Дна нет, а верх запаян

      Пятница. День Х.

***

      Катя вошла в президентский кабинет ровно в девять. Спокойная, собранная, красивая. В строгом черном брючном костюме, со строгим лицом. Никаких заплаканных глаз, никаких драматических пауз. На своих привычных местах, напротив друг друга, сидели Жданов с Малиновским. Оба замерли, обернувшись на Катю, как сурикаты, почуявшие опасность.       — Доброе утро, Андрей Павлович. Роман Дмитриевич, — ровно произнесла Катя, проходя мимо них к своей каморке. — Отчеты по себестоимости сейчас принесу. И смету кейтеринга, только перепроверю сначала.       — Не торопитесь, Катюш. У нас есть немного времени. Даже кофе успеем выпить.       Она тепло улыбнулась мужчинам и скрылась в каморке. Дверь не хлопнула. Щелчок замка прозвучал как обычный рабочий звук. Жданов и Малиновский переглянулись. Роман осторожно выдохнул, словно обезвреживал бомбу и только что перерезал правильный провод. Поняв друг друга без слов, они одновременно встали и закрылись конференц-зале.       — Живая, — констатировал Малиновский, плюхаясь в кресло и ослабляя узел галстука. — И даже не кусается. Я, грешным делом, думал, она нам прямо с порога с вертушки… Ну, или, зная Катю, скорее просто метнет степлер в лоб. А она... «Доброе утро». Палыч, ты колдун? Ты её загипнотизировал?              Андрей прошел вдоль стола, засунув руки в карманы брюк. Выглядел он странно спокойным. Не дерганым, как обычно перед показом, а каким-то... опустошенно-умиротворенным.       — Я же говорил тебе, Ром. Мы поговорили.       — Ну «поговорили» — понятие растяжимое, — хмыкнул Роман, вертя в руках ручку. — Маньяки с жертвами тоже иногда разговаривают перед тем, как... ну ты понял. Что она сказала-то? Конкретно?       Андрей повернулся к другу.       — Она сказала, что на нас не злится. Сказала: «Андрей, я всё понимаю. Вы спасали компанию как умели. Методы идиотские, но цель ясна». Сказала, что мы вырулим. Что цифры мы подтянем, совет директоров переживем, и что она меня не бросит с этим бардаком один на один.       — Святая женщина! — Роман патетически закатил глаза к потолку. — Нет, реально, ей надо памятник поставить. Из бронзы. В полный рост. Прямо на входе в «Зималетто». Фух... Тяжелый был разговор?       — Тяжелый, — кивнул Андрей, глядя куда-то сквозь Романа. — Я вывернул всё наизнанку. Рассказал всё. Но знаешь, Ром, я больше не переживаю. Камень с души упал. Врать больше не надо. Она всё знает.       Малиновский внимательно посмотрел на друга. В его глазах мелькнула тревога, которую он тут же поспешил спрятать за привычной ухмылкой.       — Ну что ж... — протянул он нарочито бодрым голосом, хотя внутри всё сжалось. — Раз она всё простила, раз «мы вырулим»... Значит, хэппи-энд? У вас снова любовь-морковь? Голуби воркуют, Амуры стреляют, свадьба, фата, трое детей и собака?       Он задал этот вопрос легко, с подковыркой, а сам зачем-то вцепился в подлокотники кресла. Ответ был ему жизненно важен, хотя он сам боялся себе в этом признаться. Андрей не ответил сразу. Он опустил голову, рассматривая носки своих ботинок. Плечи его чуть поникли.       — Нет, Ром, — тихо сказал он, и в кабинете стало очень тихо. — Не любовь-морковь.       — В смысле? — голос Малиновского дрогнул. — Она же простила?       — Она поняла, — поправил Андрей, поднимая на друга взгляд — грустный и пугающе взрослый. — Это разные вещи. Она смотрела на меня вчера... не как раньше. Без этого сияния в глазах, понимаешь? Как на обычного, накосячившего мужика. Она теперь просто моя помощница. Самая лучшая, самая надежная. Но... магии больше нет. Я её своими руками убил. — Андрей криво усмехнулся. — Так что расслабься, Ромео. Открытки можно сжигать. Больше никаких стихов и подарков. Только отчеты. Только бизнес.       Малиновский молчал, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это была победа — компания спасена, Катя пришла в офис без дробовика… Как там у Цоя пелось? Значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день.       