Дна нет, а верх запаян

      Утро началось не с кофе. И даже не с громогласного зова отца через всю квартиру «Катерина, хватит дрыхнуть, завтрак стынет!». Утро началось с ощущения, что в голове у Кати поселился маленький, но очень трудолюбивый гном с отбойным молотком, который решил сделать евроремонт прямо в ее лобной доле. Катя приоткрыла один глаз. Потолок был подозрительно высоким и подозрительно стильным. Никакой люстры «под хрусталь» производства ГДР, к которой она привыкла с детства. Вместо нее — какая-то дизайнерская геометрия.       «Странно, — подумала Катя, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как тараканы от дихлофоса. — Неужели мы переехали, а я забыла?»       Она попыталась сесть и тут же осознала два леденящих душу факта. Первый: она абсолютно голая. Второй: рядом кто-то дышит.       Сердце Кати пропустило удар, потом еще два, а потом забилось где-то в районе горла. Она медленно, как сапер, нащупывающий мину, повернула голову влево.       Рядом, раскинувшись в позе морской звезды, выброшенной на берег после шторма, спал Роман Малиновский.       Катя зажмурилась. Открыла глаза. Помотала головой (гном с молотком ударил с удвоенной силой). Малиновский не исчез.       С замиранием сердца она приподняла край одеяла. Одеяло скрывало страшную правду: вице-президент компании «Зималетто» тоже был в чем мать родила. И, судя по вздернутому подбородку и тому, как его левая рука по-хозяйски лежала под затылком вместо подушки, мать родила его очень уверенным в себе человеком.       — Мамочки... — одними губами прошептала Катя.       В голове вспышками начали проноситься обрывки вчерашнего вечера: битва с Ядвигой, шампанское, еще шампанское, тост пана Новака за «чешско-российскую дружбу», снова шампанское, такси... Дальше — черный экран с надписью «Нет сигнала».       Что было?! Господи, что они натворили? Неужели она... с ним... с Романом Дмитричем?! С человеком, который меняет женщин чаще, чем носки? Катя почувствовала, как краска заливает лицо, шею и, кажется, даже пятки. Это был не просто позор. Это была катастрофа галактического масштаба.       В этот момент Малиновский зашевелился. Он смешно наморщил нос, дернул ногой и громко, сочно причмокнул языком. «Чмок-чмок».       Звук был звонким и жаждущим. Катя мгновенно распознала симптом: сушняк. Стадия критическая. Это означало одно: через пару минут, максимум пять, биологические часы Романа Дмитриевича прозвонят «Тревога! Воды!», и он откроет свои бесстыжие красивые глаза.       Увидеть в них свое отражение сейчас Катя была не готова. Она предпочла бы встретиться с медведем-шатуном, с налоговой инспекцией или даже снова с Ядвигой, но только не с проснувшимся Малиновским в одной постели.       Операция «Эвакуация» началась. Катя сползла с кровати с грацией жидкого терминатора, стараясь не скрипнуть ни единой пружиной. Одежда была разбросана по комнате. Брюки висели на спинке стула, блузка — на торшере, один сапог сиротливо стоял у двери, второй, кажется, пытался спрятаться под комодом.       Она собирала вещи, передвигаясь на цыпочках и замирая каждый раз, когда Роман переворачивался на другой бок. Одевалась она в коридоре, прыгая на одной ноге и пытаясь попасть во вторую штанину. Пуговицы на блузке застегнула криво — плевать. Лифчик вообще запихнула в карман пальто — надевать его не было времени, счет шел на секунды. Из спальни донеслось тяжелое кряхтение и стон:       — Воды... Царство за глоток воды...       Катя схватила сумочку, накинула свое шикарное бордовое пальто (спасибо, Рома, в нем очень удобно убегать от тебя же!) и выскользнула за дверь, бесшумно захлопнув замок. Лифт она ждать не стала — слетела вниз по лестнице с восьмого этажа, молясь, чтобы не встретить того самого консьержа, который буквально несколько дней назад видел ее здесь в компании абсолютно! Другого! Человека!       