Катю разделить шутку над общим врагом. Но Катя не улыбнулась. Она остановилась и посмотрела на него взглядом, в котором плескалась какая-то новая, холодная решимость.       — А мне кажется, пани Ядвига очень проницательная женщина, Андрей Палыч, — тихо, но твердо сказала она. — Жестокая, да. Но зрит в корень.       — В каком смысле? — улыбка Жданова дрогнула.       — Про «удобную», — Катя поправила очки, и этот жест показался Андрею пугающе взрослым. — Она права. Я ведь правда очень удобная. Сижу тихо, делаю все, что скажут. Не отсвечиваю.       — Катя, прекратите, что за ерунда...       — И про каморку, — перебила она его, чего раньше никогда не позволяла. — Вы ей сказали, что мой настоящий кабинет «на ремонте». Вам стыдно, да? Стыдно показать партнеру, где сидит ваш помощник?       Жданов покраснел.       — Катя! Да при чем тут стыдно! Я просто хотел избежать лишних вопросов! — он начал заводиться. — Черт с ним, с ремонтом! После показа я дам вам лучший кабинет! Хотите мой? Забирайте! Хотите кабинет Романа? Я его выселю в коридор!       В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник Малиновский. Он выглядел бодрым, но глаза бегали, как у зайца в сезон охоты.       — Кого выселяем? — весело спросил он, мгновенно считывая напряжение в комнате. — Если меня, то я требую выходное пособие борзыми щенками. Катюш, там по смете вопросы, нужна твоя светлая голова, пока её не отрубили...       Андрей резко развернулся к другу.       — Рома, выйди. Мы разговариваем.              — Андрей Палыч, мы закончили, — отрезала Катя. Она сделала шаг к Малиновскому, словно ища у него защиты. — Роман Дмитрич, идемте. Я не хочу... я лучше с вами поработаю. Там спокойнее.       Это стало последней каплей. Жданова перекрыло.       — Подождите, — голос его прозвучал чуть громче, чем требовалось, заставив обоих замереть в дверях.       Он шагнул вперед, но смотрел не на Малиновского, а на Пушкареву. Взгляд у него был сложный: смесь обиды и начальственной непреклонности.       — Извините, пожалуйста, Катя, но Роман мне сейчас здесь нужен. Срочно. Идите одна, — он махнул рукой в сторону коридора, словно отгоняя назойливую муху, хотя тон старался держать вежливым. — Нам нужно обсудить... стратегию по Влчковым. Без свидетелей.       Катя перевела растерянный взгляд с одного на другого. Роман хотел было возразить, но, увидев желваки, ходящие на скулах друга, лишь коротко кивнул ей:       — Идите, Кать. Я догоню.       Как только за Пушкаревой закрылась дверь, Андрей, не говоря ни слова, схватил Малиновского за локоть и буквально втащил его в каморку. В тесную, забитую папками каморку, где до сих пор витал слабый запах Катиных духов и пыли от бумаг.       — Жданов, ты что, совсем одичал? — Роман высвободил руку, отряхнул рукав пиджака и по-хозяйски присел на край Катиного стола, болтая ногой. — Что за маневры в духе гестапо?       Андрей прикрыл дверь в каморку, отрезая их от большого кабинета, и нервно прошелся по пятачку свободного пространства — два шага туда, два обратно.       — Ты слышал? — он резко остановился напротив друга. — Нет, ты слышал, что она сказала? «С Романом Дмитриевичем работается спокойнее». Спокойнее! С тобой!       — Ну, ляпнула, с кем не бывает, — Роман пожал плечами. — Может, у меня аура очистилась. Или одеколон новый действует успокаивающе. Чего ты завелся-то?       — Не делай мне голову, дружище, — Андрей поморщился, потирая переносицу. Истерики не было, была какая-то дерганая усталость. — Я же не слепой. Ты тут «святого Валентина» из себя строишь уже месяц. Гардероб ей этот помог подобрать, в банк ездил вместо меня...       — Смита надо было очаровывать, Палыч, — перебил Роман, лениво перебирая стопку накладных на столе. — Ты в Праге с Кирой воевал, а я, между прочим, твоим именем представлялся. Рисковал репутацией, врал, как сивый мерин. Это работа, Андрей. Элементарная этика и логика. Катя — твоя помощница, она должна выглядеть соответствующе.       — Логика... — Жданов хмыкнул, глядя на него исподлобья. — А в Праге твои советы — это тоже логика была? «Ничего страшного, Андрюха, пусть останетесь друзьями, так даже лучше». Ты так легко это сказал. А теперь я смотрю, ты эту «дружбу» активно на себя перетягиваешь. — он снова сделал шаг, уперся руками в спинку Катиного стула. — Она же теперь только о тебе и говорит. Я ей про чувства пытаюсь, про нас... А она смотрит на меня стеклянными глазами и спрашивает: «Как там Роман Дмитриевич?».       