Дна нет, а верх запаян

      Путь до «Зималетто» на такси был похож на транспортировку хрустальной вазы по бездорожью. Романа укачивало, водитель слушал шансон, а мир за окном казался слишком серым и шумным для человека, пережившего накануне алкогольный джихад.       Добравшись до родной парковки, он с нежностью, почти со слезами на глазах, погладил капот своего Porsche.       — Прости, малышка, что бросил тебя вчера в этой холодной яме, — прошептал он машине. — Папа был не в себе. Папа спасал мир.       Он сел за руль. Знакомый запах кожи салона немного успокоил. Завел двигатель, послушал его ровное урчание — лучшая музыка для мужских ушей. До дома ехать не хотелось. Роман зарулил на ближайшую заправку. Вставил пистолет в бак, облокотился на крышу авто и уставился на бегущие цифры литража.       Цифры. Катя любит цифры. И тут, под запах бензина и гул МКАДа, его накрыло. Снова. Флешбек №3. Системная ошибка или идеальный код.       Постель напоминала место крушения корабля, где выжили только двое. Катя лежала, раскинув руки, и без очков её лицо казалось возмутительно, незаконно беззащитным.       Роман смотрел на неё и чувствовал, как внутри сбоит привычная операционная система. Обычно в такие моменты у Малиновского включался протокол «Эвакуация»: такси, кофе, дежурное «созвонимся». Обычно он уже мысленно искал второй носок. Но сейчас система висела. Глухо. «Синий экран смерти» с надписью: «Вам здесь хорошо. Смиритесь».       С ней было уютно. Уютно, как в домашних тапочках после целого дня в жмущих, дорогих лакированных туфлях. Казалось, какой-то небесный айтишник наконец-то подобрал правильный драйвер к устройству «Малиновский».       — Рома-ан Дмитрич… — вдруг протянула Катя, не открывая глаз. Голос у неё был сонный и самую малость пьяный.       — Мм? — он лениво намотал прядь её волос на палец.       — Вы ведь любите случайные факты о пингвинах? Так вот, они делают предложение с помощью камня.       Малиновский замер.       — Чего?       — Камешка, — настойчиво повторила она, приоткрыв один глаз. Взгляд был мутным, но очень серьезным. — Самец ищет самый гладкий, самый идеальный камень на всем пляже и дарит самке. Если она берет — они вместе навсегда.       Роман фыркнул, едва сдерживая смех.       — Это что, кризис добрался до Антарктиды? Экономия на бриллиантах?       — Вы циник, — Катя попыталась ткнуть его пальцем в грудь, но промахнулась и попала в ключицу. — Это романтика. Абсолютная преданность. Камень — это символ.       — Пушкарева, если я подарю какой-нибудь женщине булыжник с пляжа, мне этот символ вернут обратно. С ускорением. Прямо в лоб.       — Это потому что вы выбираете не тех женщин, — философски заметила она, устраиваясь поудобнее у него под боком. — Вам нужны такие… сороки. Чтобы блестело. А пингвины — они за душу любят.       — Пингвины, Катя, любят за рыбу. Я смотрел дискавери.       — Вы просто завидуете, — сказала она. — У пингвинов моногамия. А у вас… текучка кадров.       Малиновский рассмеялся в голос.       — Текучка кадров? Жестоко, Катя. Я бы назвал это «активным кастингом на роль музы».       — Ага, музы, — эхом отозвалась она, зевая. — Музы приходят и уходят, а Роман Дмитрич остается…       — Одиноким и гордым орлом?       — Нет. Ленивым котом, — она вдруг хихикнула в подушку. — Вы сейчас мурчали. Я слышала.       Внутри него разливалось опасное, липкое тепло. Хотелось сказать: «Ты чудо». Хотелось сказать: «Никуда не отпущу». Вместо этого он щелкнул её по носу.       — Я не мурчал, Пушкарева. Это был рык. Предупредительный. Для тех, кто обзывается.       — Коты тоже хищники, — пробормотала она, уже проваливаясь в сон. — Только домашние… и пушистые…       — Спите уже, зоолог, — мягко сказал Роман, натягивая на неё одеяло повыше. — Пока я вас не укусил.       — Не укусите… — уверенно выдохнула она. — Вы сытый…       «Идеально», — подумал Малиновский, закрывая глаза и чувствуя, как её голова тяжелеет у него на плече. — «Просто идеально совместимое ПО».       Конец флешбека.       — Ваш бензин, мужчина! — гаркнула в громкоговоритель кассирша, вырывая Романа из сладких грёз. — Бак перельете!       Малиновский вздрогнул, вытащил пистолет, закрыл бак.       — Да иду я, иду, — проворчал он. — Не дадут человеку о высоком подумать.       Он сел в машину, положил руки на руль. В голове крутилась одна мысль: «И что мне теперь с этим делать?». Это же Пушкарева. Это же «Зималетто». Это же Жданов... Кстати, о птичках. Телефон на соседнем сиденье взорвался трелью. На экране высветилось: «Дрон».       Роман глубоко вздохнул. Вот оно. Сейчас начнется. «Почему ты не сказал, что Ядвига — твоя мать?», «Какого черта ты творил?». Им предстоял сложный разговор. Возможно, самый сложный за всю их дружбу. Там было столько лжи, столько недомолвок, столько всего, что они наворотили за последние месяцы. Роман смотрел на экран, как сапер на тикающую бомбу.       — Ну, давай, Андрюха. Взрывай, — сказал он вслух и нажал «Ответить».       — Алло, — голос Жданова был глухим, словно из подземелья. Или из гардеробной Киры.       — Привет, президент, — отозвался Малиновский, стараясь звучать бодро, но вышло хрипло.       Повисла тишина. Долгая, тягучая, наполненная электрическим напряжением. Они оба молчали, слушая дыхание друг друга. Два идиота, которые заигрались в вершителей судеб и теперь сидели у разбитого корыта. Один в плену у невесты, другой — в плену у собственных неожиданных чувств. Жданов не орал. Не требовал объяснений про маму. Не спрашивал про Катю. Он просто молчал. Видимо, у него тоже был «перегруз системы».       — Андрей, — первым не выдержал Рома. Говорить про бизнес, про планы или оправдываться сейчас было глупо. Нужно было сказать главное. — Ты же знаешь, что я тебя люблю? Как друга, как брата. Что бы там ни было.       На том конце провода послышался тяжелый вздох.       — Знаю, Ромка, — тихо ответил Жданов. В его голосе не было злости. Только усталость и какая-то новая, пугающая взрослость. — Я тебя тоже люблю. Ты же... ты же моя семья, по сути.       — Вот и славно, — Малиновский почувствовал, как отпускает тиски в груди. Самое страшное не случилось. Дружба жива. — У нас все будет хорошо?       — Конечно, — тверже сказал Андрей. — Ты мой лучший друг.       — Слушай, Палыч. Нам очень многое предстоит обсудить. Про план, про маму, про Катю... Про то, какие мы с тобой, кхм, стратеги хреновы. Но давай не сейчас? У меня мозг сейчас пытается покинуть черепную коробку через уши.       — Согласен, — облегченно выдохнул Жданов. — Я сам не в форме для философских симпозиумов. Знаешь, Малиновский... я тут подумал. Тот мой разговор с Катей, когда я ей всё выложил... Знаешь, это было как клизму сделать — неприятно, но дышать стало легче.       — Блин, Андрюха, мне и так хреново, ну что за аллегории с утра? — простонал Рома.       — Я к тому, что давай в следующем году попробуем... ну, по правде жить? Расскажем Совету про «Никамоду», про залог, про то, что мы в полной ж...       — Ты предлагаешь коллективное самоубийство?       — Я предлагаю перестать извиваться. Вырулим, Ромка. Мы же Зималетто, мы непотопляемые. Ну, почти.       — Согласен, — Малиновский потер висок. — Непотопляемые. Как то самое вещество, которое не тонет. Вырулим, Андрюха. Всё, отбой связи, а то я сейчас умру от переизбытка благородства в трубке.       