Дна нет, а верх запаян

      Дверной звонок протрещал требовательно. Катя вздрогнула и выронила салфетку, а Елена Александровна всплеснула руками: — Ой, ну наконец-то! Коленька пришел. Катюша, открывай, у меня руки в муке! Катя метнулась в прихожую, а Роман, с любопытством вытянув шею, остался в гостиной. Ему не терпелось увидеть мифического Николая Зорькина — финансового гения, тень «Никамоды» и человека, чье имя Валерий Сергеевич произносил с такой же гордостью, как название своего полка. Дверь распахнулась, и на пороге возник он. Малиновский ожидал увидеть уже нарисованного воображением сутулого очкарика в свитере с оленями, застенчивого интеллигента и просто соседского парня. Но Николай превзошел все ожидания. Зорькин был в костюме. В черном, идеально отглаженном, явно выходном костюме, который сидел на нем так строго, что казалось, Коля проглотил лом. Шею давил галстук такого серьезного оттенка, что им можно было бы подписывать мирные договоры. В руках он бережно держал пакет с мандаринами. — Добрый вечер, Екатерина, — произнес он баритоном, искусственно заниженным на полторы октавы. — Разрешите войти на территорию празднества. — Колька, ты чего такой… официальный? — хихикнула Катя, пропуская друга. — Корпоративная этика, Кать, — буркнул он, входя и тут же выпрямляясь при виде Романа. — Имидж — это всё. Роман поднялся с дивана, с трудом сдерживая улыбку. Зорькин прошагал к нему строевым шагом, поставил пакет на пол и, не мигая, протянул руку: — Николай Антонович Зорькин. Финансовый директор. Рад, наконец, лицезреть вас вживую, Роман Дмитриевич. Рукопожатие было крепким, но ладонь у «финансового директора» предательски вспотела. Свободной рукой Коля ловко, как фокусник, извлек из кармана пиджака визитку и практически впечатал её Малиновскому в ладонь. — На случай, если возникнут вопросы по инвестициям в нерабочее время. Мой прямой номер. Роман опешил, глядя на кусочек картона, напечатанный, кажется, на домашнем принтере, но с золотым тиснением по краям. — Э-э… спасибо, Николай. Ценно. Буду иметь в виду, — серьезно кивнул Малиновский, пряча визитку. — Наслышан о ваших талантах. Коля приосанился, поправил узел галстука и уже открыл рот, чтобы выдать что-то про волатильность рынков, как из кухни выплыл Валерий Сергеевич с половником наперевес. — О, явился! Стратег наш, — пробасил Пушкарев-старший. — Колька, ты чего вырядился как на похороны генсека? Мы тут Новый год встречаем или отчетность сдаем? Вся спесь с «акулы бизнеса» слетела мгновенно. — Ну, дядь Валер, — обиженно протянул Зорькин, моментально превращаясь из финансового директора в соседского мальчишку. — Это, между прочим, «Армани». Почти. Ну, лекала точно те же. Я должен соответствовать уровню гостей! — Соответствовать ты должен графику нарезки колбасы, — отрезал Валерий. — Марш мыть руки, «Армани», и за станок. У матери шпроты не открыты. А ты, Роман, не расслабляйся. Видишь, какие у нас кадры? Железные! Если он так к шпротам относится, представь, что он с бюджетом делает. Малиновский хмыкнул, наблюдая, как Коля, бормоча что-то про недооцененность интеллектуального труда, поплелся в ванную. В этот момент Роман вдруг отчетливо понял слова Жданова про «жить по правде». Здесь, в этой маленькой квартире, пахнущей хвоей и пирогами, с этим нелепым, но искренним Колей, с суровым, но справедливым Валерием, было… спокойно. Никаких интриг. Если тебя хотят послать — тебя посылают за колбасой. Если тебе улыбаются — значит, рады. — И правда, проще, — прошептал он себе под нос.   