Мечты о весне

Король Визерис сидел в кресле, вперив пустой и безжизненный взгляд сиреневых глаз в пляшущие в камине языки огня. Прошло три недели с тех пор, как его драгоценная жена, его милая, его очаровательная Эймма, угасла при рождении наследника. Время не лечило рану — с каждым днём шрам на душе лишь обнажался больше, а боль от него становилась невыносимой. Он скорбел уже без слёз, тихо, в полном одиночестве, не поверяя никому душевных тайн. Близкие пытались вызволить его из этой пучины страданий. Брат Деймон говорил о долге перед Семью Королевствами, Рейнис умоляла его жить ради памяти об Эймме и ради их прекрасной наследницы Рейниры. Десница требовал участия в Советах и предлагал заглушить скорбь новой свадьбой. Но их слова отскакивали от гранитного панциря его горя. Они не понимали. Без её света, без её улыбки, наполнявшей каждый уголок замка, мир утратил все краски. Он выглядел сломанным песчаным замком, рассыпавшимся от дуновения ветра. Глядя на пламя, Визерис не видел в нём привычный уют и тепло, лишь манящую пустоту. Пламя казалось ему единственным, что способно понять его боль — жгучее, всепоглощающее, обращающее в пепел невыносимую тяжесть утраты. Медленно, словно во сне, король поднялся с кресла и сделал шаг вперёд, сжав кулак у бедра, к очагу. Его рука невольно потянулась к огню, будто он желал заключить сделку с безжалостной стихией — боль в обмен на забвение. Жар уже жалил кожу и слепил глаза. Внезапно, с грохотом, за его спиной открылась дверь. — Отец! — раздался тихий, но твёрдый женский голос. Он замер, его рука всё ещё находилась около пламени. Визерис медленно повернулся. На пороге стояла его дочь — Рейнира. В её руках был кувшин с вином и два серебряных кубка. Её платье было скромным, но не могло скрыть юной цветущей красоты. Однако не это привлекло внимание короля, а её взгляд, в котором не было ни страха, ни паники. Лишь глубокая, необъятная печаль и… безоговорочное понимание. — Я увидела свет под дверью, — она шагнула в комнату и недоверчиво посмотрела на огонь. — И решила, что тебе не стоит быть одиноким в такую ночь. Рейнира поставила кувшин на стол, затем подошла к нему и, не обращания внимания на жар камина, мягко, но настойчиво взяла его руку, протянутую к пламени, и отвела её от огня. Почувствовав тепло и живость её тонких пальчиков, Визерис вздрогнул. Она напомнила ему в эту минуту погибшую мать. — Она бы не одобрила этого, — строго прошептала Рейнира, глядя прямо в его глаза. — Мама… она так сильно любила жизнь. И так сильно любила тебя. В это мгновение, глядя в её серьёзное юное лицо, озарённое светом пламени, король понял, что перед ним первый человек, который не старался утешить его пустыми словами. Она просто была рядом. И её присутствие оказало гораздо более сильное влияние на короля, чем все предыдущие попытки вытащить его из губительной бездны отчаяния. В её глазах, такого же цвета, как у него, он увидел не жалость, а несгибаемую надежду, похороненную вместе с Эйммой. И в глубине души, которая заледенела, что-то зашевелилось. Весь мир сузился до трепета огненного света на лице дочери и звенящей тишины, окутавшей их. Каждый вздох Рейниры, каждое биение её сердца, которое, казалось, он почти ощутил, билось в такт его, призывало его разделить с ней боль. Ведь Рейнира тоже нуждалась в его поддержке. Она тоже осталась одна. И хотя при дворе у нее были подруги, но такого близкого человека она лишилась навсегда. Она, её лицо, её взгляд, полный боли, похожей на его, не позволяли ему забыть о жене, совсем наоборот напоминали сильнее, оставляли новые шрамы в памяти. Более глубокие. Незаживающие. «Уходи, — хотел он велеть ей, но голос застрял в горле ледяным комом. — Уйди и больше не тревожь меня». Он чувствовал, что дочь не покинет его обители. И она, подтверждая его догадки, стояла, неподвижная, решительная, как древнее мраморное изваяние, в котором сосредоточилась вся боль мира. И когда она мягко прикоснулась к его щеке, шершавой от щетины и не просыхающей от слёз, это прикосновение не принесло ему облегчения, не стало для него утешением, а факелом, поднесенным к пороховой бочке его души. Визерис закрыл глаза и наклонил голову. В памяти ярко всплыл образ Эйммы, которая любила касаться его щеки и снисходительно улыбаться. И