Для Пушкаревой же этот день начался с бессонницы и горького послевкусия вчерашнего вечера. Признание Андрея (пусть и подслушанное, пусть и частично оправдывающее их поступок) сидело внутри занозой. Да, у обоих в итоге оказалось чуть больше мозгов и совести, чем могло показаться на первый взгляд. Но тот факт, что Андрей вообще рассматривал план «соблазнения» как стратегию... Это было унизительно. И смешно.       Впрочем, несмотря ни на что, сегодня Катя чувствовала себя странно, просто удивительно легко. Это была легкость человека, который стоит на краю обрыва и уже решил, что не будет прыгать, а просто развернется и пойдет домой пить чай. План в её голове зрел четкий, как бухгалтерский баланс: Пережить этот балаган с показом. Вечером зайти к Жданову и сказать: «Андрей Палыч, у вас есть новогодние праздники, чтобы найти нового бурлака, чтобы тащить лямку под названием "Никамода"». Оставить им подробную инструкцию «Как не профукать компанию за три дня» (бизнес-план по выходу из кризиса она уже набросала в уме). Умыть руки. И уйти в закат. Или в другую фирму. Туда, где женщин оценивают по уму, а не по длине ног.       Эта мысль, хоть и не имела ничего общего с реальностью (она все-таки не сдержалась, глядя в щенячьи глаза шефа, и пообещала его не бросать), грела её лучше любого пальто. Она ходила по офису, наблюдая за паникой, и чувствовала себя туристом в зоопарке, где обезьянки вдруг решили захватить власть. Ушел весь благоговейный трепет перед акционерами, ушла боязнь сказать или сделать что-нибудь не то. Откуда-то появилась уверенность в себе, решимость и твердость. Куда именно их применить, она пока не знала, конечно. Но спина расправилась.       — Катя! Катенька! — мимо пронесся Андрей, похожий на контуженого зайца. — Ты не видела каталог с образцами? И где списки гостей? И почему Милко держит ножницы у горла швеи?!       — Каталог на столе, списки у Шуры, а Милко просто привлекает внимание, — спокойно ответила она, даже не оторвавшись от папки. — Андрей Палыч, дышите. Вам еще перед Ядвигой лебезить, берегите кислород.       Жданов затормозил, странно посмотрел на неё, но времени на анализ интонаций у него не было. Он умчался дальше.       Роман лавировал между вешалками с одеждой, уворачиваясь от полуголых моделей с грацией опытного сапера на минном поле. Вокруг творился привычный для дня показа апокалипсис: Милко орал так, что дрожали люстры, визажисты бегали с кисточками как с холодным оружием, а воздух был настолько пропитан лаком для волос, что можно было задохнуться и умереть, но с безупречной укладкой. «Сумасшедший дом на выезде, — хмыкнул про себя Роман, поправляя бейдж, который криво висел на лацкане. — Если ад существует, то черти там носят одежду от "Зималетто", а главным грешникам вечно не хватает одной пуговицы». В этой круговерти он выхватил взглядом Катю. Пушкарева носилась со скоростью элитного болида "Формулы-1". Она что-то черкала в планшете, успокаивала Ольгу Вячеславовну, одновременно отдавая команды по телефону. Маленький, надежный танк в мире хрустальных ваз.       Роман прислонился плечом к косяку, наблюдая.              «Ну вот посмотри на неё. Терминатор в очках. Мы с Палычем, два стратегических гения, полгода строили планы "Барбаросса", как обмануть бедную овечку, чтобы она нас не съела. А овечка оказалась бронированной. И самое смешное — она даже не собиралась нас есть. Она собиралась нас спасать. От нас же самих».       Он перевел взгляд чуть левее. Там, у подиума, стоял Андрей. Жданов вроде бы слушал какого-то техника, но глаза его были приклеены к Кате. Он смотрел на неё так, как диабетик смотрит на запрещенный торт. С тоской, жадностью и пониманием, что ему это вредно.       Роману вдруг стало неуютно. Неприятное, царапающее чувство где-то под ребрами. Ему так же легко хотелось подойти к ней. Вот так просто, как Андрей с утра. Взять её за локоть, отвести в сторонку, подальше от визжащего Милко, и сказать... А что сказать-то?       "Катенька, простите великодушно. Ваш покорный слуга — редкая сволочь, автор бестселлера "Как соблазнить страшилу", но в душе я очень ранимый поэт"?       Бред. Пошлость. Роман потер переносицу.       «Андрею-то хорошо, у него амплуа героя-любовника, пусть и падшего. Ему положены страдания, исповеди, катарсис в машине под дождем. А я кто? Я — друг-идиот, который подсовывает главному герою презервативы и дает вредные советы. У таких персонажей не бывает глубоких диалогов. Их удел — шутить на заднем плане, пока главные герои целуются или, как в нашем случае, трагически смотрят на сметы».       Он снова посмотрел на Катю. Она поймала его взгляд, на секунду остановилась и... просто кивнула. Спокойно. По-деловому. Без ненависти.       «Удивительная она всё-таки, — подумал Малиновский, чувствуя странное тепло. — Знает, что мы мудачье. Полное, беспросветное, эталонное мудачье. Знает, что мы её юзали как батарейку для спасения наших задниц. И всё равно стоит тут, проверяет кейтеринг, чтобы мы не опозорились. Святая простота? Или наоборот — мудрость, до которой нам с Ждановым расти и расти?»       Он поймал себя на мысли, что их отношения с Катей — это вообще какой-то сбой в его личной матрице. Роман Малиновский не дружил с женщинами. Женщины в его вселенной делились на категории: "на одну ночь", "на две ночи, если очень хороша", "модели" (эти вообще шли как инвентарь) и "жены друзей" (табу). Женщина-друг? Это как безалкогольная водка — бессмыслица какая-то. С женщинами надо флиртовать, спать, дарить им цветы, врать им, в конце концов. А не обсуждать маржинальную прибыль и не переглядываться понимающе, когда Кира устраивает очередной скандал. А с Катей... С ней было именно так.       Роман притормозил возле столика с шампанским, машинально взял бокал, но пить не стал. Он крутил тонкую ножку в пальцах, глядя, как пузырьки бегут вверх, и мысли его, словно эти пузырьки, поднимались со дна памяти. Сейчас, глядя на эту сумасшедшую суету, он мысленно отмотал пленку назад. В тот самый день, когда Пушкарева впервые появилась в «Зималетто». В тот день, когда он, блистая остроумием, упражнялся в язвительности насчет её внешности, соревнуясь с Андреем в цинизме. «Гремлин в юбке», «пугало огородное»... Господи, чего он тогда только не нес. Это была защитная реакция, привычный рефлекс: видишь что-то нестандартное — высмеиваешь, чтобы обесценить.       Но если быть честным с самим собой — а в такие моменты, когда земля горит под ногами, врать себе глупо, — он ведь даже не может с полной уверенностью сказать, что раньше она ему не нравилась. Нравилась. И враньем будет сказать, что он видел в ней только «объект» или «функцию».       Да, она бесила его своей правильностью. Раздражала этими нелепыми беретами, кофтами, юбками и скобами. Но в этом раздражении была искра. Живая, настоящая искра интереса. Он вспомнил, как заходил к Андрею в кабинет и заставал их за работой. Как Катя, смущаясь, поправляла очки, но стоило заговорить о деле — в её голосе появлялась сталь. Как она парировала его шутки — не хамством, а тонкой, почти интеллигентной иронией, от которой Роману хотелось аплодировать.       «Черт возьми, Малиновский, признай уже, — усмехнулся он про себя, глядя на пузырьки. — Тебе нравится с ней пикироваться. Тебе нравится, что она - единственный человек в этом здании, у которого мозг работает быстрее, чем язык». Эта симпатия была странной и, как ему тогда казалось, извращенной, замешанной на жалости и превосходстве. Он думал: «Бедная девочка, такая умная и такая... никакая». Он думал, что жалеет её. А на самом деле, возможно, он просто тянулся к чему-то настоящему.       Этот план... Когда он вдалбливал его Жданову, он ведь искренне считал, что помогает другу. Но сейчас, глядя на Катю, которая разруливает катастрофу с кейтерингом, Роман поймал себя на пугающей мысли: а не было ли в этом плане и чего-то личного? Не ревность ли это была? Не желание ли присвоить, подчинить, разобрать этот сложный механизм под названием «Пушкарева» и посмотреть, как он тикает, но чужими руками? Руками Андрея.       