Отъехав от заправки, Роман притормозил у обшарпанного ларька с гордой вывеской «Товары в дорогу. Шаурма. Элитная парфюмерия». Ему срочно требовался никотин, чтобы переварить этот абсурдный утренний квест под названием «Куда делась Пушкарева».       Купив пачку сигарет у сонной продавщицы, которая посмотрела на его пальто и «Порше» как на галлюцинацию, Роман вернулся в машину. Щелкнула зажигалка. Он глубоко, с наслаждением затянулся, выпуская струйку дыма в холодный салон.       Катюха бессовестно сбежала. Вселенная явно решила пошутить и поменять полярность.       Он достал телефон. Палец привычно скользнул по экрану, открывая галерею. Ему нужно было доказательство. Доказательство того, что ему все это не приснилось. Что эта странная, нелепая, но такая притягательная связь существует. Он пролистал пару скучных фото с рабочими графиками и наткнулся на нее. Фотография в примерочной. Тот самый день «Великого Переодевания», с которого всё и завертелось. Роман хмыкнул, глядя на экран. сутенер-неудачник из голливудских фильмов 80-х.       А рядом стояла Катя.       Роман невольно улыбнулся, разглядывая детали. Воистину роковое черное мини-платье, которое сидело так, что у любого нормального мужчины пульс должен был пробивать потолок.       Но дело было не в шмотках. Дело было в лицах. Они оба улыбались — широко, искренне, до ушей. Словно два заговорщика, которые только что ограбили банк или, как минимум, перед советом подложили кнопку на стул Сашке Воропаеву. Они выглядели... счастливыми. Абсолютно, неприлично счастливыми и родными. Словно этот «леопард» и эта «роковая женщина» были двумя половинками одного целого идиотского пазла.       — Ну и рожи, — с нежностью пробормотал Роман, стряхивая пепел в приоткрытое окно. — Бонни и Клайд мира моды, блин.       Он почувствовал, как в груди разливается странное, теплое чувство. Не изжога от жирнющего бургера, нет. Что-то другое.       Ещё пару недель назад, заметив, как Жданов смотрит на Катю — не как на калькулятор, а как на живую женщину, — Рома мог бы скрипнуть зубами, но поверить в их «долго и счастливо». С огромной натяжкой, конечно. Худо-бедно, прищурившись и выпив литр виски, он мог бы представить их союз: Андрей, страдающий от чувства долга и внезапной любви, и Катя, преданно заглядывающая ему в рот. Этакая современная сказка про Золушку и Принца, у которого проблемы с нервами и советом директоров.       А он, Рома, остался бы верным Санчо Пансой. Подавал бы патроны, наливал бы коньяк и неуместно шутил в самые трагичные моменты - просто чтобы другу жилось легче. Вечный «плюс один», вечный вице-президент, вечный свидетель на чужом празднике жизни.       «Свинья ты, Малиновский», — беззлобно подумал он о себе. — «Отбил девушку у друга».       Он чувствовал себя немного виноватым. Совсем чуть-чуть. Но, черт возьми, это было приятное чувство! Впервые в жизни он почувствовал, что вышел из тени. Что прожекторы светят не на Жданова, героя-любовника всея Москвы, а на него — Романа Дмитриевича. Он стал главным героем в этом блокбастере. Не второстепенным персонажем, которого убивают в третьем акте для драматизма, и не комическим дурачком, который смешно падает в торт на свадьбе основных персонажей. Нет. Он теперь — Герой.       Видимо, и на улице таких отборных, породистых свиней, как Малиновский, иногда переворачивается самосвал с желудями. Элитными, трюфельными желудями! Редко, раз в тысячелетие, когда совпадает с парадом планет, но всё же случается.       Роман прислушался к себе, ожидая услышать желание сбежать. Но внутри было тихо и ясно.       Он любит Катю.       Мысль прозвучала в голове так же просто, как «нужно купить хлеба». Он любит её. Почти так же сильно, как любит Жданова.       