Улица встретила ее бодрящим ударом в лицо. Москва, декабрь, минус двадцать. Идеальная погода для женщины, которая только что сбежала из постели вице-президента.       Катя вылетела из подъезда и понеслась прочь, не разбирая дороги. Пальто было распахнуто, шарф развевался, как знамя победы над здравым смыслом.       Холод обжигал ее кожу, пробирался под тонкую блузку, кусал за открытую шею, но Кате это было в кайф. Ледяной воздух выстужал из головы хмель, стыд и панику. Ей казалось, что мороз замораживает само время, останавливая этот безумный момент. Она бежала и от всей души улыбалась, периодически глупо посмеиваясь. Это было нервное, истерическое, но освобождающее чувство. Свобода! Никто не увидел! Она спаслась!       Пробежав квартала три, адреналин начал отступать, уступая место физиологии. Зубы начали выбивать чечетку, а пальцы рук, сжимающие ремешок сумки, потеряли чувствительность. «Так, Пушкарева, — сказала она себе, останавливаясь и выпуская пар изо рта, как дракон. — Замерзнуть насмерть и быть найденной в сугробе — это, конечно, интересный поворот событий, но Андрей Палыч расстроится, если это случится до совета директоров».       Она огляделась. Элитный район, многоэтажки, удивительная пустота на улице, белесый туман и сугробы. И вдалеке — спасительная неоновая вывеска: «Кофе и плюшки 24 часа».       Катя рванула туда, как путник в пустыне к оазису. Ввалившись в кофейню, она принесла с собой облако морозного пара. Бариста, сонный парень с татуировкой на шее, лениво поднял на нее глаза. Перед ним стояла взлохмаченная девушка в расстегнутом пальто, с криво застегнутой блузкой, без шапки, с красным носом и безумным блеском в глазах.       — Мне кофе, — выдохнула Катя, падая на высокий стул. — Самый большой. Самый черный. И сахара туда... ложек пять. Нет, шесть. И круассан. Два круассана. И булочку с корицей.       — Тяжелая ночь? — философски спросил бариста, включая кофемашину.       — Вы даже не представляете, — нервно хихикнула Катя, глядя на свое отражение в витрине и приглаживая волосы. — Просто... огонь.       Это субботнее утро было серым, но в кофейне пахло корицей, выпечкой и несбывшимися надеждами на трезвость. За окном медленно плелись редкие люди с елками наперевес, где-то вдалеке мигали гирлянды, напоминая, что праздник к нам приходит, а вот стыд, к сожалению, никуда не уходит.       Катя сидела за столиком, обхватив большую кружку обеими руками, словно это был Святой Грааль. Кофе был черным, густым и безжалостным. Он вливался в нее, как горячая нефть в пустой бензобак старенького «Запорожца», обжигая пищевод и падая в желудок тяжелым, горячим комом. С каждым глотком мозг оттаивал, а совесть, наоборот, начинала просыпаться и задавать неудобные вопросы.       Внезапно на столе завибрировал телефон. На экране высветилось родное и страшное: «ПАПА».       Катя поперхнулась «нефтью». Сердце ухнуло куда-то в район пяток, которые только-только начали согреваться.       — Да? — прохрипела она в трубку, стараясь придать голосу бодрость, хотя звучала как прокуренный джазмен.       — Катерина! — голос Валерия Сергеевича был бодр, свеж и полон родительской заботы. — Доброе утро, дочь! Ну что там? Как твой корпоратив? Жива?       — Какой... корпоратив? — тупо переспросила Катя, моргая.       — Ну как какой? Ты же вчера звонила! — удивился отец. — Говорила, Андрей Палыч расщедрился, отель вам целый снял за городом! Предновогодний разгуляй! Я чего звоню-то... Какой отель хоть? «Метрополь»? Или этот, как его... «Редиссон»? Диктуй адрес, я подъеду, заберу тебя. Негоже тебе по такой холодрыге тащиться.       Катя зажмурилась. Отель. Точно.       — Пап... — начала она, лихорадочно соображая. — Не надо приезжать.       — Да брось ты! — отмахнулся Пушкарев. — Я ж понимаю, начальство твое поди отсыпается после вчерашнего. Им-то можно, они люди творческие, пьющие. Наверняка, пока они там плясали, ты смету проверяла. Горжусь тобой, дочка! Стойкий оловянный солдатик!       