Через двадцать минут кухня напоминала штаб перед генеральным сражением. Елена Александровна командовала парадом у плиты, Валерий Сергеевич отвечал за логистику напитков, а «молодежь» была брошена на передовую — накрывать стол в гостиной. — Коллега, — Коля, уже без пиджака, но все еще в галстуке, который теперь болтался где-то в районе уха, протянул Роману тарелку с нарезкой. — Прошу задепонировать данный актив в центре стола. — Принято, коллега, — в тон ему ответил Рома, принимая тарелку. — Как оцениваете ликвидность холодца в этом квартале? — Высокая. Очень высокая, — Коля сглотнул слюну, косясь на блюдо. — Но есть риски. Дядя Валера может ввести санкции на досрочное потребление. — Зорькин! — донеслось из кухни. — Я все вижу! Еще раз сунешь палец в оливье — будешь встречать Новый год на лестничной клетке рядом с мусоропроводом! Катя, расставлявшая бокалы, прыснула в кулак. — Коля, прекрати строить из себя жертву репрессий. Подай лучше шпроты, они на подоконнике. — Катерина, я не жертва, я — миноритарный акционер этого застолья, чьи права ущемляются! — важно заявил Коля, но шпроты послушно взял. — Коллега Малиновский, передаю вам стратегический запас рыбы. Обращайтесь осторожно, масло имеет свойство совершать несанкционированные интервенции на рубашку. Роман не выдержал и рассмеялся в голос. — Николай, вы невозможны. Я начинаю понимать, почему Катя вас так ценит. С вами не соскучишься. В дверях появился Валерий Сергеевич с запотевшей бутылкой шампанского. — Чего ржем, Малиновский? — грозно спросил он, хотя глаза смеялись. — Над Колькой нашим потешаетесь? — Никак нет, Валерий Сергеевич! — поднял руки Роман. — Восхищаюсь слогом. — То-то же, — Валерий подошел к Зорькину и по-отечески хлопнул того по плечу, отчего Коля чуть не выронил вилку. — Ты, Роман, давай, не расслабляйся. Колька — он наш, проверенный боец. Мы над ним шутить можем, у нас лицензия многолетняя. А вы, гражданин вице-президент, тут пока на испытательном сроке. Вам такую честь еще заслужить нужно — над Зорькиным смеяться. Понял? — Так точно, — улыбнулся Роман, чувствуя странное тепло в груди. Его приняли. «Испытательный срок» звучало не как угроза, а как приглашение. — Дядь Валер, хватит меня рекламировать, — проворчал Коля, незаметно утаскивая кусок сервелата. — Я самодостаточная боевая единица. — Ты — единица с повышенным аппетитом, — парировал Пушкарев. — Всё, народ! Пять минут до курантов! Елена, бросай утку, она уже никуда не улетит!   Суета достигла апогея. Все расселись вокруг стола. Телевизор радостно вещал что-то торжественное, Елена Александровна, раскрасневшаяся и счастливая, поправляла прическу. Катя сидела рядом с Романом, ее щеки пылали, а глаза сияли ярче гирлянды на елке. С другой стороны от Романа сидел Коля, который наконец-то снял галстук, расстегнул рубашку, закатал рукава и с видом эксперта оценивал пузырьки в бокале. — Ну, год был… разный, — начал Валерий Сергеевич, поднимаясь. — Сложный был год. Но главное — мы все здесь. Вместе. Роман посмотрел на Катю. Она поймала его взгляд и застенчиво улыбнулась. — Давайте, давайте, Президент уже закончил! — засуетилась Елена Александровна. — Бьют! — крикнул Коля. Бом-м-м! Первый удар курантов прокатился по комнате. Валерий Сергеевич с гусарской лихостью, но снайперской точностью открыл шампанское — пробка не улетела в люстру, а мягко плюхнулась в ладонь. Бом-м-м! Шампанское вспенилось в бокалах. — С Новым годом! — закричали все хором. — С новым счастьем! — За нас! — За процветание! — вставил свои пять копеек Коля, чокаясь со всеми подряд. Звон хрусталя смешался с боем часов. Роман чокнулся с Валерием («Смотри у меня, Малиновский!» — подмигнул тот), с Еленой («Кушай, Ромочка, кушай!»), с Колей («За активы, коллега!»). И