эта улыбка ожила. Он вмиг увидел перед собой жену, которая сама явилась сюда, чтобы утешить его. И вдруг Эймма приблизилась к его лицу. Её глаза влажно блестели, а губы нашлись розовым цветом. Визерис не мог сдержаться. Он наклонился и… поцеловал её. Эймма обхватила его обеими ладонями, и он обхватил её щёки. И это не было поцелуем. Это было актом самосожжения. Ни страсти, ни нежности. Лишь всепоглощающая ярость к себе, к богам, к несправедливости мира, отнявшей у него Эймму. Он целовал собственную фантазию с отчаянием обречённого на смертную казнь, вкладывая в поцелуй горе, накопленную и не высказанную боль, всю ненависть и презрение к жизни, которая продолжалась без его любимой. Он ждал, что откроет глаза и увидит её вновь. Но она не появилась. Визерис с ужасом осознал, что всё это время целовал собственную дочь, а она… целовала его и даже не сказала ни слова против, не оттолкнула, не вскрикнула. Ей стоило отпрянуть. Но она не отпрянула. Это он шарахнулся в сторону, а Рейнира стояла неподвижно, будто ничего не произошло, будто этого и следовало ожидать. Напротив, Рейнира вновь подошла к нему, приподнялась на носках и с новой безрассудностью впилась в его губы своими. Её пальцы сжали его волосы, и в этом движении он ощутил не ласку, а вызов. Вызов таившейся в нём тьме. Пламя его горя перекинулось на неё и медленно пожирало последние остатки их приличия и её невинности. Не отторгая этот поцелуй, король обрекал на сожжение не только себя, но и дочь. И она понимала его и соглашалась на это. Она добровольно принесла себя в жертву на алтаре его скорби. Когда Визерис насилу разомкнул губы, дыхание его было частым, а в воздухе запахло гарью — не от камина, а от сгоревших между ним и дочерью условностей, запретов. Он с ужасом содеянного смотрел на её раскрасневшиеся губы, на пылающие округлые щёки, и осознал — для них нет пути назад. Он либо сгорит дотла, либо пламя, вспыхнувшее между ними, возродит из пепла нечто новое. Нечто чудовищное. И нечто неизбежное. Рейнира дышала с ним в унисон. Она не осуждала его, как он в эти мгновения осуждал сделанное ею. Дочь, не отрывая от короля своего твёрдого, сиреневого взора, медленно, почти ритуально, подняла руки к застёжкам своего простого ночного платья. — Нет, — Визерис отшагнул, как от злых духов, его голос прозвучал хрипло, затем он резко схватил её за запястья, призывая остановиться. — Рейнира… я не могу. Ты… ты моя дочь. Она не сопротивлялась его хватке, но её взгляд не дрогнул. — Сейчас ты не мой отец, ты мой король, — её шёпот был горячим и влажным у его губ. — И не дочь пришла к тебе этой ночью, зная, что найдет тебя на краю пропасти. Я пришла не как дитя. Я пришла как женщина, которая видит мужчину, которого любит. И которая готова разделить с ним всё. Даже его пекло. Она вынырнула из его ослабевшей хватки и продолжила своё дело. Ткань платья с мягким шорохом упала с её плеч к ногам. Под ним не было ничего, лишь стройное, юное, округлое тело, окутанное светом пламени и кажущееся сияющим, как у Девы. Рейнира стояла перед отцом, не смущаясь и не гордясь, просто — предлагая себя. — Эймма… — прошептал Визерис, и это имя было одновременно молитвой и проклятием. — Она была бы счастлива, что ты не один, — возразила Рейнира. — Что кто-то не дал тебе прыгнуть в пламя. Позволь мне быть этим кем-то. Он смотрел на неё, на её бледную кожу, на упругие, девственные груди, на изгиб бёдер. И в нём, сквозь толщу горя и вины, прорвалась дикая, животная, непреодолимая волна желания. Оно было таким же всепоглощающим, как и его скорбь. — Она не подарила тебе наследника, так я подарю, продолжу её дело, — сказала Рейнира. — Я сделаю тебя счастливым. Это только мое право. Я не приемлю иной матери, будь она хоть трижды выгодной партией. Либо убью суку, которая посмеет занять место моей матушки, либо сама выброшусь из окна… — Да как ты можешь такое говорить?! — взрычал Визерис. — Перед лицом богов! Что скажут о тебе и обо мне люди? Что Таргариены лишились рассудка? — Позволь отдаться тебе. Вкуси моё тело, а затем реши, могу ли я быть в твоих объятиях, отец… дай шанс показать… мою… любовь. Со стоном, в котором смешались поражение духа и торжество плоти, он снова потянул дочь на себя, но теперь его руки были нежнее. Он обнял её за талию и