Дна нет, а верх запаян

      Тем временем в квартире на Кутузовском проспекте происходила драма под названием «Восстание мертвецов».       Малиновский открыл глаза и тут же пожалел об этом опрометчивом решении. Его черепная коробка, судя по ощущениям, стала репетиционной базой для группы, играющей тяжелый индастриал-метал, причем ударник бил прямо по зрительным нервам. В горле было так сухо, что если бы он сейчас чихнул, то выплюнул бы облачко пыли, как старый пылесос.       — О-о-о… — простонал Роман, переворачиваясь на живот. Этот звук был похож на стон умирающего тюленя.       Добравшись до кухни, он дрожащими руками нащупал графин с водой. Вода! Божественный нектар! H2O, я люблю тебя! Роман пил жадно, вода текла по подбородку, капала на грудь, но ему было все равно. Его организм, иссушенный вчерашним «культурным мероприятием», впитывал влагу, как губка Боб, выброшенный на сушу.       — Всё, — хрипло заявил он кухонному смесителю, опираясь лбом о прохладную раковину. — С алкоголем покончено. Я принимаю постриг. Ухожу в монастырь. В женский. Нет, в мужской, там меньше соблазнов выпить…       Он тяжело вздохнул, глядя на свое отражение в хромированном кране. Выглядел он как помятая версия Брэда Питта после недели в плацкартном вагоне.       — И ведь главное, выпил-то немного! — возмутился он сам себе, искренне веря в эту ложь. — Ну, шампанское… Ну, вино… Но это же всё благородные напитки! А состояние такое, будто я тормозную жидкость через хлеб цедил. Нет, всё. Пить в стрессе — это зло. Нервная система не казенная.       Роман потер виски, пытаясь утихомирить набат в голове, и повернулся к барной стойке. Его взгляд зацепился за что-то круглое и стеклянное.       На столешнице, сиротливо и нелепо, лежали очки. Те самые. Очки Кати Пушкаревой.       Малиновский моргнул. Картинка не исчезла. Он протянул руку и взял этот оптический прибор. Очки были тяжеленькие, в роговой оправе, похожие на два велосипедных колеса.       — Так… — протянул он, вертя очки в руках. — Окуляры на базе. А где, собственно, пилот?       Он прислушался. В квартире стояла звенящая тишина, нарушаемая только гудением холодильника и шумом крови в его ушах.       — Пушкарева? — позвал он. Голос прозвучал жалко и сипло. — Кать? Ты там что, в ванной утопилась от стыда?       Он прошаркал к ванной комнате. Дверь была приоткрыта. Внутри — никого. Он заглянул в гостиную. Пусто. Посмотрел на вешалку в прихожей. Пальто нет.       — Сбежала, — констатировал факт Малиновский, опираясь плечом о косяк и усмехаясь. — Ну надо же. Трусливая дурочка с переулочка.       Он снова посмотрел на очки в своей руке.       — То есть, вчера она стояла перед моей матерью, пани Ядвигой — женщиной, от которой даже спецназ ГРУ прячется под кровать, — и пререкалась с самым страшным монстром моей жизни? Это ей было не страшно.       Роман хмыкнул, вспоминая, как Катя отчитывала Ядвигу.       — А вот проснуться и посмотреть в глаза своему «опрометчивому решению» в моем лице — тут у нас, значит, кишка тонка оказалась? — Он покачал головой. — Даже глаза свои здесь оставила, лишь бы не видеть последствия. Как она домой-то поехала, слепая курица? По запаху? Или по приборам?       Он аккуратно положил очки обратно на стойку и почувствовал странный укол где-то в районе солнечного сплетения. И это было не похмелье.       Память Романа Дмитриевича, несмотря на активные попытки спирта стереть жесткий диск, предательски подгрузила файл «Армагеддон.avi». Он сидел на барном стуле, крутил в руках очки Кати и криво улыбался, глядя в пустоту. Голова гудела, но воспоминание было настолько ярким, что перекрывало даже мигрень.       Это было эпично. Это была битва Годзиллы против Кинг-Конга, где в роли Годзиллы выступала его мать - женщина, чей взгляд способен остановить несущийся локомотив, а в роли Кинг-Конга — маленькая, пьяненькая Катя Пушкарева.       