наконец, повернулся к Кате. Вокруг шумели, Зорькин уже тянулся к селедке под шубой через весь стол, Валерий накладывал жене салат. Никто не смотрел на них. Под столом Роман нашел руку Кати. Ее пальцы были теплыми и слегка дрожали. Он крепко сжал её ладонь в своей, переплетая пальцы, чувствуя, как она сжимает его руку в ответ. — С Новым годом, Катенька, — одними губами произнес он, наклоняясь к ней. Пока родители спорили, кому достанется ножка утки, а Коля сражался с маслиной, Роман быстро, но нежно поцеловал Катю в щеку, совсем рядом с уголком губ. Она вспыхнула, опустила ресницы, но руку не отняла. Двенадцатый удар курантов растворился в общем смехе и звоне вилок. Новый год наступил, и Роман Малиновский подумал, что это, пожалуй, лучшая вечеринка в его жизни. Примерно через час после боя курантов, когда первый шквал тостов утих, а уровень «Оливье» в салатнице понизился лишь на сантиметр (что противоречило всем законам физики, учитывая старания Николая), Роман начал ерзать. Атмосфера была душевной, теплой и убийственно семейной. Но Роману, который смотрел на раскрасневшуюся от шампанского Катю, хотелось другой атмосферы. Более приватной. Где не нужно держать спину прямо перед полковником и обсуждать дефолт 98-го года с Зорькиным. Он театрально взглянул на свои дорогие швейцарские часы, затем схватился за голову. — Боже мой! Катастрофа! — воскликнул он так, словно акции «Зималетто» только что упали до стоимости туалетной бумаги. Все замерли. Елена Александровна застыла с половником холодца. — Что случилось, Роман Дмитрич? — насторожился Валерий Сергеевич. — Война? — Хуже, Валерий Сергеевич! Живая душа погибает! — Роман сделал трагическое лицо. — Собака! Я же совсем забыл покормить собаку! Она там одна, в темной квартире, воет на луну и грызет мои итальянские ботинки от голода. На секунду повисла тишина. Катя сдавленно улыбнулась, отводя от родителей глаза. Голос подал Николай. Он прожевал кусок буженины, поправил очки и, глядя на Романа с видом прокурора, произнес: — Протестую. Нет у вас никакой собаки, Роман Дмитрич, — безжалостно сдал его Зорькин. — У вас на лице написано, что вы наглым образом хотите нашу Катьку утащить к себе в логово. Хотя... — он обвел взглядом стол, оценивая стратегические запасы еды. — Если вы нас покинете, то конкуренция за ресурсы резко снизится. Холодец останется без присмотра. Так что... совершаю переобувание в воздухе. Валерий Сергеевич, требую отпустить. — Вот видите! — обрадовался Роман, глядя на Валерия. — Аналитический отдел дает добро. Валерий Сергеевич, Елена Александровна, разрешите откланяться? И... Катю с собой забрать. Она, знаете ли, умеет находить общий язык с животными. У меня собака необычной породы, карликовый волкодав. Вдруг он меня не узнает и покусает? А Катя его... заговорит. Валерий Сергеевич посмотрел на дочь, которая едва сдерживала смех, затем на Романа и вздохнул. Он был старым солдатом и знал, когда нужно отступить, чтобы сохранить личный состав счастливым. — Карликовый волкодав, значит... — протянул Пушкарев-старший. — Ладно. Идите. Спасайте ботинки. Но учти, Малиновский, если эта «собака» обидит мою дочь... — Я помню! Из-под земли достанете! — отрапортовал Роман, вскакивая со стула. — Именно. Катюш, телефон при себе? — Да, папа. — Ну, с Богом. Только не гоните, гололед. Сборы заняли три минуты. Николай даже не встал провожать — он был занят перераспределением освободившейся порции утки в свою тарелку, бормоча что-то про «профицит калорий». Они вывалились из подъезда в морозную новогоднюю ночь. Снег скрипел, где-то вдалеке бабахали фейерверки. Роман галантно открыл дверь «Порше» перед