Катю начало распирать. Внутри, где-то под диафрагмой, зародился истерический смешок. «Смету проверяла». «Оловянный солдатик». Ага, солдатик, который десять минут назад дезертировал из постели врага без штанов!       — Папуль, все хорошо, правда, — выдавила она, чувствуя, как уголки губ дергаются в нервном тике. — Я... нас сейчас организованно развезут. На автобусе. Корпоративном. С мигалками. Я скоро приеду сама. Люблю тебя, пока!       Она нажала «отбой» и с размаху впилась зубами в круассан. Теплое, слоеное тесто хрустнуло. Она проглотила кусок, почти не жуя, зажмурилась от наслаждения и... Вспышка.       Память, эта коварная предательница, вдруг подкинула файл под названием «Вчерашний вечер.mp4».       Картинка была пугающе четкой. Квартира Малиновского. Полумрак. Катя стоит, прижатая спиной к стене (или это был шкаф?), а Роман Дмитриевич, пьяный, веселый и настойчивый, как бульдозер, пытается её сожрать. Именно сожрать — его губы ищут её шею, ухо, рот, руки бродят по спине.       А она, Катя, одной рукой держит телефон у уха, а второй, растопырив пальцы, крепко сжимает его подбородок, удерживая его лицо в десяти сантиметрах от своего. Как дрессировщик держит пасть крокодила.       Малиновский мычит что-то протестующее и пытается прорвать оборону, чмокая воздух, а она в трубку, абсолютно трезвым, учительским голосом вещает:       — Да, папочка! Конечно, папочка! Очень прилично. Андрей Палыч пригласил Диму Билана! Да! Очень душевные песни. Нет, я только минеральную воду, ты же знаешь. Я сугубо музыку послушать. Это культурное мероприятие!       А в этот момент на фоне, из колонок музыкального центра Малиновского, на всю квартиру орет хриплый голос Джо Кокера:       «Baby, you can leave your hat on...»       И Роман, пользуясь тем, что его челюсть заблокирована ее рукой, начинает бедрами попадать в такт этому стриптиз-гимну, глядя на Катю затуманенным, полным похоти взглядом кота, объевшегося сметаны.       — Завтра приеду, папа! — орала она тогда в трубку, пытаясь перекричать Кокера и одновременно коленом отпихивая «культурное мероприятие» в лице вице-президента.

Конец флешбэка.

      Катя открыла глаза. Её плечи тряслись. Она уткнулась носом в кулак, и из горла вырвалось что-то среднее между всхлипом и ржанием. Это было ужасно. Это было аморально. Какой позор вообще. Какой кошмар вообще. Она должна его ненавидеть. Она должна плакать. Но, боже мой, как же это было смешно! Умница-дочка, не пьет, проверяет сметы... Под Джо Кокера. В квартире главного бабника Москвы. Катя доела круассан, вытерла выступившие от смеха слезы. Переведя немного дух, вышла и направилась к метро. Круассаны, конечно, потрясающие. Но желудок требовал чего-нибудь горячего, жирного и калорийного. А значит, пора домой.       А дома пахло так, что у Кати подогнулись колени. Это был запах не просто еды, а запах безопасности, уюта и родительской любви, выраженный в килокалориях. Пахло маминым куриным супом с домашней лапшой. Тем самым, жирным, золотистым, от которого даже мертвый встанет и попросит добавки.       — Катенька! — Елена Александровна выплыла в коридор, вытирая руки о передник. — Ну наконец-то! Отец уже места себе не находит. Ты чего такая бледная? Замерзла?       — Мам... — Катя втянула носом воздух, закатывая глаза так, что увидела собственный мозг. — Я не замерзла. Я умираю от голода. Если ты мне сейчас не дашь супа, я откушу кусок от дверного косяка.       Через три минуты она уже сидела на кухне. Перед ней стояла дымящаяся тарелка — настоящая глубокая миска, а не эти ресторанные наперстки с размазанным соусом, которые подают на светских раутах. Катя набросилась на суп, как пещерный человек, вернувшийся с неудачной охоты на мамонта. Горячий бульон творил чудеса. Он расправлял скукоженные от холода и стресса внутренности, успокаивал желудок, измученный шампанским и кофе, и возвращал веру в человечество.       — Вкусно? — с умилением спросила мама, подкладывая ей пирожок.       — Мгм! — промычала Катя с набитым ртом, чувствуя себя самым счастливым существом на планете.       Доев до последней лапшинки и вымакав бульон корочкой хлеба, она поцеловала маму в щеку и поплелась в ванную.       Вода была горячей. Не просто теплой, а на грани терпимости. Катя погрузилась в пену по самый подбородок и зажмурилась. «Господи, спасибо, что придумал горячее водоснабжение», — подумала она, чувствуя, как ледяной холод, пропитавший ее до костей во время утреннего забега, наконец-то отступает.       Тело расслабилось. Мышцы, напряженные после танцев, бега и нервов, стали мягкими. И вот тут, в этой блаженной тишине, на потолке ванной снова включили кинопроектор. Сеанс второй. Жанр: эротическая комедия.       Катя застонала и сползла под воду с головой, пуская пузыри. Но память не утопишь. Перед глазами снова всплыла кухня Малиновского.       Ночь. Свет приглушен. Они уже не просто пьяные. Они в той стадии просветления, когда море по колено, а законы физики — лишь рекомендация. В центре кухни стоит Катя. В одной руке у нее бокал с красным вином (кажется, «Шато Марго»). Другой рукой она медленно, с грацией пантеры, которую слегка контузило, расстегивает пуговицы на блузке. Играет какая-то тягучая, пошлая музыка. Катя делает волну телом, поворачивается, изгибается… Самое удивительное — бокал. Он в ее руке, как приклеенный гироскоп. Она приседает, делает выпад ногой, кружится вокруг своей оси, чуть не сбивает барный стул, но вино в бокале даже не шелохнется! Ни капли мимо! И откуда в ней такое мастерство?       — Пушкарева! — ржет Малиновский, сидя на столешнице и хлопая в ладоши. — Это Цирк дю Солей! Я требую продолжения банкета! Почему у меня на кухне нет шеста?!       — Шест — это банально, Рома! — заплетающимся языком поучает его Катя, пытаясь снять носок, не выпуская бокала. — Настоящий профессионал работает с реквизитом!       Они хохочут так, что у Кати сводит живот. Это не пошло, это истерически смешно. Она чувствует себя не серой мышью, а звездой кабаре «Мулен Руж» после закрытия.       А потом…       Катя вынырнула из воды, хватая ртом воздух. Щеки горели. Потому что потом на «сцену» вышел Роман Дмитриевич.       — Подержи мое вино, — заявил он, спрыгивая со столешницы.       Он включил что-то ритмичное. Кажется, это был Том Джонс «Sex Bomb». Малиновский подошел к делу с полной самоотдачей. Он использовал кухонное полотенце как удавку, как хлыст и как набедренную повязку. Он вращал бедрами с такой амплитудой, что Катя боялась, как бы у него не вылетел сустав. Он расстегивал рубашку, делая зверское лицо мачо, но запутался в рукаве и чуть не упал.       Катя валялась на диване (или на полу?), дрыгая ногами от смеха, и орала: — Браво! Бис! Роман Дмитриевич, снимайте трусы, гулять так гулять!       И он, хитро подмигнув, потянулся к пряжке ремня, но в этот момент споткнулся и рухнул на ковер, увлекая за собой скатерть.       — Та-дам! — провозгласил он снизу, раскинув руки.       Катя в ванной закрыла лицо мокрыми ладонями. Они оба были хороши. Два идиота. Вице-президент и помощница президента. Стриптиз с полным сохранением жидкости в бокале и падением в финал.       — Боже, — прошептала она, глядя на запотевшее зеркало. — Как я теперь на работе появлюсь?       И, если честно, злость на Малиновского куда-то улетучилась. Сложно злиться на человека, который видел тебя танцующей с бокалом вина в одной руке и носком в другой, и который сам в ответ изображал вертолет кухонным полотенцем.       Катя выскользнула из ванной распаренная, розовая и чистая, как младенец, только что покаявшийся во всех грехах. Она облачилась в свой любимый махровый халат канареечно-желтого цвета. В нём она была похожа на огромного, очень уютного цыпленка.       — Мам, пап, — прогундосила она в сторону кухни, мастерски имитируя заложенность носа. — Я, кажется, вчера на корпоративе под кондиционером простыла. Горло першит. Пойду отлежусь.       — Ох, бедняжка! — всплеснула руками Елена Александровна. — Я тебе сейчас малины с чаем принесу! Или чая с малиной! Или просто малины!       — Не надо, мамуль, я спать, — быстро ретировалась Катя, закрывая дверь своей комнаты.       Она нырнула под одеяло, свернулась калачиком, укрывшись с головой, создавая свой персональный бункер. Темно, тепло, безопасно. Казалось бы — спи, Пушкарева, восстанавливай нервные клетки. Но сон не шёл. Вместо сна пришел очередной файл из папки «Удалить нельзя помиловать». Флешбек номер три. Самый убийственный.       Снова квартира Малиновского. Они уже не на кухне, а в коридоре. Катя, взлохмаченная, с блестящими глазами, стоит в позе лектора перед кафедрой, только вместо кафедры — тумбочка с ключами.       — Рома! — вещает она, подняв палец вверх. — Ты думаешь, стриптиз — это искусство? Нет! Искусство — это высшая математика! Смотри!       Она делает шаг в сторону и начинает плавно, волнообразно двигать руками, описывая в воздухе синусоиду.       — Это график функции игрек равен косинус икс! — торжественно объявляет она. — Видишь этот период колебания? Это жизнь, Рома! Взлеты и падения! А теперь… тангенс!       Она попыталась изобразить тангенс, резко взмахнув рукой вверх, но чуть не завалилась на вешалку. Малиновский, прислонившись к стене, ржал так, что сползал вниз по обоям. Он хохотал до слез, глядя на этого финансового гения, который объяснял ему тригонометрию языком тела.       — Екатерина Валерьевна, — простонал он, вытирая глаза. — Вы — ходячая энциклопедия хаоса. Иди сюда, мой косинус.       Он оттолкнулся от стены и шагнул к ней. В его глазах уже не было смеха — там плескалось что-то темное, тягучее и очень горячее. Не говоря ни слова, он подхватил её на руки. Резко. Уверенно. Как в кино. Ну, почти как в кино.       — Роман Дмитриевич! — взвизгнула Катя, хватаясь за его шею мертвой хваткой. — Поставьте меня на место! Центр тяжести смещен! Мы сейчас оба грохнемся! У вас нарушена координация! Мы упадем! — панически шептала она, болтая ногами в воздухе. — Физику не обманешь! Сила трения… сила притяжения…       — К черту физику, — выдохнул он. — Оставим только химию.       Он уверенно шагнул в спальню. Катя зажмурилась, ожидая удара головой о косяк или жесткого приземления на паркет, но вместо этого её спина коснулась прохладного шелкового покрывала.       Она не успела даже пикнуть про технику безопасности. Малиновский навис сверху, и все шутки, графики и косинусы мгновенно испарились. Он целовал её так, словно хотел выпить из неё всю душу. Жадно, глубоко, с привкусом вина и безумия. Катя ответила. Сначала робко, а потом, забыв про всё на свете — про Жданова, про план, про то, кто он такой, — она запустила пальцы в его волосы и притянула ближе.       Остатки одежды полетели на пол в хаотичном порядке. Пуговица от рубашки Ромы отлетела куда-то в угол (наверное, к тому самому потерянному сапогу). Молния на её брюках заела, Рома зарычал, дернул сильнее, что-то треснуло, но им было плевать. В комнате стало жарко, как в доменной печи.       — Ты такая смешная, когда пьяненькая, — шептал он, целуя её ключицу, плечо, шею.       — Ты не лучше, — выдыхала она, выгибаясь навстречу его рукам.

Конец флешбека.

      Катя в своей кровати под желтым одеялом резко открыла глаза. Сердце колотилось так, будто она только что пробежала марафон. Щёки горели огнём. Внизу живота тянуло сладкой, ноющей болью.       Она уткнулась лицом в подушку и глухо застонала. Это был не просто секс. Это было... слишком хорошо. Слишком искренне. Слишком с ним.       — Ну и как мне теперь его ненавидеть? — спросила она в темноту своей комнаты. — Как мне теперь смотреть на его дурацкие губы и делать вид, что я не знаю, как он целуется?       Ответа не было. Только где-то на кухне свистел чайник, возвещая о том, что мама приготовила малину. А Кате сейчас нужна была вовсе не малина. Ей нужна была лоботомия.