Роман нахмурился, взвешивая на внутренних весах две эти великие любови.       — Нет, — поправил он сам себя вслух. — Наоборот. Жданова — почти так же сильно, как Катю. Всё-таки, Андрей не пытался станцевать ему график функций. Так что Катя побеждает по очкам.       И бог ты мой, как же легко ему было это признать! Никаких мук совести, никакого страха перед обязательствами. Только легкое головокружение и дикое желание увидеть её снова. Прямо сейчас. Даже если ради этого придется пройти через строй бабушек у подъезда и сразиться с драконом по имени Валерий Сергеевич.       Роман решительно затушил сигарету и пазл в его голове окончательно сложился. Он не собирался отпускать эту женщину.       И он вдавил педаль газа, машина рванула. Курс — на квартиру Пушкаревых. Или где там сейчас бродит эта слепая катастрофа.       Пробки стояли такие, что можно было выйти из машины, купить елку, нарядить ее, встретить Новый год, родить сына и посадить дерево, а поток так и не сдвинется с места. Но Роман Малиновский летел на крыльях любви (и 98-го бензина) в спальный район, где обитала его Золушка. В багажнике у него ничего не было, в голове — бардак, а в кармане пальто жгли подкладку очки в роговой оправе.       Двор дома Пушкаревых встретил его сугробами и подозрительными взглядами бабушек у подъезда. Они просканировали его Porsche так, словно это был звездолет пришельцев, прилетевший воровать их запасы варенья. Роман поправил шарф, сделал лицо попроще («Я свой, я просто за солью зашел») и нырнул в подъезд.       Лифт, пахнущий жареной картошкой и чьей-то тяжелой судьбой, доставил его на нужный этаж. Он постоял перед дверью, обитой дерматином, собираясь с духом.       — Ну, Малиновский, с Богом.       Звонок прозвучал резко и требовательно. За дверью послышалось шарканье, потом возня с замками (их там было, кажется, штук пять, как в банковском хранилище). Наконец дверь распахнулась. На пороге стояла Катя. Без очков она щурилась, как крот, которого вытащили на солнце. Вид у нее был помятый, домашний и до боли трогательный.       — Кто там? — спросила она, фокусируясь на пятне перед собой.       — Доставка зрения на дом, — ухмыльнулся Роман, протягивая ей очки. — Просто привез забытый инвентарь. Спасибо, пожалуйста, до свидания.       — Спасибо! — быстро сказала Катя и торопливо начала закрывать дверь.       Малиновский возмущенно вставил ботинок в дверной проем.       — Пушкарева, ты вообще охренела?!       Катя, только-только нацепившая очки на нос, замерла. Линзы запотели с мороза, но возмущенное лицо напротив было видно отлично.       — Простите, что?       — Я говорю, ты вообще берега попутала? — наступал Роман, блестя глазами. — Вот так сбегать! У тебя ни стыда нет, ни совести! Это, вообще-то, моя фишка — так делать! Уходить по-английски, пока дама спит. Ты нагло воруешь мои методы!       Катя нервно оглянулась в глубь коридора и, понизив голос до ядовитого шепота, ответила:       — Жаль, конечно, что вы именно так и не сделали. Но я полагаю, Роман Дмитриевич, сбегать от девушки из собственной квартиры вам было бы несколько... не с руки. Куда бы вы делись? На коврик к соседям? Или сиганули бы с балкона в сугроб в чем мать родила? Хотя, зная вашу тягу к эпатажу... — Она мстительно прищурилась: — И вообще, скажите спасибо. А вдруг я бы вас обокрала? «Зималетто», как вы считаете, я к рукам уже прибрала, так могла бы и квартирку вашу обчистить. Вынесла бы весь элитный алкоголь и коллекцию ваших пижонистых запонок!       Малиновский на секунду опешил, а потом расхохотался — искренне, запрокидывая голову.       — Ой, не могу! Сонька Золотая Ручка в желтом халате! — он вытер выступившую от смеха слезу. — Не обчистила бы. Ты слишком честная, Пушкарева. Ты даже скрепку из офиса не свистнешь без письменного заявления в трех экземплярах. — Он наклонился к ней ближе, понизив голос до вкрадчивого бархата: — К тому же, зачем тебе меня грабить? Ты вчера за мою честь с моей мамой билась как тигрица! Ты же в меня влюблена по уши. Признавайся, Пушкарева, сохнешь по мне?       Катя фыркнула так громко, что очки съехали на кончик носа. Она поправила их с видом профессора, отчитывающего нерадивого студента.       — Я?! В вас?! Роман Дмитриевич, я вас умоляю. Давайте смотреть правде в глаза. Вы приперлись ко мне на ночь глядя, по пробкам, только чтобы отдать очки? Серьезно? Вы бы еще с глобусом приехали и сказали бы, что нашли его на улице, и подумали, что это мой! — Она ткнула его пальцем в грудь (попала в пуговицу пальто): — Это вы в меня влюбились! Вы просто жить без меня не можете. Признайтесь, вы искали повод меня увидеть! Вы мой фанат!       Роман вытаращил глаза:       — Я?! Твой фанат?! Да у меня фан-клуб размером с небольшую европейскую страну! Мне Андрей сказал, что ты последнее время только обо мне и говоришь! Уши ему все прожужжала: «Ах, Роман Дмитриевич то, ах, Роман Дмитриевич сё...».       — Я жалуюсь! — возмутилась Катя. — Я жалуюсь на то, что вы бездельник! А вы... вы просто ищете моего внимания! Вы сталкер, Роман Дмитриевич! Вы одержимы мной!       — Это ты мной одержима! — заржал Малиновский, входя в азарт. — Ты специально очки забыла! Это старый женский трюк! «Ой, я забыла помаду, ой, я забыла трусики...». Ты хотела, чтобы я приехал!       — Это склероз, а не трюк! — взвизгнула шепотом Катя. — А вы повелись, потому что втюрились как мальчишка!       — Нет, ты! — Малиновский показал на нее пальцем.       — А ты в меня сильнее!       — Нет, ты!       — Катерина, кто там? — раздался грозный, как раскат грома, голос из глубины коридора, — Доклад по форме!       Словесная перепалка двух детсадовцев оборвалась. Из кухни вышел Валерий Сергеевич с половником наперевес, хмуро глядя на дочь, которая показывала язык вице-президенту, и на вице-президента, который тыкал пальцем в его дочь.       — Это Роман Дмитриевич, вице-президент... Привез очки... — пробормотала Катя, моментально превращаясь из язвительной фурии в послушную дочь. — Я их... на работе забыла вчера. Он уже уходит.       Валерий Сергеевич моментально сменил гнев на милость. Брови поползли вверх, лицо изобразило радушие (в рамках военного устава).       — О! Роман Дмитриевич! — он подошел ближе, протягивая руку. — Какая честь! Проходите, что же вы на пороге? Спасибо огромное, что позаботились о Кате. Это очень благородно.       Малиновский пожал крепкую, мозолистую руку отца.       — Добрый вечер, Валерий Сергеевич. — Как корпоратив вчера прошел? — поинтересовался Пушкарев, лучась гостеприимством. — Катюша приехала сегодня такая уставшая, ничего толком не рассказала. Надеюсь, все было прилично?       Роман посмотрел на Валерия Сергеевича долгим, тяжелым взглядом. Потом перевел взгляд на Катю, которая за его спиной делала страшные глаза и махала руками, как регулировщик на перекрестке, показывая знаки: «МОЛЧИ! УБЬЮ! ВРИ!».       — Просто ужасно, Валерий Сергеевич, — скорбно произнес Роман, не обращая внимания на пантомиму дочери. — Просто катастрофически. Собственно, я не просто очки привез. Я приехал сделать вашей дочери строгий выговор. Лично. С занесением в личное дело!       — Выговор? — Пушкарев опешил. — Кате? Да она ж у меня... мухи не обидит.       — Мухи, может, и нет, а вот меня обидела! — рявкнул Малиновский. — Ваша дочь вчера напилась, Валерий Сергеевич! И хамила моей матери!       