Перепалка длилась минут пятнадцать. Вечность. Вселенная успела бы родиться и схлопнуться дважды.       — …Безответственность! — гремела Ядвига, указывая на Романа своим тростью-зонтом, как копьем. — Халатность! Разврат!       И тут Катя вдруг расправила плечи, поправила очки (которые тогда были еще на носу) и шагнула на амбразуру.       — Протестую! — воскликнула она. — Это инсинуации!       Роман тогда чуть не подавился маслиной.       — Что вы сказали, милочка? — Ядвига медленно повернула голову, наводя прицел на новую цель. — Инси… что?       — Нуации! — твердо отчеканила Катя, покачиваясь, но удерживая равновесие с грацией канатоходца. — Да ваш сын, чтобы вы знали, — она ткнула пальцем в сторону ошалелого Романа, — это золотой фонд нации! Это столп отечественного маркетинга!       В конференц-зале повисла тишина, сравнимая с вакуумом в открытом космосе. Роман почувствовал, как у него холодеют ноги. «Сын». Она сказала «ваш сын». Она догадалась.       Черт возьми, Пушкарева обладала мозгом Шерлока Холмса. Видимо, фамильное сходство (хотя Роман надеялся, что у него нет ничего общего с этим чешским драконом) или какие-то неуловимые флюиды выдали их родство.       Он скосил глаза на Андрея. О, это было зрелище. С лица Жданова сползли все краски. Он стоял бледный, поникший, как сдувшийся воздушный шарик после первомайской демонстрации. Он выглядел человеком, который только что проглотил живую жабу.       Кира и Новак жадно впитывали каждое слово, переводя взгляд с Ядвиги на Катю, как зрители на теннисном матче. А вот Жданов… Малиновский, даже сквозь пьяный туман, прекрасно понимал, что творится в голове у друга. Андрей ведь все рассказал. Рассказал Кате, что Роман — автор гнусного плана. Жданов, да и сам Малиновский тоже, ожидал, что Катя будет метать в Романа молнии, ненавидеть его лютой ненавистью, и он сам бы ему в этом помог, если бы было нужно. А она? Этот «тихий омут», этот «божий одуванчик» стояла грудью за «негодяя». Она рвала за него душу. Она защищала его от родной матери, не жалея связок.       Рома видел, как Андрею физически больно. Больно от стыда. Больно от того, что эта маленькая женщина оказалась благороднее их всех вместе взятых. Она защищала того, кого должна была презирать, просто потому что считала это справедливым. Тем временем диалог достиг апогея.       — Милочка, — ледяным тоном процедила Ядвига, оглядывая Катю с ног до головы. — Вы, видимо, перепутали моего… хм… сына с кем-то другим. Роман — это ходячая катастрофа. Он не способен организовать даже поход в туалет без приключений, не то что работу компании! У него в голове только юбки и алкоголь!       — Неправда! — топнула ногой Катя. — У него в голове… — она на секунду задумалась, подбирая слово, — СТРАТЕГИЯ! Вы видели его отчеты? Нет, вы видели?! Это же поэзия! Это не цифры, это симфония! Когда Роман Дмитрич сводит дебет с кредитом в маркетинговом бюджете… — Катя закатила глаза в экстазе, — …ангелы на небесах плачут от умиления!       Малиновский прыснул в кулак. «Ангелы плачут». — Он ленив! — парировала Ядвига.       — Он энергосберегающий! — отрезала Катя. — Гений не должен суетиться! Он аккумулирует идеи! Роман Дмитрич придумал такие ходы для «Зималетто», что конкуренты до сих пор валерьянку пьют ведрами! Да если бы не ваш сын, мы бы до сих пор шили чепчики для гномов, а не высокую моду!       Ядвига открыла рот, чтобы возразить, но Катя, войдя в раж, подошла к ней вплотную и, взяв за пуговицу пальто (неслыханная дерзость!), проникновенно зашептала прямо в лицо чешской аристократке:       — Вы, маменька, — (Ядвига дернулась от «маменьки» как от удара током), — недооцениваете генетику! От осинки не родятся апельсинки! Если он такой гениальный, красивый и… — Катя икнула, — харизматичный, значит, это в вас! Гордиться надо! Памятник ему ставить! Бюст! На родине героя!       