подвёл к массивному дубовому подоконнику. Визерис усадил дочь на прохладное дерево, и ноги Рейниры обвили его талию. В этом движении не было никакого разврата, однако Визерис заподозрил, что она уже видела где-то занятие любовью. Быть может, это любовница её дяди что-то рассказывала юной неопытной принцессе? Но это движение пробудило в короле страсть, о которой он и думать забыл. За её оголенной спиной, в витражном стекле, отражались их силуэты — два тёмных призрака, ищущих в объятиях друг друга утешения. Он склонился к её шее, вдыхая аромат цветочных масел и её собственный, сокровенный запах. Его губы, спускаясь вдоль шеи, выжигали отметины любви, достойной королевы, а рука поднялась по её бедру, поднимая юбки. Принцесса вздрогнула и сжала бедра от новых ощущений. Взглянув на дочь, король увидел, что она прикусила нижнюю губу. Визерис медленно, давая ей время осознать, отстраниться, передумать, двинулся выше, к самому источнику тепла и влаги. Она не свернула с пути. Когда его пальцы нащупали её скрытый за мягкими завитками белесых волосков, нежный бутон, она часто задрожала, а её пальчики впились в его плечи до боли. — Визерис… — простонала она, и это было первым разом, когда дочь назвала его по имени, ведь ни в детстве, ни в юности она не позволяла себе обращаться к отцу таким образом. — Мой король… Он хмуро замолчал, глядя, как её лицо искажается от нахлынувшего возбуждения. Его пальцы начали нежный, искусный танец — круговые движения, лёгкое давление, ласка, которая была одновременно и нежной, и властной. Таким образом он доставлял удовольствие и её матери, и в том, что Рейнира откликалась на его ласки, она была похожа на мать. Он любовался тем, как её тело легко отвечает ему — как напрягаются мышцы живота, как твердеют и темнеют соски, как её дыхание сбивается в прерывистые, хриплые вздохи. В её глазах, полных слёз от переполнивших её чувств, Визерис видел не только наслаждение, но и полную, абсолютную самоотдачу. Она дарила ему всё, что имела — свою юность, свою невинность, свою любовь. И в этом акте доверия в нем медленно, мучительно, болезненно возгоралось пламя. Тихий стон, когда он вошёл в неё, был не криком боли, а скорее выдохом облегчения от долгожданного соединения тел. Но нежность, с которой он начинал, мгновенно испарилась, сметённая внезапным порывом страсти. Его толчки стали резкими, почти яростными, как будто он пытался ими вытеснить из себя всю боль скорби, вбить её в это юное, податливое тело. Он держал Рейниру за трепещущие бедра, его пальцы впивались в гладкую кожу, а её спина с глухим стуком встречалась с холодным стеклом окна при каждом его напористом толчке. — Боги, — прошептала она, её голос дрожал от быстрого движения. Её колени крепче сомкнулись на его пояснице, притягивая его глубже. — Пожалуйста… не… останавливайся… — Рейнира точно терялась в своих ощущениях. Но отец не целовал её. Его взгляд был устремлён куда-то поверх её головы, в тёмное отражение в окне, где мелькали лишь смутные тени. Он пытался утонуть в этой близости, дать своей боли простой животный выход. Каждое движение было попыткой сбросить с себя тяжёлый груз, который ломал его плечи неделями. И вдруг, в самый разгар этого отчаянного ритма, его взгляд упал на её распущенные волосы, рассыпавшиеся по её плечам в огненном отсвете камина. Именно таким — серебряными, с золотым отливом — были волосы Эйммы. Всё прервалось. Визерис остановился, напрягшись внутри отчаянно требующего продолжения близости лона, которое непроизвольно сокращалось. Дыхание, секунду назад частое и хриплое, замедлилось. Он зажмурился, помотал головой, стараясь отогнать навязчивые воспоминания, но образ жены не исчез — она встала перед ним во всей своей ясности, с той самой улыбкой, что придавала ему сил долгие годы. — Прости… — вырвалось у него сдавленно, и это было обращено не к Рейнире. — Я не могу… Эймма… Король, чьё слово заставляло трепетать вассалов, вдруг сник, как подкошенный. Его тело обмякло, и он, всё ещё находясь в ней, опустил голову ей на плечо. И заплакал. Тихими, раздирающими душу рыданиями, которые вылились наружу после долгих недель сдержанного молчания. Это были слёзы всеобъемлющей вины и тоски. Рейнира не оттолкнула его. Не требовала объяснений. Не ушла. Её руки, только что