Мечты о весне

      В покоях Алисенты пахло грязным пороком и чистейшей святостью — терпким ладаном, что курился перед ликом Девы, и едва уловимым, пудровым шлейфом яда, хранимого в потайном отделении её шкатулок. Эти покои были заполнены сиропом из молитв и интриг, и дышать здешним воздухом — все равно что пить чистый расплавленный свинец, слегка подслащенный мёдом.       Именно здесь Алисента могла быть настоящей. Не просто королевой. Здесь она своими тонкими руками копала могилу для целой династии и, как искусный садовник, взращивала два прекрасных, но ядовитых цветка, каким предстояло расцвести, а затем поглотить друг друга и врагов их семьи.       Королева находилась в центре комнаты. Свет луны, струившийся через арочное окно, залил собой всё пространство и саму Алисенту. Её медные волосы, всегда убранные в строгую причёску, ниспадали медовыми волнами на плечи, закрывая собой лишь часть обнажённой спины. Ночная сорочка из тончайшего льна, расшитого кружевами, была расстёгнута. Ткань скользила по острым плечам, цепляясь за изгибы тела. В зелёных глазах королевы, холодных, как изумруды, плясало дикое смертоносное пламя — не то страсти, не то некоего торжества.       Перед ней стоял её сын Эймонд. Единственный глаз, пронзительно фиолетовый, как лезвие из валирийской стали, жадно рассматривал всё её тело. Искажённое шрамом лицо, надело маску голодного напряжения. На его теле не было ни плаща, ни дублета, лишь простая чёрная туника, сквозь которую просвечивали белые широкие плечи и сильные руки.       — Смотри, матушка, твой верный цепной пёс покорно жаждет своей награды, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости и желания.       Он шагнул вперёд, и его руки, грубые от мечей и уздечек, впились в её бёдра сквозь тонкую ткань. Алисента не отпрянула. Она прижалась к его твёрдому телу, а её дыхание едва участилось от этого сближения.       — Ты не пёс, мой мальчик, — прошептала она около его губ. — Ты мой меч, который вберёт мой гнев и совершит за меня возмездие.       Внезапно из части комнаты, что закрыта полупрозрачной занавеской, появился Эйгон. От него повеяло чадом вина. Однако, судя по его взгляду, принц был не столь пьян, чтобы утратить рассудок, но этого хватало, чтобы маска насмешки с его лица спала, а голодное, почти детское любопытство, было обнажено донельзя. Он набросил на своё тело лишь красный бархатный халат, но грудь оставил распахнутой.       — Какая романтичная сцена, — проворчал он, прислонившись к косяку двери. — Бравый воин и его скорбящая королева. Прямо песнь придворного скальда. Только без лютни.       Алисента повернула голову на его голос, её взгляд заинтересованно скользнул по фигуре Эйгона, полный странного вызова.       — Подойди, дорогой сын, — приказала она, и в её голосе звенело железо. — Или тебе страшно? Ты разве боишься, что твой брат отнимет у тебя и это?              Эйгон закатил глаза, но оторвался от дверного косяка и несмелой походкой подобрался к ним. Запах вина и дорогих духов смешался с общим напряжением.       — Ты знаешь лучше меня, чего я боюсь, — пробормотал он, его глаза бегали от лица матери к лицу брата.       Эймонд, не выпуская из объятий мать, повернулся к брату, его единственный глаз недружелюбно сверкал. Он хмыкнул и с улыбкой обратился к Алисенте. Она тоже улыбнулась. Некое понимание проскользнуло между ними. Они оба уважали признание слабостей, грехов и ошибок, поэтому ответ им понравился. Однако Эймонд не упустил возможности уколоть брата:       — Матушка права. Ты всегда прячешься. За шутками. За вином. За “моей” спиной. Тебе не надоело?       Алисента подняла руку, её тонкие пальцы легли на щёку Эймонда, заставляя его взгляд вернуться к ней.       — Тише, мальчики, — сказала она с мнимой нежностью. — Сегодня ночью вы оба мои принцы. Оба мои дракона.       Она увлекла Эймонда за собой, отступая к просторной кровати с балдахином из зелёного бархата, расшитого золотыми драконами. Эймонд последовал за ними, словно привязанный. Его ладони скользили по её бокам, срывая сорочку, пока та не упала на ковёр бесформенной белой тенью.       Эйгон замер, завороженный зрелищем, как его младший брат с непозволительным для него превосходством покрывает поцелуями шею и плечи их матери, а её пальцы впиваются в его тёмные волосы. В его пристальном взгляде боролись отвращение и возбуждение. Он вновь чувствовал себя изгоем в этой игре престолов, которую затеяла сама Алисента.       — Матушка... — начал он, но голос его сорвался.       Алисента оторвалась от глубокого поцелуя с Эймондом. Её глаза, полные холодного триумфа, отыскали Эйгона.       — Подойди, — ледяным тоном, будоражащим все чресла, велела Алисента.       Ему осталось лишь подчиниться. Будто в мороке, он сбросил халат и присоединился к сплетённым телам матери и брата на ложе. Его пальцы были неуверенными, робкими, когда он прикоснулся к выгнутой обнажённой спине, в то время как Эймонд действовал решительно, был груб и требователен, а его поцелуи сравнимы с укусами. Он не любил мать, он брал её, как очередную шлюху в доме терпимости. И, к удивлению старшего брата, матери это безумно нравилось.       Алисента оказалась в их плену — зажатая железной волей одного и податливостью другого. Эймонд, сжимая её бедра грубыми пальцами, входил в неё неосторожно, жёстко, с тихим порыкиванием, в котором больше ярости, чем удовольствия. Его шрам на лице сжимался от движений. Сурово глядя прямо в глаза Эйгону, лежавшему напротив, он пальцами бескомпромиссно ласкал материнскую грудь.       — Понимаешь, брат? — прошипел Эймонд, горячее его дыхание опаляло кожу материнской шеи. — Так берут, что принадлежит тебе по праву. Не выклянчивают. Не ноют. Берут силой.       Эйгон сдержал порыв ответить грубостью. Он лишь прильнул губами к плечу Алисенты, ища утешения, определения своего места в их развязной игре. Она же, Алисента, была центром этой бури. Её тело они сделали полем битвы, а её влага стала их призом. Но её разум был далёк от их прений. Для неё они были не просто сыновья — орудия. Не мужчины, а драконы, что она стравливала друг с другом, делая это лишь для того, чтобы привязать обоих к себе.       Запрокинув одну ногу на бедро Эймонда, она сплюнула в ладонь и мягко потёрла ею упиравшийся в её ягодицу член Эйгона. Аккуратным движением королева ввела его в себя вторым. Им было двоим так тесно, но она не издала ни единого стона, призывая тем самым сыновей трудиться над её наслаждением. Проникать им обоим стало тяжелее, пусть она и была неимоверно влажная, будто Узкое море.       Она запрокинула голову, подставляя всё тело поцелуям, и её томный взгляд, напоминавший заволоченный пьяным туманом, утонул в зелёном бархате балдахина. Каждое движение, каждый стон, каждый вздох были золотой нитью в паутине дворцовых интриг, которую она умело плела. Эймонд, с его бездумной жестокостью, будет защищать её до конца, даже ценой собственной жизни. Эйгон, с его потребностью в одобрении, никогда не осмелится её предать.       Волна удовольствия нарастала, бурная, жестокая, неумолимая. Их разный темп и взаимное трение настолько будоражили Алисенту, что она закрыла глаза и ждала предназначенного ей сегодня торжества тела.       Эймонд первый издал низкий, сдавленный хрип, возвещающий о его удовольствии, впившись кончиками пальцев в её бёдра, и его тело напряглось в финальном, яростном толчке. Он уткнулся лбом в её лоб, заглянул в глаза, мазнул губами по шее, оставляя след поцелуя. Эйгон, задетый этим, задвигался чаще и тут же вслед за братом сдавленно простонал, сделав её внутри более мокрой, чем прежде.       Воцарилась тишина. Её прерывали лишь рывки дыхания. Эймонд повалился на спину, его глаз был устремлён в потолок, грудь часто вздымалась. Эйгон лежал, прижавшись к ней всем телом, как испуганный мальчик.       Алисента вынырнула из его объятий и медленно поднялась. По всему телу ощущалась лёгкая боль от прикосновений, волосы растрепались, но в её осанке, когда королева возвысилась над кроватью, была непоколебимая грация. Она подошла к столу, взяла кубок с вином и сделала щедрый глоток. Кисловатый вкус заполнил её рот.       Она обернулась к ним. К своим сыновьям. К своим драконам. На её губах играла тонкая, как лезвие кинжала, безжалостная улыбка.       — Теперь вы понимаете? — её голос был тихим, но он заполнил всю комнату — настолько её сыновья хотели внимать словам. — Никто не даст вам ничего просто так. Ни права на трон, ни любовь, ни богатства, ни победы. Всё, что вам нужно, вы должны взять сами. Отчаянно. Огнём и кровью.       И они, лежащие на её брачном ложе, переглянулись, будто готовы были продолжить эту битву, но уже без неё и с мечами в руках. Они понимали — это был не акт любви. Это была клятва. Это было негласное начало войны. Танца драконов.