Ядвига моргнула. Потом еще раз. Ее броня дала трещину. Лесть, густо замешанная на абсурде и искренности, сбила прицел старой пани.       — Бюст? — переспросила она растерянно.       — Из бронзы! — подтвердила Катя и, не удержавшись, похлопала мать своего начальника по плечу. — Я сама скинусь с зарплаты. Он заслужил. Он… он хороший. Очень… хороший.       На этом аргументы у Кати закончились, она виновато улыбнулась и пошла искать опору в виде стены. Роман в своей квартире, вспоминая это, тихо рассмеялся. Смех отозвался болью в висках, но остановиться он не мог.       — «Золотой фонд нации», — пробормотал он, глядя на очки. — «Бюст на родине героя». Ну, Пушкарева… Ты уничтожила мою мать. Ты добила Жданова. И ты… — он вздохнул, — ты заставила меня чувствовать себя полным дерьмом. Но счастливым дерьмом.       Живот его заурчал - страшно и голодно. Превозмогая гравитацию и тремор в конечностях, Роман дотянулся до мобильного телефона. Пальцы плясали по экрану чечетку, пока он искал номер службы доставки. Ему нужно было не просто поесть. Ему нужна была гуманитарная помощь.       — Алло? — прохрипел он в трубку голосом Дарта Вейдера, у которого села батарейка в шлеме. — Девушка, запишите адрес. Мне нужно все. Суп. Солянка. Жирная, как нефтяное пятно. Бургер. Самый большой, какой у вас есть, назовите его «Инфаркт миокарда», мне плевать. Картошка фри. Двойная. И кофе. Много кофе. Ведро кофе. Если у вас есть внутривенная капельница с эспрессо — везите и ее.       Через сорок минут курьер, испуганно косясь на бледного, взлохмаченного мужчину в шелковых трусах, вручил пакеты и растворился в воздухе.       Роман перетащил добычу в спальню. Это было нарушение всех санитарных норм и его собственных правил «не жрать в постели», но сегодня законы цивилизованного мира в квартире Малиновского были отменены. Он включил плазму, нашел какой-то бессмысленный новогодний мюзикл, где все пели и неестественно улыбались, и рухнул на кровать, обложившись контейнерами.       Первый укус бургера был подобен религиозному откровению. Горячая котлета, расплавленный сыр, соус, стекающий по пальцам... Организм благодарно заурчал. Роман сделал глоток обжигающего кофе, чувствуя, как кофеин начинает разгонять туман в мозгу.       И вот тут, в просветленном сознании, снова всплыло уравнение, которое никак не сходилось.       — Итак, дано, — пробормотал он, жуя картофелину. — Объект А: Екатерина Пушкарева. Характеристика: тихоня, мышь серая обыкновенная, обитает в каморке, питается цифрами и святым духом. Свойство объекта А: умеет биться за честь дорогих ей людей. Это аксиома. За Жданова она порвет любого, это мы знаем.       Роман откусил еще кусок бургера и задумчиво уставился в потолок.       — Но вчера, — продолжил он диалог с самим собой, — произошел сбой в матрице. Объект А бился насмерть за честь объекта Б — то есть меня, Романа Малиновского. И вот это, товарищи присяжные заседатели, вообще ни в какие ворота не лезет.       Он прекрасно понимал расклад. О продолжении теплого общения с Катей он и не думал после того разговора. И честно говоря, глядя в страдающие глаза друга, он бы и сам наплел ей с три короба, что все интриги, все бабы, все пороки «Зималетто» — это тлетворное влияние злого гения Малиновского. И что сам Андрей — белый и пушистый зайчик, попавший в дурную компанию. По логике вещей, Катя должна была смотреть на Романа как инквизитор на еретика. С презрением, ненавистью и желанием сжечь на костре.       А она? Она назвала его «золотым фондом нации». Она защищала его от родной матери, от этой чешской гарпии, перед которой трепещут даже пограничники. Почему?       Роман запил эти мысли кофе. Ответа не было. Зато был еще один факт, требующий осмысления. Эта святая скромница, эта монашка от мира бухгалтерии, вчера поехала к нему домой. И осталась ночевать.       Он прикрыл глаза, и бургер в руке дрогнул.