Роман перестал болтать ногой. Внутри что-то неприятно сжалось, но лицо он держал.       — Переживает за общее дело, — буркнул он.       — Да плевать ей на дело! — Андрей нервно хохотнул. — Она говорит: «Он такой расстроенный после новости о Ядвиге». Представляешь? Мои чувства ей по боку, а вот то, что старая чешская грымза тебе настроение испортила — это для неё трагедия века. «Чего это он так близко к сердцу принимает, Андрей Палыч?».       Малиновский на секунду замер. Упоминание матери резануло по живому.       — Ну, Ядвига — дама колоритная. Умеет, скажем так, пройтись катком по самолюбию. Я просто впечатлительный. Творческая натура, сам знаешь.       Андрей подозрительно прищурился.       — Ром, серьезно. Чего ты так на эту Ядвигу среагировал? Ну, жесткая тетка, ну, собственница. Она нас всех прессует. Но ты после разговора с ней ходишь, как в воду опущенный. И Катя это видит. Она вообще, по-моему, теперь видит только тебя и твои «страдания». С чего вдруг такая забота?       Роман спрыгнул со стола, сунул руки в карманы брюк и подошел к двери, собираясь уйти. Разговор заходил на опасную территорию.       — Она просто проницательная, Андрей. Очень проницательная девочка.       — В смысле — проницательная? — Жданов уставился ему в спину, совершенно сбитый с толку. — Что там проницать-то? Что нас всех здесь и в хвост, и в гриву..?       Роман обернулся и сверкнул чуть нагловатой ухмылкой.       — В прямом, Палыч. В рентгенологическом. У этой Ядвиги взгляд такой... сканирующий. Она на меня посмотрела — и я сразу вспомнил, как в третьем классе дневник с двойкой за батарею спрятал, а потом строгой маме соврал, что его хулиганы отобрали. А Катя... ну, Катя просто видит, что меня потряхивает. Для этого не надо быть Вангой, достаточно просто иметь глаза и минимальную способность к сопереживанию. Чего в этом здании, кстати, дефицит.       Андрей выдохнул, плечи его немного опустились. Напряжение спало, уступая место глухой усталости.       — Ладно, извини, — он провел ладонью по лицу. — Что-то я тебя реально как на допрос вызвал. Лампы в лицо не хватает.       — Ого! — Роман округлил глаза, — Ты это только сейчас заметил? А я уже хотел адвоката требовать. Или хотя бы право на один телефонный звонок. И, желательно, бокал виски для храбрости.       — Ну прости, говорю же, — Андрей махнул рукой, снова начиная мерить шагами тесную каморку. — Просто у меня реально голова кругом идет. Влчковы, Кира, банки, показы... А тут еще Катя.       Он остановился у шкафа, глядя на корешки папок, но не видя их.       — Она отдаляется от меня, Ром. С пугающей скоростью. Как... как льдина, которую течением уносит. Я руку тяну, а она уже далеко. А с тобой сближается. А ты — с ней. Спелись, секретничаете...       Малиновский хмыкнул, засовывая руки в карманы.       — Ну да, — легко согласился он. — Она мне нравится.       Андрей резко повернулся, вопросительно подняв бровь. Роман пожал плечами, но взгляд не отвел.       — Нет, серьезно. Она прикольная. С ней... комфортно. Она умная, шутки понимает с полуслова. Не поверишь, но с ней можно просто молчать, и это не напрягает. Не надо ничего изображать, понимаешь?       Жданов смотрел на друга так, словно у того внезапно выросла вторая голова.       — Да ты что? — протянул Андрей с ядовитым сарказмом. — Серьезно? И давно ты у нас, Ромео, к женщинам уважением проникся? Не к ногам, не к бюсту, а к «интеллекту» и «комфортному молчанию»? Откуда этот внезапный гуманизм? Что, в банке Ллойда новым вирусом заразили?       Усмешка сползла с лица Романа. В глазах мелькнуло холодное раздражение.       — А что такого, Жданов? — его голос стал жестче. — Что удивительного в том, что я увидел в ней нормального человека? Или это твоя прерогатива — искать в людях «душу», пока я должен только оценивать товарный вид? Тебе можно, а мне по штату не положено?       Он шагнул к двери, явно желая закончить этот разговор, пока тот не перерос в ссору.       — Ладно, пойду я. А то «льдина» уплывет совсем, пока мы тут выясняем, у кого моральный компас точнее работает.       У Жданова, однако, видимо, были свои планы. Он сделал быстрый шаг в сторону, перекрывая своим телом выход из каморки.       — Стоять, — Андрей уперся рукой в косяк, отрезая путь к отступлению. — Куда ты рванул? Мы не закончили. Роман тяжело вздохнул, закатив глаза к потолку, где мигала лампа дневного света.       — Палыч, давай без мексиканских страстей. Я есть хочу, у меня сахар в крови падает, я становлюсь раздражительным и теряю природное обаяние.       — А ты и так завелся, я смотрю, — Андрей не сдвинулся с места, вглядываясь в лицо друга. — С пол-оборота. Я тебе слово — ты мне десять. «Что такого, Жданов?», «Тебе можно, а мне нельзя?».       — Я не завелся, я констатирую факты, — буркнул Роман, отводя взгляд. — Дай пройти.       — Нет, ты погоди, — Андрей понизил голос, но от этого он зазвучал только опаснее. — Чего это ты на мои вопросы такое оскорбленное лицо делаешь? Будто я тебя в чем-то непристойном обвинил. Я просто спросил, с чего вдруг такие перемены.       — Люди меняются, Андрей. Это называется эволюция. Почитай Дарвина на досуге, говорят, полезно.       Жданов усмехнулся — зло и коротко.       — Эволюция, значит? Дарвин? А не ты ли, дорогой мой друг, еще пару месяцев назад мне весь мозг выел своим планом по укрощению хозяйки Зималетто? Не ты ли меня толкал к тому, чтобы я за Катей ухаживал? Да ты мне чуть ли не график составлял: «Сегодня, Андрюха, подари цветы, завтра своди в ресторан, послезавтра поцелуй в лобик».       Роман поморщился, словно у него заболел зуб.       — Это было необходимо. Ты сам прекрасно помнишь, ситуация была критическая.       — Да плевать на ситуацию! — Андрей оттолкнулся от косяка и навис над Малиновским. — Ты вспомни, как ты это делал. Не ты ли открытки для нее писал, потому что у меня «фантазии не хватает»? Не ты ли подарки эти дурацкие по магазинам искал, пакеты мне в руки совал со словами: «Держи, Казанова, иди охмуряй»? Ты же ржал! Ты ржал над каждым шагом, Рома! «Шрек и Фиона», «Красавец и Чудовище» — чьи это шуточки были, мои?       Малиновский сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Он чувствовал себя загнанным в угол, и от этого защита становилась только агрессивнее.       — Ну я, — процедил он сквозь зубы, глядя Андрею прямо в глаза. — Я писал. Я покупал. Я шутил. Обзывался, унижал, насмехался. Я! И что? Дальше что?       — А то! — Андрей развел руками. — Что сейчас ты на меня смотришь как на врага народа, стоит мне только заикнуться о старом. А сам строишь из себя благородного рыцаря. Лицемерием попахивает, Малиновский.       — Лицемерием? — Роман горько усмехнулся, скрестив руки на груди. — А может, прозрением? Или я, по-твоему, застыл в янтаре? Я не могу поменять свое мнение о человеке? Я узнал её лучше! Я увидел, как она пашет, как она нас спасает, как она в этом банке держалась королевой, пока я там трясся от страха, что нас раскроют!       Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, теперь уже сам наступая на Жданова.       — Да, я подлец. Да, циничная сволочь, которая писала стишата для «гадкого утенка», чтобы спасти свою шкуру. Ты это хотел услышать? Доволен? Или ты меня теперь, как котенка нагадившего, будешь в это тыкать носом каждый раз, когда я с ней просто по-человечески заговорю? «Смотри, Рома, это твоя лужа! Нюхай, Рома! Не смей дружить с Катей, ты же над ней смеялся!» Так, что ли?!       В тесной каморке повисла тишина. Слышно было только их тяжелое дыхание. Андрей смотрел на друга с удивлением — он не ожидал такого взрыва. Обычно Малиновский ускользал, отшучивался, сводил всё к абсурду. А сейчас он стоял, взъерошенный, злой, и в его глазах читалась не только злость, но и какое-то отчаянное, болезненное раскаяние.       — Я не тыкаю, — наконец тихо сказал Андрей, немного отступая. — Я просто пытаюсь понять... Почему ты понял это раньше меня? Что я упустил, Ром? Где я смотрел не туда?       Малиновский на секунду замер, и в его глазах мелькнуло что-то серьезное, но он тут же моргнул, стряхивая наваждение. На лицо вернулась привычная, чуть кривоватая ухмылка.       — Может, дело в витаминах? — он хлопнул друга по плечу. — Я начал пить рыбий жир, говорят, для мозга полезно. Просветляет чакры и открывает «третий глаз». Тебе тоже советую, а то ты в последнее время какой-то... зашлакованный.       Андрей хотел было возразить, но Роман не дал ему вставить слова.       — Всё, Палыч, хорош рефлексировать, не на кушетке у психоаналитика. У нас там отчетность горит, Влчковы на подходе, и если мы до совета директоров не родим гениальный план, Воропаев вместе с твоим отцом нас обоих пустят на гуляш. И поверь мне, специй не пожалеют. Пошли работать, президент. Труба зовет, а мы тут в шкафу прячемся, как любовники при муже.       Он улыбнулся, разворачивая       Жданова к выходу, и первым потянул ручку двери на себя. Дверь распахнулась. И оба застыли на пороге.       Катя стояла буквально в метре от двери. Она спокойно стояла, прижимая к груди папку, и смотрела куда-то сквозь стену, поверх их голов. Взгляд у неё был расфокусированный, отсутствующий, словно она глубоко ушла в себя и забыла вернуться. Сердце у Романа пропустило удар. Слышимость в каморке была так себе, но если говорить на повышенных тонах... А они говорили.       Малиновский мгновенно нацепил на лицо самое беззаботное выражение, на которое был способен, хотя внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия.       — О, Катюшка! — воскликнул он, может быть, чуть громче и жизнерадостнее, чем требовалось. — А вот и наша кавалерия! А мы тут... проводили инвентаризацию. Искали выход в Нарнию, но нашли только степлер.       Катя медленно перевела взгляд на него. В её глазах не было привычной теплоты, только какая-то странная, пугающая пустота. Она молчала. Роман нервно хохотнул, переглянувшись с напрягшимся Ждановым, и осторожно, как сапер, наступающий на мину, спросил:       — Катя... А вы давно здесь стоите?       — Нет... — Катя моргнула, словно сбрасывая оцепенение, но голос её звучал глухо и плоско. — Я просто мобильник тут забыла. На столе. А что такое?       Она перевела взгляд с одного на другого. Андрей побледнел так стремительно, что казалось, вот-вот рухнет в обморок. Он метнул на Малиновского панический, умоляющий взгляд. В его расширенных глазах читалось: «Рома, спасай! Ври, сочиняй, пой, танцуй, но сделай так, чтобы это не было правдой!». Малиновский, чувствуя, как по спине бежит холодная струйка пота, натянул улыбку до ушей.       — А, телефон! Фух, ну слава богу! А мы уж думали... — он нервно посмеялся, загораживая собой Жданова. — Катюш, нам просто... ну, дико стыдно. Мы тут спрятались, как школьницы в туалете, честное слово.       — Стыдно? — переспросила она, не сводя с него тяжелого, немигающего взгляда.       — Ага, — затараторил Роман, включая своё красноречие на полную мощность. — Понимаете, мы тут с Андреем Палычем подсели на один... кхм, продукт телеиндустрии. Сериал. Девичий. Абсолютно сопливая мыльная опера, сюжет — дрянь редкостная, логики ноль, но затягивает — страшно!       Жданов за его спиной издал какой-то сдавленный звук, то ли подтверждая, то ли умирая от ужаса, но кивнул.       — Да! — вдохновенно врал Малиновский. — Называется... э-э-э... «Вижу тебя». Или «Не вижу тебя», я вечно путаю. Там, короче, главный герой обманывает бедную Марию, притворяется богатым наследником, а сам — водитель мусоровоза. Стыдоба, конечно, президенту и вице-президенту такое обсуждать, вот мы и забились в каморку, чтобы Кира не засмеяла. Ты... вы не смотрели? Сейчас по второму каналу идет.       Повисла тишина. Вязкая, тяжелая, звенящая. Катя смотрела на них долго. Очень долго. Её взгляд скользнул по вспотевшему лбу Малиновского, переместился на бегающие глаза Жданова, а потом вернулся к Роману. В этом взгляде не было ни капли веры, ни тени улыбки. Только усталость и холодное, колючее презрение.       — Нет, — наконец произнесла она. Голос был тихим, но в нем звенела злая сталь. — Не смотрела. Не люблю сюжеты про ложь и притворство. Меня от них тошнит.       Она резко шагнула вперед, заставив мужчин вжаться в косяки двери, протиснулась в каморку, схватила со стола свой маленький старый мобильник и так же стремительно вышла. Уже в дверях кабинета она на секунду притормозила, но не обернулась. Просто дернула плечом, поправляя папку, и вышла, громко, с оттяжкой хлопнув дверью.       Звук удара эхом разлетелся по кабинету. Малиновский сполз по стене на ближайший стул и закрыл лицо руками. Он чувствовал себя не просто козлом. Он чувствовал себя королем всех парнокопытных этого мира. Жданов тоже закрыл лицо руками.       — Она слышала, — глухо сказал Андрей в ладони.       — Как ты догадался?