В подъезде повисла тишина. Где-то этажом выше кто-то уронил таз. Валерий Сергеевич медленно перевел взгляд на дочь. Это был взгляд, которым обычно сверлят дыры в танковой броне.       — Катерина? Это правда? Ты... хамила... матери Романа Дмитриевича?       Катя, понимая, что отступать некуда (позади — разъяренный отец, впереди — сумасшедший вице-президент), обреченно кивнула:       — Да, папа. Это правда. Я... пила и хамила. И мне даже не стыдно!       — Стоять! — перебил её Малиновский, видя, что Пушкарев сейчас схватится за сердце или за ремень. — Валерий Сергеевич, погодите хвататься за корвалол. Она — это еще полбеды!       Он шагнул внутрь квартиры, отодвигая ошарашенную Катю, как предмет мебели.       — Проблема не в ней, — трагически произнес Роман, прижимая руку к груди. — Я, как человек, еще хуже! Гораздо хуже!       У Валерия Сергеевича дернулся глаз. Половник в его руке дрогнул.        — В смысле?       — В прямом! — Роман начал загибать пальцы прямо перед носом у Пушкарева. — Во-первых, у меня женщин было больше, чем звезд на небе. Я бабник, Валерий Сергеевич, каких свет не видывал! Во-вторых, я лжец. Патологический! Вру как дышу. В-третьих, я разгильдяй и транжира.       Катя смотрела на него с ужасом, смешанным с восхищением. Это было самоубийство в прямом эфире.       — И наконец, — Роман понизил голос до виноватого шепота, — контрольный в голову, Валерий Сергеевич. Я не служил в армии. У меня плоскостопие и аллергия на кирзу.       На лице Пушкарева-старшего отразилась сложная гамма чувств. Система явно выдала «Error 404: Logic Not Found». Он открывал и закрывал рот, напоминая рыбу, выброшенную на лед. Агрессия сменилась полным непониманием происходящего.       — Так... — наконец выдавил он, опуская половник, который теперь казался совершенно бесполезным оружием против этого потока сознания. — Молодой человек... Что, в конце-то концов, происходит?       Роман набрал в грудь воздуха, посмотрел на Катю, которая в своем цыплячьем халате выглядела самым родным существом во вселенной, и выпалил:       — Происходит то, Валерий Сергеевич, что с вашей стороны сейчас будет очень ожидаемо и даже педагогически верно достать из сейфа наградной пистолет и застрелить меня прямо здесь, на коврике. Честно слово, я бы даже сопротивляться не стал! Но я клянусь, у меня есть одно смягчающее обстоятельство! Железобетонное!       В этот критический момент, когда судьба Малиновского балансировала между расстрелом и изгнанием, в коридоре появилась Елена Александровна. Она вытирала руки полотенцем, и от нее пахло чем-то уютно-ванильным, что совершенно не вязалось с назревающим трибуналом.       — Валера, Катенька, вы чего шумите? — она с улыбкой посмотрела на гостя, потом на мужа с половником, потом на дочь, готовую провалиться сквозь бетон. — Соседи же услышат. Ой, у нас гости?       Катя, видя, что ситуация выходит из-под контроля со скоростью спортивного болида, метнулась к матери, пытаясь закрыть собой Романа (хотя закрыть Малиновского — это как пытаться спрятать слона за шваброй).       — Мам, иди на кухню, пожалуйста! — затараторила она. — У Романа Дмитриевича... горячка! Белая! Он вчера перепил на корпоративе, у него обезвоживание и галлюцинации. Он бредит!       — Никакого бреда! — гаркнул Малиновский, аккуратно, но настойчиво отодвигая Катю в сторону. — Елена Александровна, Валерий Сергеевич! Диагноз другой! Я влюбился в вашу дочь!       Елена Александровна прижала полотенце к губам. Валерий Сергеевич нахмурился, пытаясь переварить новую тактическую вводную.       — Я в жизни сделал очень много плохих вещей, — продолжал каяться Роман, глядя на родителей Кати как на иконы. — Врал, гулял, прогуливал совещания... Но самую ужасную, самую непростительную вещь я сделал сегодня утром!       