Катей. Как только машина тронулась, Катя наконец дала волю эмоциям и расхохоталась. — Рома! Карликовый волкодав? — она вытирала слезы смеха. — Ты бы еще сказал, что у тебя дома голодный тигр! — Это была импровизация! — оправдывался Малиновский, выруливая на проспект. — Твой друг Зорькин меня подставил! «Нет у вас никакой собаки»... Зануда! — Он не зануда, он фактологически точен, — улыбнулась Катя, глядя на него с нежностью. — Но ты видел лицо папы? — Твой папа — мировой мужик. Он просто решил, что лучше отпустить тебя со мной «кормить собаку», чем слушать лекцию Коли о фьючерсах до утра. Это был выбор меньшего из зол. — Он взял её руку и поцеловал пальцы, не отрываясь от дороги. — Мы выжили, Кать. Мы реально выжили. Прошли огонь, воду и семейное застолье Пушкаревых. И даже уехали почти без потерь. — А как же твоя репутация честного человека перед Колей? — Плевать на репутацию, — хмыкнул Роман. — Зато теперь мы едем ко мне. И у нас впереди целая ночь. Кстати, надо будет по дороге заехать в магазин, купить собачий корм, — с абсолютно серьезным лицом заявил Роман. — А то вдруг Коля завтра придет с инспекцией? Придется мне самому встать на четвереньки и лаять из-за двери, чтобы подтвердить легенду. Катя снова засмеялась, и этот звук был для Романа лучше любой музыки и звона бокалов. Они подъехали к его дому. Город вокруг шумел и праздновал, но в салоне машины был свой, отдельный мир. Роман заглушил двигатель. — Приехали, — тихо сказал он. — Логово «карликового волкодава». Они поднялись на лифте в молчании, но это было не то напряженное молчание, что царило на кухне у Пушкаревых. Это было предвкушение. Электричество. Роман достал ключи, звякнул ими и открыл дверь. Пропустил Катю вперед. Она шагнула в темный коридор, пахнущий дорогим парфюмом и одиночеством, которое сегодня должно было закончиться. Щелкнул выключатель. — Ну, — Роман закрыл за ними дверь, отрезая весь остальной мир, и прислонился спиной к металлу. — Добро пожаловать домой, Пушкарева. Показывай, где тут у нас собака прячется? Катя осторожно прошла в гостиную, оглядываясь по сторонам. Малиновский хмыкнул, доставая из бара бутылку шампанского. — Кажется, пес ушел в глубокое подполье. Стесняется. Он у меня интроверт, социофоб и невидимка. Идеальная собака, Кать. Шерсти ноль, ест воздух, гуляет сам по себе на астральном уровне. Он разлил шампанское по бокалам, протянул один Кате и, плюхнувшись на диван, похлопал по месту рядом с собой. — Садись, Пушкарева. В ногах правды нет, даже если они такие красивые, как у тебя. Катя села, сделала глоток и хитро прищурилась: — Ты меня комплиментами закармливаешь, чтобы усыпить бдительность? Или боишься, что я сейчас начну искать инструкцию по ухаживанию за самой собой где-нибудь под диваном? Роман поперхнулся шампанским. — Умеешь ты, Катенька, создать романтическую атмосферу. Сразу быка за рога... или Малиновского за, кхм, совесть. Он поставил бокал на столик и посмотрел на нее уже серьезнее, но все еще с легкой улыбкой. — Кстати, о быках, рогах и прочем крупном рогатом скоте. Жданов звонил перед праздником. Он настроен решительно. Предложил на следующем Совете директоров устроить сеанс душевного стриптиза. — В смысле? — Катя подняла бровь. — В прямом. Хочет выложить всё. Про «Никамоду», про залог, про наши с ним... гениальные схемы. Полное, так сказать, разоружение перед партией. Катя фыркнула, нервно крутя ножку бокала. — О да. Я прямо вижу эту картину. Александр Воропаев рыдает от умиления, Милко шьет нам саваны из новой коллекции, а Павел Олегович вручает Жданову медаль «За честность, проявленную посмертно». Ром, это самоубийство. — Зря