Роман вздохнул, поставил нетронутый бокал обратно на поднос. Хватит. Стоп. К черту достоевщину. Он тряхнул головой, физически отгоняя от себя липкие мысли о морали, нравственности и прочей ерунде, от которой у нормального человека только изжога бывает. Он — Роман Малиновский, вице-президент, маркетолог (и по совместительству главный по "бла-бла-бла"), а не герой слезливой мелодрамы.       Шоу должно начинаться. Гул за дверями нарастал. Демонстрационный зал вибрировал от напряжения, как натянутая струна. Где-то там, за створками, уже толпились акулы пера, капризные байеры и, что самое страшное, чешская делегация во главе с его матушкой, которая одним взглядом могла заморозить ад.       Роман поправил галстук, нацепил свою лучшую улыбку "у нас всё под контролем, даже если мы горим", и в этот момент мимо него пронеслась Катя. Она была похожа на маленькое торнадо в очках: в одной руке папка, в другой телефон, взгляд устремлен в бесконечность.       Малиновский не сдержался. Язык сработал быстрее мозга — старый, добрый, проверенный рефлекс.       — Пушкарева, полегче на поворотах! — лениво бросил он, отступая на шаг. — Вы своим вихрем сейчас сдуете наших моделей с подиума. Они же на диете, весят меньше, чем ваша папка с долгами «Зималетто»!       Катя даже не сбилась с шага. Она прошла еще метра два, явно намереваясь проигнорировать выпад и скрыться в спасительной темноте кулис.       Но вдруг замерла. Секундная пауза. Она медленно развернулась на каблуках, поправила очки и посмотрела на него. В глазах плескалось веселье. Она улыбнулась — широко, иронично.       — Не волнуйтесь, Роман Дмитрич, — звонко, но так, чтобы слышал только он, отозвалась она. — Если кого-то и сдует, то только от сквозняка ваших пустых обещаний инвесторам. Я просто бегу закрыть форточку.       И, сверкнув брекетами, она исчезла в толпе.       Малиновский усмехнулся, глядя ей вслед, и чувствуя, как по лицу расползается довольная ухмылка. — Красиво, Пушкарева, — пробормотал он. — Красиво.

***

      Показ прошел как в тумане, смешанном с парами дорогого коньяка и валерьянки. Ядвига приехала с лицом инспектора санэпидемстанции, который нашел таракана в супе мишленовского ресторана. Пан Новак, как верный оруженосец, нес за ней шлейф недовольства.       Кира Юрьевна в этот вечер заслужила орден «За мужество» первой степени. Она приняла удар на себя, оттесняя Ядвигу от Андрея, который и так дергался от каждого шороха. Кира улыбалась, кивала и так искусно заговаривала зубы чешской гостье, что та даже забыла пару раз скривиться при виде платьев. Масла в огонь подлил приезд «тяжелой артиллерии».       Павел Олегович Жданов ходил с видом ревизора, считающего убытки в уме, а Маргарита Рудольфовна сияла так ослепительно, что модели щурились. Она успела трижды похвалить «милого Андрюшу», дважды упрекнуть его в том, что он худой, и один раз спросить у Кати, где здесь туалет, перепутав ее с обслуживающим персоналом. Катя лишь вежливо указала рукой, привычно проглотив обиду вместе с канапе.       За кулисами царил тот особенный вид хаоса, который в мире моды называют «творческим процессом», а в психиатрии — «острым психозом». Малиновский, лавируя между полуголыми моделями и истеричными визажистами, всеми силами старался не наткнуться лишь на одного человека.       Он по-прежнему хранил тайну своего происхождения как государственную, хотя каждый раз, когда взгляд Ядвиги скользил по нему, ему хотелось спрятаться за манекен. В какой-то момент он увидел, как она поправляет воротник одной из моделей — резким, властным движением, от которого девушка чуть не прикусила язык.       И Романа накрыло. Флешбэк ударил по голове не хуже того самого учебника алгебры.

15 лет назад. Битва с алгеброй.