      Флешбек №2. Операция «Эвакуация».

      Подземная парковка бизнес-центра дышала холодом и бензином. Эхо шагов разлеталось гулко и одиноко. Основной спектакль был окончен. Пани Ядвига, величественная, как ледокол «Ленин», в сопровождении семенящего Новака, погрузилась в такси. Перед этим она одарила сына взглядом, в котором читалось: «Мы еще поговорим о твоем бронзовом бюсте, негодник», и укатила в ночь. Осталась четверка. Кира Юрьевна Воропаева, женщина-сталь, вцепилась в локоть Жданова мертвой хваткой.       — Андрей, — ее голос не терпел возражений, — мы едем ко мне. Тебе нужно отдохнуть. Ты выглядишь ужасно.       Андрей действительно выглядел так, будто его переехал каток. Он бросил тоскливый, полный отчаяния взгляд в сторону Кати и Ромы. В этом взгляде была мольба: «Спасите меня! Убейте меня! Сделайте хоть что-нибудь!». Но Кира уже тащила его к своей машине. Сопротивление было бесполезно. Жданов, ссутулившись, поплелся за невестой, как приговоренный к эшафоту.       На парковке остались двое. Катя Пушкарева, похожая на нахохлившегося воробья. И Роман Малиновский, чья трезвость стремительно улетучивалась, уступая место философской меланхолии.       — Ну что, Пушкарева? — Роман поежился от сквозняка. — Шоу маст гоу он? Или на сегодня цирк уехал, а клоуны остались?       — Клоуны остались, — мрачно констатировала Катя, глядя вслед удаляющимся красным габаритам машины Киры. — Роман Дмитрич, нам надо наверх. Здесь телефон не ловит.       Они пошли к лифту. Катя шла, опустив голову, и что-то бормотала себе под нос. Малиновский прислушался.       — …резюме обновить… рекомендацию он мне не даст, конечно… господи, какой позор…       Они зашли в кабину лифта. Зеркальные стены отразили их помятые физиономии.       — Ты чего там бубнишь, как старая бабка? — спросил Роман, нажимая кнопку первого этажа. — Какое резюме?       Катя подняла на него глаза за толстыми линзами. В них плескалась вселенская скорбь вперемешку с градусом.       — Роман Дмитрич, я реалист, — вздохнула она, поправляя съехавшую набекрень шапку. — Все новогодние праздники я посвящу поиску новой работы. Потому что, когда Андрей Палыч вернется из плена… то есть от Киры Юрьевны… и протрезвеет, первым делом он подпишет приказ о моем увольнении. Если он этого не сделает, то планета сойдет с орбиты и мы все умрем.       Лифт мягко гудел, унося их вверх.       — О как! — удивился Малиновский. — С чего такая уверенность? Ты спасла его от публичной казни. Ты защитила честь компании. Да тебе премию надо выписать!       — Премию? — Катя нервно хихикнула. — Я устроила дебош. Я нахамила вашей маме. Я вела себя… неподобающе. Для помощника президента это политическая смерть. Он меня уволит. Точно уволит.       Двери лифта разъехались. Они вышли в пустой, празднично украшенный холл первого этажа. Потапкин на посту спал с открытыми глазами.       — Не уволит, — уверенно заявил Рома, шагая за ней в стеклянную вертушку на улицу. Морозный воздух ударил в лицо.       — Уволит, — упрямо повторила Катя, стуча зубами.       — Нет, не уволит. Спорим?       — Уволит! Я опозорила мундир!       Они стояли на крыльце под падающим снегом. Город уже спал, мигая гирляндами.       — Пушкарева, ты драматизируешь, — махнул рукой Малиновский. — Жданов сейчас занят выживанием в логове Воропаевой. Ему не до увольнений. Ему бы до утра дожить. А тебе…       Он посмотрел на нее. Маленькая, замерзшая, несчастная.       — Слушай, — вдруг сказал он, и мысль эта показалась ему гениальной. — А поехали ко мне?       Катя замерла. Снежинка упала ей на нос и не растаяла.       — К вам? — переспросила она. — Зачем? Чтобы вы меня уволили вместо Жданова?       — У меня дома есть шикарное вино, — честно признался Роман. — И тишина. И никаких родителей. И никаких Кир. И никаких проблем. Посидим, помянем мою репутацию, которую ты сегодня так блестяще отпела.       Катя молчала секунду. В её голове происходила сложная борьба между «правильной девочкой» и «женщиной, которой нечего терять».       — А мамы вашей там нет? — с опаской спросила она.       — Мама эвакуирована на безопасное расстояние, — усмехнулся Рома. — Территория зачищена.       Катя махнула рукой — жест, достойный императрицы, отправляющей фаворита на плаху.       — А, черт с ним! — выдохнула она, и облачко пара вырвалось изо рта. — Терять больше нечего. Сгорел сарай — гори и хата. Поехали, Роман Дмитрич. Домой я сейчас точно не могу. Папа меня убьет быстрее, чем Жданов уволит.       Такси неслось по ночной Москве. Водитель, угрюмый мужик в кепке, косился в зеркало заднего вида на странную парочку. Малиновский говорил что-то Кате на ухо, а та - хихикала, прикрывая рот варежкой.       — Нет, ну вы видели лицо Новака? — давилась смехом Катя. — Когда вы сказали, что «Зималетто» — это большая шведская семья!       — Я сказал «швейцарская», Пушкарева! — возмутился Малиновский, вальяжно развалившись на сиденье. — Швейцарская! Надежная, как часы!       — Ага, конечно! — фыркнула Катя. — По Фрейду оговорочка-то была! А ваша мама… Ой, мамочки… Она на меня так смотрела, я думала, она меня тростью проткнет и на стенку повесит, как трофей.       — Скажи спасибо, что она шпагу с собой не носит. В молодости она фехтованием занималась, — «успокоил» ее Рома. — Но ты, Катенька, — он вдруг перешел на этот вкрадчивый тон, — ты совершила невозможное. Ты заставила ее замолчать. Это в Книгу рекордов Гиннесса надо заносить. Раздел «Чудеса света».       — Да ладно вам, — отмахнулась Катя. — Прекрасная причина после праздников написать заявление по собственному.       — Да забудь ты про заявление! — воскликнул Рома. — Если Жданов тебя уволит, я его лично задушу галстуком. Обещаю.       — Правда? — с надеждой спросила Катя.       — Честное пионерское. Будет красивое убийство в кабинете президента. «Вице-президент задушил президента из-за его помощницы». Заголовки газет! Скандал! Пиар! Продажи взлетят!       Они рассмеялись. Громко, искренне, до слез. Такси подпрыгнуло на лежачем полицейском, и Катя по инерции свалилась на плечо Романа. Она не отодвинулась. А он не стал ее поправлять. От нее пахло морозом, мандаринами и шампанским. И этот запах почему-то казался Роману самым лучшим запахом в мире в эту конкретную минуту.       — Приехали, голубки, — буркнул водитель, тормозя у элитного дома.       — Мы не голубки! — хором возмутились они.       — Мы коллеги! — добавила Катя.       — Мы собутыльники! — поправил Рома.       Они вывалились из такси, поддерживая друг друга на скользком тротуаре, и, продолжая спорить о том, кто кого уважает больше, направились к подъезду. Впереди их ждала ночь, «Шато Марго», стриптиз на кухне и полное отсутствие здравого смысла. А сейчас Роман, лежа на кровати с недоеденным бургером, думал, что это была, пожалуй, лучшая ошибка в его жизни.