иронизируешь, — покачал головой Роман, хотя в его глазах плясали смешинки. — Андрюха считает, что жить во лжи больше нельзя. И знаешь... я, грешным делом, с ним согласен. Хватит уже прятать скелеты по шкафам, у меня там места для костюмов не осталось. — Ты согласен? — удивилась Катя. — Ты, великий комбинатор? — Я, Катенька, старею. Хочется покоя и чтобы никто не грозил тюрьмой. Скажи честно, — он чуть наклонился к ней, — что ты сама об этом думаешь? Обо всей этой ситуации. О том, что всё вскроется. Катя вздохнула, глядя на пузырьки в бокале. — А что я могу думать, Ром? Куда я денусь с подводной лодки? Люки задраены, мы на дне, кислород — только тот, что в баллонах правды. — Да я знаю, — мягко улыбнулся Роман. — Просто хотел, чтобы ты еще раз это сказала. Что ты с нами. В этой подводной лодке. Несмотря на то, что капитан слегка контужен, а штурман... то есть я...прокладывал курс по пачке «Беломора». — Штурман вообще-то и завел нас на минное поле, — поддела его Катя. — составитель гениальных планов. «Дари цветы», «говори комплименты»... Банальщина! Я до сих пор удивляюсь, как я на это велась. — Эй! — притворно возмутился Малиновский. — Это классика! Золотой фонд пикапа! Я старался, ночи не спал, сочинял поэмы! Кто ж знал, что Жданов начнет импровизировать и реально влюбится? Этого в сценарии не было. Актер вышел из-под контроля режиссера. — Режиссер тоже хорош, — Катя толкнула его плечом. — Сам придумал интригу, сам всех запутал, а теперь сидит тут, пьет шампанское с главной жертвой эксперимента и рассуждает о честности. — Каюсь! — Роман поднял руки вверх. — Виновен по всем статьям. Но, согласись, финал-то неожиданный. Жданов страдает и просветляется, ты стала акулой бизнеса, а я... А я сижу с самой потрясающей девушкой и ем невидимый корм для невидимой собаки. Разве это не хэппи-энд? Катя рассмеялась. — Какой же ты всё-таки... Малиновский. Неисправимый. — Стараюсь, — он чокнулся своим бокалом с её. — Знаешь, я тут подумал... Когда моя маменька, несравненная Ядвига, явилась в «Зималетто», я думал — всё. Конец света. Апокалипсис сегодня. Думал, она разнесет всё по кирпичику, опозорит меня перед всем миром и заставит жениться на какой-нибудь дочке губернатора. — Она была... эффектна, — дипломатично заметила Катя, вспоминая ураган по имени Ядвига. — «Эффектна» — это мягко сказано. Это было стихийное бедствие в мехах и бриллиантах. Но! — Роман поднял палец. — На самом деле, я ей даже благодарен. Она как лакмусовая бумажка. Всё по местам расставила. Если бы не этот цирк с конями, который она устроила, я бы, может, до сих пор не понял, что мне на самом деле нужно. И кто мне нужен. Катя улыбнулась, глядя ему в глаза. Взгляд у него был теплый и на удивление честный. — Получается, спасибо ей? — Получается так, — кивнул Роман. — Она встряхнула это болото так, что со дна всплыло всё: и плохое, и хорошее. — Что ж, значит, спасибо. Но открытку ей все равно отправлять не будем. — Боже упаси. Благодарим ее на расстоянии. Желательно, на расстоянии государственнкой границы. Они оба рассмеялись. Роман отставил бокал, снова взял Катину руку и, уже тише, добавил: — Но спасибо я ей мысленно скажу. Один раз. Шепотом. Чтобы не накаркать. — Да, — задумчиво протянула Катя, вертя бокал в руках. — Про лакмусовую бумажку — это ты очень верно подметил. Знаешь, если бы твоя маменька не налетела на «Зималетто» как стихийное бедствие в бриллиантах, я бы на тебя сейчас совсем под другим углом смотрела. Скорее всего — через оптический прицел. Роман напрягся и инстинктивно отодвинулся на пару сантиметров и покосился на Катину сумочку, стоящую на полу. — Слушай, Пушкарева, если