      Восьмой класс. Возраст, когда ты уже чувствуешь себя властелином мира, но все еще боишься темноты и маму. Особенно маму.       Рома сидел над тетрадью, и в его голове происходила настоящая битва: он и цифры. Цифры побеждали с разгромным счетом. Над ним, отбрасывая тень, похожую на тень коршуна, нависала Ядвига. Это был тот самый момент, когда «педагогика» плавно перетекала в «психологическое насилие с элементами садизма».       — Икс плюс игрек... — цедила она сквозь зубы. — Господи, за что мне это наказание? Ты смотришь в книгу, а видишь что? Правильно, фигу.       Рома, тогда еще не освоивший искусство сарказма в совершенстве, просто молча страдал, мечтая телепортироваться на необитаемый остров.       — Весь в папашу, — продолжала она свой мотивационный спич. — Тот тоже был... творческая личность. Гуманитарий на всю голову. Гитара, стихи, ветер в черепной коробке. А элементарную логику постичь не мог. Гены, Рома, это страшная сила. В твоем случае — разрушительная.       Рома сжал ручку так, что она хрустнула. «Не реветь, — стучало в висках. — Мальчики не плачут. Мальчики терпят и зарабатывают неврозы». Но Ядвига была снайпером. Она била четко по болевым точкам.       — Ты же понимаешь, что из тебя ничего не выйдет? — ее голос стал ласковым, как удавка. — Ты мягкотелый. Ты слизень. Ты будешь всю жизнь кому-то подносить кофе.       И тут предательская слеза, вопреки всем законам физики и мужской гордости, капнула прямо на уравнение, превратив дискриминант в синюю кляксу. Рома шмыгнул носом. Это была роковая ошибка. Звук, подобный спусковому крючку.       — Что это?! — взвизгнула Ядвига. — Ты что, нюни распустил?!       Ее рука метнулась к его затылку. «Ага, сейчас будет сеанс мануальной терапии», — успел подумать Рома, прежде чем его лицо начало стремительно сближаться с поверхностью стола. Она схватила его за волосы и пару раз встряхнула, как бармен шейкер.       — Не сметь! — шипела она ему в ухо. — Плачут только девки! Ты мужик или тряпка половая?! Фу, смотреть противно! Сопли подбери!       Рома болтался в ее руке, стараясь не думать о том, что его скальп сейчас останется у мамы в качестве трофея. «Отличная укладка будет, мам. Объем у корней гарантирован». Она отшвырнула его голову, вытирая руку о платье, словно коснулась чего-то заразного.       — Всё. Мое терпение лопнуло, — отчеканила она. — Сил моих больше нет на тебя смотреть. Завтра же собираешь вещи. Поедешь к свекрови. К бабке своей. Она старая, глухая, и сына своего вырастила таким же идиотом. Вот и живите там в своем кружке по интересам.       Рома тогда замер, растирая заплаканные глаза. Ему казалось, это приговор. Ссылка. Каторга.       «Ха! — подумал взрослый Малиновский, глядя на спину матери в настоящем. — Если бы я тогда знал, что это был лучший подарок в моей жизни. Ссылка в Рай. Бабуля, ее пирожки и полное отсутствие алгебры по вечерам. Спасибо, мама. Ты хотела меня наказать, а в итогe спасла».       Тогда, пятнадцать лет назад, потирая ноющую после «воспитательного массажа» голову, Рома воспринял угрозу про бабушку с философским скептицизмом. У мамы было специфическое чувство юмора, которое в приличном обществе называют «психологическим террором».       В её репертуаре уже были хиты: «Сдам тебя в детдом, там тебя научат родину любить», «Продам цыганам на вокзале за пятьдесят копеек, хоть какая-то прибыль с тебя будет» и классическое «Оставлю в лесу, может, волки воспитают». Обычно эти обещания заканчивались тем, что она просто запирала его в комнате на выходные. Поэтому он пошел в школу, ожидая вечером очередную порцию критики его существования и, возможно, котлету.       Но в тот день судьба решила сыграть с ним в лотерею, и он сорвал джекпот.       Вернувшись домой и предвкушая привычный скандал из-за не вымытой чашки, Рома обнаружил в коридоре инсталляцию под названием «Конец эпохи». Посреди прихожей стояли два огромных, черных, пухлых мусорных пакета. Из одного торчал рукав его любимой толстовки, из другого — угол учебника по той самой проклятой алгебре. Рядом, прислоненная к стене как забытый родственник, стояла старая акустическая гитара отца.       — О, — сказал Рома в пустоту. — Похоже, цыгане сегодня демпингуют.       Ядвига вышла из кухни. Она была спокойна, собрана и одета так, словно собиралась на похороны, но в качестве веселой вдовы.       — В машину, — коротко бросила она, даже не глядя на него.       Никаких прощальных речей, слез или напутствий. Только сухой стук каблуков и шуршание мусорных пакетов, которые Рома тащил к черной «Волге». Гитару он прижимал к груди как единственный щит.       Поездка прошла в гробовой тишине. Ядвига вела машину жестко, подрезая всех подряд, словно мстила всему дорожному движению за то, что у неё родился сын.       У дома бабушки — старой «сталинки», пахнущей сыростью и пирожками, — она резко затормозила.       — Давай, вперед, — скомандовала она, открывая багажник.       Пакеты полетели на асфальт. Гитара легла сверху. Рома стоял рядом, чувствуя себя героем какого-то артхаусного кино про беспризорников.       — Всё, — сказала Ядвига, садясь обратно за руль. — Дальше сам. Бабка говорила мне, чтобы я тебя ей отдала, раз ты мне не нужен. Вот пускай теперь отдувается, так ей и передай.       Она хлопнула дверью. «Волга» взревела и рванула с места, оставив после себя облачко выхлопных газов. Он стоял на тротуаре с двумя мусорными мешками и гитарой. Брошенный, отвергнутый, ненужный. И вдруг понял одну вещь.       Она уехала. По-настоящему. Больше никто не будет стоять над душой с алгеброй. Никто не будет дергать за волосы. Никто не назовет его ничтожеством за то, что он дышит слишком громко.       «Надо же, — подумал тогда Рома, глядя вслед удаляющейся машине. — А ведь теперь можно плакать сколько влезет. Хоть залейся. Хоть бассейн наплачь».       Он замер на секунду. Прислушался к себе. Внутри было пусто и тихо. Плакать почему-то совершенно не хотелось. Хотелось есть и, возможно, научиться играть на этой дурацкой гитаре назло всем.