У Кати округлились глаза. Она представила, что сейчас он начнет рассказывать подробности их утра, и ей захотелось немедленно эмигрировать. Куда-нибудь в Антарктиду.       — Всё! — выкрикнула она истерически, хватаясь за голову. — Это конец. Папа, мама, не слушайте его! Да давайте просто психушку вызовем, и дело с концом!       Она развернулась к Роману, тыча пальцем в сторону телефона:       — Роман! Ты доигрался. Я звоню санитарам! Пусть привозят рубашку с длинными рукавами, тебе как раз по размеру будет!       Она уже сделала шаг к тумбочке с аппаратом, но голос Романа, вдруг ставший тихим и серьезным, пригвоздил ее к полу:       — Звони. Пусть забирают. Потому что я идиот. Я отпустил ее от себя сегодня утром. Дал ей убежать. Вот это — мое самое страшное преступление.       Валерий Сергеевич громко ахнул, словно получил удар под дых. Пазл в его голове, состоящий из утреннего отсутствия дочери, её странного поведения и наглого вице-президента в прихожей, со щелчком сложился в неприличную картинку.       — Катерина... — голос отца звучал зловеще тихо, как затишье перед артиллерийским ударом. Он медленно повернул голову к дочери. — Так где ты, говоришь, вчера была? На корпоративе?       Катя побледнела так, что желтый халат стал казаться еще ярче. Она открыла рот, закрыла, напоминая выброшенную на берег рыбку.       — П-папа... я... ну понимаешь... т-там просто... снегопад... и такси... — лепетала она, пытаясь стать невидимой.       — Она была у меня! — радостно, как пионер на линейке, отрапортовал Роман, не давая ей запутаться в показаниях окончательно. — Валерий Сергеевич, не мучайте ребенка допросами. У меня она ночевала. — И тут Роман, у которого инстинкт самосохранения отказал еще на входе в подъезд, добил: — Но это не важно! Главное — она меня любит!       — Что?! — Катя задохнулась от возмущения. Её глаза сверкнули гневом. Она резко развернулась к тумбочке, схватила трубку стационарного телефона и начала яростно тыкать пальцем в кнопки, даже не набирая конкретный номер.       — Алло? Психушка?! — заорала она в трубку, глядя прямо на Романа убийственным взглядом. — Срочно выезжайте!       — ТАК! СТОП! — рявкнул Валерий Сергеевич.       Стены дрогнули. Трубка в руке Кати дрогнула. Малиновский выпрямился по стойке смирно.       — ОТСТАВИТЬ БАЗАР! — скомандовал Пушкарев-старший, мгновенно включая режим полковника. — Все замолчали! Быстро! Тишина в отсеке!       Он обвел присутствующих тяжелым взглядом, пытаясь понять, кого первого расстреливать — наглого гостя или собственную дочь.       Тут в центр «поля боя» снова вплыла Елена Александровна, которая, как опытная жена военного, знала, когда нужно гасить конфликт.       — Валера, не кричи, у тебя давление подскочит, — спокойно сказала она, поправляя халат. — И правда, чего мы толпимся в прихожей, как на вокзале? Ноги людям топчем, соседей пугаем. Пойдемте на кухню. Успокоимся, чай попьем, у меня пирог с капустой есть. И всё обсудим. Цивилизованно.       Валерий Сергеевич шумно выдохнул через нос, все еще сверля Романа взглядом, но дуло (в смысле, половник) опустил.       Малиновский расплылся в широчайшей, совершенно обезоруживающей улыбке. Он аккуратно вынул телефонную трубку из сведенных судорогой пальцев Кати, повесил её на рычаг, а потом крепко, по-хозяйски взял Катю за руку.       — С удовольствием, Елена Александровна! — просиял он, глядя на Катю с нежностью, от которой ей захотелось снова спрятаться за папу. — Пойдем, Пушкарева. Капустный пирог — это то, что нам сейчас нужно.       И, не выпуская её ладонь, решительно потянул оцепеневшую Катю в сторону кухни, прямо в логово льва, где пахло сдобой и неизбежными разборками.