ты сейчас планируешь достать оттуда пистолет с глушителем, ты предупреди. Дай мне хоть минуту — расчесаться, галстук поправить... Я хочу умереть красивым. Катя рассмеялась, чуть не расплескав шампанское. — Расслабься, нет у меня пистолета. Я к тому веду, что твоя мама — великий громоотвод. Показ, эта суета бесконечная, модели, пресса... Плюс великая и ужасная Она, которая требовала внимания больше, чем весь совет директоров вместе взятый. Получается, я весь свой гнев, весь запал на твою маменьку и потратила. Пока я пыталась спасти компанию от её напора, у меня просто батарейка села. Она сделала глоток и лукаво посмотрела на Романа. — На тебя и на Жданова у меня просто сил не осталось. Я была так вымотана, что у меня физически не было времени, чтобы на вас обидеться как следует, с чувством, с толком, с расстановкой. Так что скажи ей еще одно спасибо: она своей невыносимостью спасла твою шкуру. — Гениально, — выдохнул Малиновский, облегченно откидываясь на спинку дивана. — Никогда не думал, что хаос, который сеет моя мать, может быть стратегически полезен. Это ж надо... Утомить противника до такой степени, что ему лень мстить! — Ну и еще один момент, — Катя хитро прищурилась, отставив бокал. — Ты, конечно, Рома, стратег знатный, и план ваш был... масштабный. Но не льсти себе. — В каком смысле? — обиженно вскинулся Роман. — Это была авторская методика! Эксклюзив! — Ага, эксклюзив, как же, — фыркнула Катя. — Плагиат это чистой воды. У меня, знаешь ли, иммунитет выработался. Еще в университете. Был там один... Денис. Тоже гений, тоже красавец, тоже решил поспорить на меня с друзьями. Правда, ставки были поменьше. Роман округлил глаза: — Серьезно? И чем кончилось? — Ну как чем... — Катя пожала плечами, улыбаясь совершенно спокойно, без тени прошлой боли. — Я узнала, расстроилась, конечно. Но опыт получила колоссальный. Так что, Ромочка, ты не первый такой «изобретатель», который решил поиграть в Пигмалиона. Я, можно сказать, вакцинирована от таких схем. У меня антитела к циничным красавцам. — То есть, — Роман почесал затылок, — мы с Андрюхой для тебя — просто повторение пройденного материала? Лабораторная работа номер два? — Вроде того, — кивнула Катя. — Только декорации дороже. Так что расческу можешь убрать — стрелять не буду. Скучно убивать за баяны, Роман Дмитриевич. — Надеюсь, твой отец его уже убил? — с надеждой спросил Роман, покручивая бокал. — Ну, знаешь, несчастный случай на охоте? Или он случайно упал на нож? Восемнадцать раз? Катя расхохоталась. — К счастью для Дениса, папа не до конца все знал. Знал только, что за ручку ходили, «дружили». Самое главное мы ему с мамой не рассказали… Так что, обошлось только его отчислением. — Жаль, — искренне вздохнул Малиновский. — А самое главное-это..? — То самое, — съежилась Катя. — История стара как мир. Денис поспорил, что затащит в постель «самое страшное пугало потока», которое, по слухам, спит исключительно в обнимку с учебником по макроэкономике и томно вздыхает только над графиками ликвидности. — Оригинал, — фыркнул Рома. — И каков был приз? Ящик пива? — Почти. Подержанная «девятка» отца его друга. Ставки были высоки! — Катя хихикнула. — Он ходил за мной хвостом, носил портфель, даже выучил, чем дебет отличается от кредита — страшная жертва для гуманитария в душе. Ну, я и растаяла. Подумала: вот он, принц, разглядел за очками душу! А как только он... скажем так, получил галочку в зачетке своих побед, он исчез. Испарился. Просто Дэвид Копперфильд местного разлива. Роман перестал улыбаться, хотя тон старался держать легким. — Слушай, Пушкарева, а ты случайно не помнишь, где этот Копперфильд