***

      И вот финал. Грохот музыки стих. Зал опустел. Родители Жданова отбыли в сторону фуршета общаться с прессой.       В конференц-зале остались только «свои» и «те, кого хотелось бы забыть». Ядвига, Новак, Жданов, Малиновский, Кира и Катя. Кира разливала шампанское с грацией сапера, разминирующего бомбу.       — На дорожку? — предложила она с самой обаятельной улыбкой.       — Да, давайте уже на дорожку, — едва слышно выдохнул Андрей, мысленно уже упаковывая гостей в багажник такси.       Малиновский стоял у стены, стараясь слиться со стеной. Его стратегия на вечер была проста: «Я — мебель. Меня нет. Я — дизайнерский торшер». Катя стояла чуть поодаль, сжимая бокал двумя руками, и смотрела на пузырьки с видом химика, ожидающего реакции распада.       Ядвига, осушив бокал залпом (видимо, сказывалась чешская закалка), вдруг расслабилась. Ее ледяные глаза подернулись поволокой, а губы растянулись в улыбке, больше напоминающей оскал сытой акулы.       — Ну что ж... — протянула она, глядя на бокал на свет. — Мне было... почти приятно. Почти.       В комнате все перестали дышать.       — Я за вами наблюдала, — продолжила она, обводя всех тяжелым взглядом. — Кирочка, вы чудо. Единственный профессионал в этом цирке. Как только мы вернемся в Прагу, сразу же организую вам телемост с коллегами из Мюнхена. — Она повернулась к Андрею. — Даже вы, Жданов, молодец. Видно, старались, потели, бегали... Трогательно.       Тот вежливо дернул щекой в полуулыбке, принимая этот сомнительный комплимент.       — И эта... — Ядвига махнула рукой в сторону Кати, словно отгоняла муху. — Девочка ваша, помощница. Тоже ничего. Суетилась, бумажки носила. Полезная мышка.       Катя даже бровью не повела. «Мышка» в ее личном словаре было комплиментом по сравнению с тем, как ее называл внутренний голос последние пару недель.       Взгляд Ядвиги уперся в Малиновского. Торшером притвориться не удалось.       — А вот вице-президент ваш... — Ядвига скривилась, будто лимон съела. — Кажется, просто бил баклуши. Я не поняла, в чем его функция? Ходить, сиять зубами и занимать место? Изображал бурную деятельность, а толку — ноль. Поменяйте его, Жданов. И будет вам счастье. Может, тогда и такие серьезные люди, как мы с Новаком, будем с вами охотнее работать. Балласт надо сбрасывать.       — Прошу прощения, пани Ядвига, — голос Жданова прозвучал неожиданно твердо, хотя в глазах читался ужас. Он шагнул вперед, заслоняя собой друга. — Но тут я вынужден не согласиться. Категорически. Роман Дмитриевич — один из самых важных членов нашей команды, — Андрей старался говорить мягко, сглаживая углы, но стоял на своем. — Он блестящий переговорщик. Половина наших контрактов, включая поставки тканей, — его заслуга. Я настаиваю на уважении к моему вице-президенту…       Малиновский хмыкнул, прекрасно понимая, что сейчас начнется. Влчкова будет спорить. Жданов продолжит аккуратно, потея от стресса, пытаться ей противостоять , но в конечном итоге она их всех здесь, как клопов, двумя пальцами раздавит. И уж смотреть, как Жданов, защищая его, из-за него на амбразуру лезет, категорически не хотелось.       — Ну что вы, пани Ядвига, — он ослепительно улыбнулся, отлипая от стены. — Я не балласт, я — парус! Или, если хотите, красивая носовая фигура на корабле. Кто-то же должен вдохновлять команду своим безупречным видом, пока остальные гребут на галерах!       Шутка была так себе. На троечку. Но эффект она произвела, как граната в курятнике. Ядвига переключилась со Жданова и медленно поставила бокал на стол. Стеклянная ножка жалобно дзынькнула.       — Красивая фигура? — переспросила она тихо, но от этого тона у Андрея вспотели ладони. — Вдохновлять?       