цепко державшие его плечи, разомкнулись и мягко обвили его шею, а затем принялись гладить его взмокшие от пота волосы. Она прижала его к своей груди, позволяя его слезам орошать её обнаженную горячую кожу. — Всё хорошо, — шептала она, качая его, как ребёнка. — Всё хорошо. Я с тобой. Я здесь. Она не говорила, что всё будет хорошо. Не стремилась остановить поток его слёз. Она просто давала ему необходимое ощущение безопасности, тёплоту своего телм, принявшее его падение, чтобы позволить выплакать свою боль до последней капли. И ее безмолвная поддержка давала исцеления больше, чем в любом страстном соитии с иной женщиной, будь то придворная дама или глупая служанка. Он был сломлен, но больше не одинок. Визерис лежал на её груди, его широкие плечи всё ещё содрогались от рыданий. Стыд боролся в нём с облегчением. Он кожей чувствовал тепло ладоней дочери, которые нежно гладили его грудь, успокаивая. И обеспокоенное пламя в нём медленно затухало. — Позволь, — её голос был тише шелеста листвы за окном. — Позволь показать тебе мою любовь. Прежде чем он нашёл силы ответить, Рейнира уже сползла с подоконника и опустилась на колени между его ног на шерстяной ковёр. В её позе не было ничего унизительного или рабского — лишь благоговейная преданность. Лунный свет, пробивавшийся сквозь стекло, окутывал её обнажённые плечи серебристым ореолом, а огонь камина золотил её распущенные волосы. Она смотрела на него материнскими сиреневыми глазами, полными той самой бездонной любви, что сегодня вытащила его из пламени самосожжения. Затем её взор опустился. Её пальцы, нежные и уверенные, обвили его член, который, к его изумлению, снова отвердел, будто откликаясь на её немой призыв. Она не медлила. Склонившись, Рейнира коснулась его губами — сначала легчайший, почти невесомый поцелуй у основания, заставивший короля вздрогнуть. Затем она языком провела медленную, влажную, почти ровную линию по всей его длине, исследуя каждую бьющуюся вену. Она делала это с нежно, будто для неё это был драгоценный подарок, который она умела принести ему. — Рейнира… — попытался он протестовать, но имя тут же затерялось в низком, грудном стоне, когда она, наконец, приняла его своим ртом. Она сосала без жадности, бесконечно чувственно. Языком она совершала магические круговые движения над головкой, плотно смыкала губы на стволе, ускользая вглубь с терпеливой усердностью. Правой рукой принцесса продолжала нежно гладить его живот, а левой потирала основание его члена. Рейнира смотрела на короля снизу вверх, и в её взгляде читалось не подчинение, не служение, а дарение. Она отдавалась ему всем телом, всей душой, всей молодостью. Визерис воззрился в потолок, чувствуя, что глядя в глаза дочери, уже забывает, что она не его любовница. Это было не похоже ни на что, что он знал в любви прежде. Это была не страсть, не животный инстинкт. Это была… благодать. Очищение. Каждое движение её губ и языка будто смывало с него частичку скорби, частичку вины, оставляя лишь нарастающую, ослепительную волну наслаждения. Он чувствовал, как напряжение копится внизу живота. — Я… сейчас… — успел он предупредить, пытаясь мягко отстранить Рейниру. Но принцесса только глубже насела на него губами, и её взгляд, полный решимости, сказал ему свое: «Я принимаю. Твои боль и наслаждение отныне мои». С тихим, сдавленным рыком, в котором растворились недели отчаяния, он достиг оргазма. Спазмы были долгими и выматывающими, будто из него вырывали саму суть его страданий. Рейнира приняла всё, не отстраняясь, она сглотнула, а затем мягко очистила его языком, прежде чем отпустить. Рейнира осталась сидеть на коленях, обнимая отца за бедра, и прижалась щекой к его ногам. Его тело обмякло, теперь полностью опустошённое — но на этот раз не горем, а духовным просветлением. Воздух в комнате больше не был густым и душеым. Он был наполнен надеждой. Визерис медленно потянулся к ней и помог подняться, а затем вернул в свои объятия. Никаких слов не было нужно. В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня, они стояли, прижавшись друг к другу — он, нашедший временное пристанище от бури в своём сердце, и она, ставшая для него маяком надежды. Все мысли о греховности этой связи заглушало растекшееся по телу чувство полного безбрежного удовлетворения.