сейчас обитает? Адрес, телефон? Я так... просто спрашиваю. Чисто из любопытства. Может, хочу отправить ему поздравительную открытку. Или кирпич. Почтой России. Экспресс-доставкой прямо в окно. — Успокойся, Рэмбо, — усмехнулась Катя, легонько пихнув его локтем. — Это было сто лет назад. — Нет, ну кирпич все-таки не помешал бы, — пробурчал Малиновский. — Для профилактики сколиоза. — Так вот, к чему я это, — она вдруг стала серьезной, но в уголках губ плясала улыбка. — Я не дура, Ром. Я же вижу. — Что ты видишь? — насторожился он. Катя театрально вздохнула, приложила тыльную сторону ладони ко лбу, изображая героиню немого кино в припадке драматизма. — О, я вижу всё! Ты же просто надел маску... — она сделала страшные глаза и понизила голос. — Маску циника! Нигилиста! Развратника и пожирателя женских сердец! — Эй! — возмутился Роман. — Я не надевал маску! Я такой и есть! Я пожиратель! Я страшный человек! — Да-да-да, — она пренебрежительно махнула рукой, продолжая спектакль. — Ты строишь из себя Доктора Зло, разрабатываешь циничные планы по захвату мира... А на самом деле! — Она резко наклонилась к нему и ткнула пальцем в грудь. — А на самом деле, Роман Дмитрич, у тебя там... — она сделала плаксивое лицо, — ...доброе! Нежное! Ранимое сердце! Ты же как зефирка, Малиновский! Ты просто боишься, что тебя обидят, вот и рычишь на всех! Роман смотрел на нее с выражением крайнего оскорбления на лице. — Зефирка?! — взревел он шепотом (потому что соседи). — Пушкарева, ты берега попутала! Я — кремень! Я — сталь! Я — ночной кошмар всех красоток Москвы! Какая к черту зефирка?! Ты рушишь мою репутацию! — Ути-пути, — Катя, хохоча, ущипнула его за щеку. — Обиделся маленький! Иди пожалею! — Ну всё, ты доигралась, — зловеще произнес он. — Сейчас я покажу тебе «ранимое сердце». — он резко повалил её на ковер и начал щекотать. — Кто тут зефирка?! Кто?! Говори, что я тиран и деспот! — Не-е-ет! — визжала Катя, пытаясь отбиться ногами. — Ты — плюшевый мишка! — Ах так?! Тогда держись! Они катались по ковру, смеясь до коликов в животе, путаясь в пледе, сбивая пустые бокалы и давя мандариновые корки. Наконец, запыхавшиеся, растрепанные, они замерли. Роман навис над ней, упираясь локтями в пол. Волосы у него торчали в разные стороны. Катя лежала под ним, красная, без очков (они отлетели куда-то под диван), и смотрела на него сияющими, счастливыми глазами. — Ладно, — выдохнул Роман, глядя на неё с нежностью, которую больше не пытался спрятать. — Сдаюсь. Твоя взяла. Но если ты кому-нибудь в офисе скажешь про «зефирку» или «ранимое сердце» — я тебя уволю. — По статье? — прошептала она, обвивая руками его шею. — По причине чрезмерной проницательности, — ответил он и, наклонившись, поцеловал её в нос. — И вообще, верни очки. Без них ты смотришь на меня так, будто я правда хороший человек. А мне это непривычно. — А ты привыкай, Малиновский, — улыбнулась Катя, притягивая его к себе для поцелуя. — У тебя теперь строгий режим. Режим любви и обожания. — Жестокая женщина, — пробормотал он ей в губы. — Я же говорю — зефирка. Они снова рассмеялись — громко, до слез, чувствуя, как между ними исчезают последние остатки напряжения и неловкости, оставляя только легкую, теплую, как та самая зефирка, близость. Когда смех утих, оставив после себя приятную усталость в скулах, Роман встал и щелкнул выключателем. Комната погрузилась в мягкий, таинственный полумрак. Горела только гирлянда на елке, перемигиваясь синим и золотым, да под потолком, словно звездное небо, светилась тонкая нить мелких огоньков, которую Малиновский, по его словам, повесил, «чтобы вдохновляться на великие дела». В этом