Она шагнула к Роману. Алкоголь ударил ей в голову, смывая последние границы дипломатии.       — Ты не парус, милочка, — прошипела она, переходя на «ты» и сверля его взглядом. — Ты — паразит. Красивый, лощеный, бесполезный трутень. У тебя на лице написано: «Я ничего не умею, кроме как тратить чужие деньги и улыбаться, как идиот». Я таких, как ты, видела сотни, — ее голос наливался ядом. — Дешевые жиголо в дорогих костюмах. Думаешь, твое обаяние — это валюта? В моем мире это мусор. Ты стоишь здесь, шутишь, пока другие работают. Пустое место в итальянских туфлях. Если «Зималетто» пойдет ко дну, то только потому, что у штурвала стоит такой вице-президент, как ты, который думает, что бизнес — это коктейльная вечеринка.       Она рассмеялась ему в лицо — жестоко, пьяно и обидно.       — «Носовая фигура»... — фыркнула она. — Скорее, крыса, которая первой побежит с корабля.       Жданов открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле, как рыбья кость. Он переводил панический взгляд с Ядвиги на Киру, ища поддержки, но Кира сама застыла с бутылкой шампанского в руке, не зная, этично ли будет сейчас просто вылить содержимое на голову гостье, чтобы та остыла.       — Вы ошибаетесь. — прозвучал вдруг непривычно жесткий и абсолютно стальной голос Пушкарёвой.       Она махнула оставшееся в бокале шампанское одним глотком, и где-то на краю ее сознания завертелась мысль, что ее сегодня развозит слишком быстро. Толком не спала сегодня, не ела, нервы, мексиканские страсти, и вот пожалуйста - в желудок падает всего третий бокал шампанского, а уже тянет устроить дебош.       — Что, прости? — Ядвига прищурилась, разглядывая «мышку».       — Я сказала, что вы ошибаетесь, пани Ядвига, — повторила Катя ровным тоном, глядя ей прямо в глаза. — Ваша оценка эффективности Романа Дмитриевича основана на личной неприязни к его типажу, а не на фактах. А в бизнесе, как вы знаете, важны только факты. Вы сами об этом говорили. — Факты? — Ядвига хмыкнула. — И какие же факты может мне привести секретарша? — Катя... Пани Ядвига! — встрепенулся Жданов, пытаясь предотвратить катастрофу. — Давайте не будем ссориться! Вечер же такой прекрасный! Давайте вернемся к разговору о показе… Он уже хотел схватить Катю за руку и утащить в укрытие, но тут его локоть перехватила крепкая мужская ладонь. — Тш-ш-ш, — раздалось над ухом. Андрей обернулся и увидел пана Новака. Тот улыбался в усы, и глаза его хитро блестели. — Не мешайте, Андрей Палыч, — шепнул он. — Это становится интересным. — Но она же сейчас разорвет соглашение! — в ужасе прошептал Жданов. — Она же…       В этот момент он находился в состоянии, близком к клинической смерти. Перед его глазами проносилась вся жизнь: детский сад, институт, создание «Зималетто» и, наконец, финальный кадр — он стоит с протянутой рукой в переходе метро, а Ядвига кидает ему мелочь и плюет в шляпу.       — Ничего она не разорвет, — Новак подмигнул и доверительно понизил голос. — Моя Яда сегодня выпила столько брюта, что клянусь вам своими усами, завтра утром она не вспомнит ни слова из этого разговора. Я скажу ей, что вечер был чудесным, вы были душками, а господин Малиновский читал сонеты Шекспира. И она поверит.       Жданов замер с открытым ртом.       — Вы... серьезно?       — Абсолютно. Так что расслабьтесь и смотрите.       Новак развернул Андрея лицом к «полю битвы» и скрестил руки на груди, превратившись в зрителя в первом ряду партера. Тем временем дуэль только набирала обороты. Катя смотрела на Ядвигу. Внимательно. Прищурившись. Она видела не просто пьяную стервозную бизнес-леди. Она видела что-то другое. Интонации. То, как дергается уголок губ, когда она произносит «бесполезный». То, с какой иррациональной, личной ненавистью она уничтожает человека, которого видит второй раз в жизни.       