свете всё изменилось. Тени стали мягче, мир за окном перестал существовать, остались только они двое в центре этой маленькой вселенной. Роман подошел к Кате, которая все еще сидела на диване, и протянул руку. — Идем? — Куда? — шепотом спросила она, вкладывая свою ладонь в его. — Проверять теорию о нежности зефирок. Он потянул ее на себя, и Катя оказалась в его объятиях — теплых, крепких и удивительно уютных. Пахло хвоей, мандаринами и тем самым дорогим парфюмом, который теперь казался родным. Они добрались до спальни, цепляясь друг за друга, словно боялись потерять контакт даже на секунду. Огромная кровать Романа казалась самым безопасным местом на земле. Они рухнули на покрывало, запутавшись в ногах и смеясь. — Осторожно! — прошептал Роман, нависая над ней и убирая прядь волос с её лица. — Не помни мне пиджак... Ах, да, я же его снял. Тогда не помни мне... репутацию. — Твоя репутация уже уничтожена, сладенький, — улыбнулась Катя, обнимая его за шею. — Ты теперь в моих руках. — Страшная участь, — выдохнул он и поцеловал её. Поцелуй был долгим, тягучим, со вкусом шампанского и той самой искренности, которую они оба так долго прятали. Но даже здесь они не могли без смешков. Когда Роман попытался романтично расстегнуть пуговицу на её блузке, его пальцы предательски соскользнули. — Черт, Пушкарева, — пробормотал он, уткнувшись лбом ей в плечо. — Ты специально такие мелкие пуговицы выбираешь? Это защита от взлома? — Это тест на мелкую моторику и терпение, — хихикнула она, помогая ему. — План соблазнения, пункт семнадцатый: «Если объект сопротивляется, примените обаяние». — Обаяние? Я сейчас зубами её отгрызу, — пригрозил Рома, и Катя снова рассмеялась, чувствуя, как его губы щекочут шею. Вся их близость была такой — переплетенной из нежности и шуток, из страсти и дружеских подколок. Не было никакой неловкости, никаких заученных движений «опытного ловеласа». Роман был настоящим — немного неуклюжим в своем стремлении сделать всё идеально, невероятно внимательным и теплым. — Ты знаешь, — прошептал он в какой-то момент, замирая и глядя ей в глаза с непередаваемым выражением счастья, — если бы я знал, что «страшная девушка с учебниками» целуется лучше всех моделей Москвы... я бы сжег все свои записные книжки еще в первом классе. — Молчи уже, Казанова, — выдохнула Катя, притягивая его к себе. — Меньше текста, больше дела. — Слушаюсь, мой генерал! Они растворялись друг в друге, теряя счет времени. Тени от гирлянды из гостиной дотягивались и сюда, рисуя на стенах причудливые узоры. В этой близости не было драмы, не было надрыва — только легкое, пуховое ощущение полета и тепла, как будто они наконец-то вернулись домой после долгого, утомительного путешествия.

...

Позже, когда они лежали, укрывшись одним одеялом, и смотрели в потолок, где отсветы фар проезжающих машин чертили полосы, Роман нарушил тишину. — Кать. — М? — она устроилась у него на плече, рисуя пальцем невидимые узоры на его груди. — А наш карликовый волкодав сейчас не смотрит? Мне как-то неудобно перед ним. Катя фыркнула ему в плечо. — Он отвернулся. Он воспитанный мальчик. Спит в прихожей и видит сны про сахарные косточки. Роман прижал её к себе крепче, поцеловал в макушку и глубоко вздохнул. — Это самый безумный Новый год в моей жизни. Самый странный. Неожиданный. Мы сбежали от родителей, обманули Жданова, придумали собаку... И я никогда не был так счастлив. — Я тоже, Ром, — тихо ответила Катя. — Я тоже. За окном где-то вдалеке хлопнул запоздалый фейерверк, но они даже не вздрогнули. В их личном, уютном, пахнущем мандаринами и любовью мире наступил самый лучший, самый правильный год.