В голове у Кати щелкнуло. Словно пазл, который не сходился несколько дней, вдруг сложился с громким стуком. Они были внешне абсолютно разные. Роман — русоволосый, зеленоглазый, с мягкими чертами лица (наверняка, копия отца). Ядвига — холодная брюнетка с чернющими, как два тоннеля глазами и хищным профилем. Но эта энергия... Это электричество между ними. Это не ненависть к плохому партнеру. Это разочарование матери.       Катя сделала шаг вперед. Она еще не успела обдумать, что творит. Ноги сами вынесли ее в центр этой корриды. — Я не просто секретарша, я - помощник президента и исполняющая обязанности финансового директора, — спокойно поправила она. — Факты следующие: за последний квартал отдел маркетинга под руководством Малиновского увеличил узнаваемость бренда на пятнадцать процентов. Его, как вы выразились, «пустое обаяние» позволило нам закрыть сделку с поставщиками фурнитуры на условиях, которые сэкономили компании двести тысяч долларов. Это сухие цифры. И я знаю, о чем говорю. — продолжала Катя с ледяным спокойствием. Ее голос не дрогнул, хотя внутри все сжималось. — Я экономист с красным дипломом МГУ и стажировкой в Германии. Я могу рассчитать рентабельность этого стола за три секунды.       Андрей тихо икнул.       — Но речь сейчас не обо мне, — Катя шагнула еще ближе к Ядвиге, игнорируя попытку Киры схватить ее за рукав.       — Катя, деточка, — Ядвига усмехнулась, покачиваясь. — Не старайся так ради господина Малиновского. Он того не стоит. Спать с тобой он все равно не будет, слишком высокие запросы.       — А я не для него стараюсь! — рявкнула Катя так, что Новак вздрогнул. — Мне плевать на его запросы!       Она набрала воздуха в грудь, чувствуя, как ее несет. Тормоза отказали.       — Вы — заноза в одном месте, пани Ядвига! — выпалила она. — Вы приехали сюда и за четыре дня вытрепали нервы всем: от уборщицы до президента! Вы ведете себя не как партнер, а как... как энергетический вампир на шведском столе! — Ох, хороша! — восхищенно цокнул языком Новак и потянулся к бутылке.       Он ловко, с профессионализмом бармена, разлил остатки шампанского по бокалам. Сунул один в дрожащую руку Жданова, второй — окаменевшей Кире, которая смотрела на все это как на сюрреалистический спектакль. Затем он взял два оставшихся бокала и подошел к Малиновскому. Роман стоял у стены, все еще бледный, но уже с легким оттенком интереса в глазах — не каждый день за тебя вступается женщина, готовая перегрызть глотку миллионерше.       — Если в вашем мире, пани Ядвига, — продолжала Катя со странным нарастающим удовольствием, — люди не могут защищать друг друга просто так... Не за деньги, не за постель, не за выгоду... А потому что они — люди! Потому что они команда! Потому что они, черт возьми, искренне, по-человечески любят друг друга и своих друзей, несмотря на их недостатки! Если у вас это считается слабостью или подхалимажем — то мне вас жаль. А у нас здесь так не принято.       В зале повисла абсолютная, вакуумная тишина. Катя невозмутимо забрала у Малиновского из рук его бокал и допила его тоже. Роман смотрел на нее так, словно видел ангела с огненным мечом, который только что спустился с небес и надавал демонам по рогам.       Ядвига моргнула. В ее глазах промелькнуло что-то странное. Удивление? Ярость? Или, может быть, узнавание? Она смотрела на эту девушку, которая только что отчитала ее, как школьницу. И которая защищала ее сына с такой страстью, которой сама Ядвига не давала ему никогда.       Рома уставился на беснующуюся Ядвигу, потом на Катю, которая стояла в боевой стойке, красивая и злая, как валькирия офисного планктона. И впервые за вечер расслабленно выдохнул. Вечер явно переставал быть томным.