ты вдохнул в меня новую жизнь/you put a spring in my step

      Жители Города гордятся тем, что создают впечатляющие, волшебные и даже совершенно потусторонние явления и технологии и наслаждаются ими. Наибольшую выгоду, несомненно, получают богатые, привилегированные и, в меньшей степени, любители приключений; да, возможность ездить на WARP-поезде для простого человека — чудо современной науки, но получение прибыли от самой Сингулярности как более высокого субъекта на корпоративной лестнице — совсем другое. Принимая это во внимание, большинство людей не сможет познакомиться с лучшими технологиями; обычно они остаются вне досягаемости из-за их финансового, физического или социального положения. Тем, кому удается получить все это, очень, очень повезло; невозможно сказать, что человек может сделать с этим.       Просто приведу пример: регенеративные способности могут иметь разницу для того, кто умирает в дурацкой драке в Закоулках, и для того, кто проживет достаточно долго, чтобы заработать себе на жизнь в Гнезде. Возьмите пули HP K Corp. Очевидно, что, несмотря на бесчисленные достижения Города, эти вещи по-прежнему впечатляют. Возможность спасти других на грани смерти... Люди воспринимают это как нечто само собой разумеющееся. Они понятия не имеют, что входит в состав такой технологии.       Подумайте вместе со мной. Кто-нибудь когда-нибудь задумывался, насколько удивительно, что люди могут сделать это — то есть полностью восстановить физическое здоровье, даже когда их сознание ускользает?       И... И... Как насчет возрождения после смерти? Мне кажется, что такой силе нужно поклоняться, ведь она еще более неслыханна.       Но нет. Очевидно, нет. Видимо, все, чего это стоит — втереть мое чувство собственного достоинства в пол Мефистофеля. — Увидимся позже, ржавый. — Спасибо, Хитклифф...       Он бесцеремонно наполовину схватился, наполовину ударил по верхней части дверной рамы, прежде чем вышел из автобуса. — Фауст постарается сделать все возможное для обеспечения длительного выживания всех участников, но ничего не может обещать, — Фауст пустым взглядом смотрит на Данте. Данте не успевает ответить, как она тоже спускается по ступеням.       Отличный способ сказать: «Сохранять им жизнь — ваша работа, а не моя». — Менеджер. — В чем дело, Отис? — Я запишу все, что пойдет не так во время этой миссии, и позже лично передам вам информацию, — она искоса смотрит, — Я не доверю эту задачу никому другому. Я считаю, что только я смогу помочь вам усовершенствовать тактику для наших будущих заданий и добиться максимальной эффективности во время работы. — Эм... Конечно. Верю в тебя, — они даже не знают, что обычно делать с советами, которые дает Отис, потому что Вергилий здесь, честно говоря, настоящий босс, и большая часть того, что она перечисляет в своих отчетах — это похвалы Данте за «превосходное чувство расстановки солдат» и «уважительное признание выбора времени относительно того, когда следует отступить или оказать давление на врага».       Когда Отис коротко кивает перед уходом, Данте оборачивается, чтобы оглянуться назад и пересчитать количество сотрудников. Большинство Грешников уже покинули Мефистофель, но некоторые все еще ждут возможности уйти. — Выбирайся к нам, когда сможешь, приятель Менеджер. Мы справимся и без тебя, но ты же знаешь, как это бывает, — Грегор похлопывает Данте по плечу.       Данте тикает так, как, по их мнению, можно услышать улыбку, и Грегор улыбается в ответ.       Способность вернуть Грешников к жизни — и, я могу добавить, быть единственным человеком, способным на это, — должна бы гарантировать Данте некоторое уважение, но они еще не нашли кого-нибудь, кто оказывал бы его постоянно, кроме некоторых избранных. После того, как их извращенные и нереалистичные надежды на какое-то восхищение, поглаживание эго или даже — не дай Бог, — доброту полностью разбились, они прибегли к тому, чтобы сдаться и спокойно принять шутки, оскорбления и комплименты Грешников. В любом случае, лучше быть реалистом. Кажется, все в этом автобусе раздражают друг друга до полусмерти, обычно здесь довольно душно и плохо пахнет из-за всего того дерьма, в которое они попадают, воздух в Городе не так уж и хорош, присутствие Вергилия держит всех в напряжении, оружие скользит по полу, поскольку никто не заботится о том, чтобы его спрятать, любое чихание разлетается по всему закрытому пространству, что бы то ни было—       Но, несмотря на все, нет ничего такого уж плохого. В своих лучших проявлениях Грешники решительны и страстны — хотя, с какой целью, Данте понятия не имеет, — и не знают, когда остановиться, что иногда хорошо. Акцент на иногда. Плюс, они люди, причем разные. Они держат Данте в курсе своих шуток, когда это возможно, ведут с ними светские разговоры (или серьезные разговоры, в случае Дон), делают забавные вещи достаточно часто, чтобы рассмешить их, и на самом деле не жестоки. Да, по большей части они все сумасшедшие, но Данте не является жертвой настоящего харрасмента на рабочем месте; наибольшее их страдание — пара прозвищ, вроде «Часолицый» и «Ржавый», а также случайная рука, закинутая им на плечо, слегка выбивающая их из равновесия. Некоторые (читай: один) из Грешников раньше даже пытались пожарить зефир на огне у них на голове, в результате чего сахар собирался на верхней части их корпуса. Было весело чистить.       С другой стороны, Данте осознали, что их присутствие на Мефистофеле значит больше, чем просто быть автоматом по продаже дополнительных жизней. Оказывается, они действительно могут усыплять людей, что творит чудеса с их эго. Нет-нет, массовые контузии вызваны не тем, насколько они скучны; это от ритмичного тиканья часов в периоды тишины.       Если поездка длится достаточно долго, некоторые из Грешников неизбежно начинают дремать. И, кажется, они попадают в страну грез гораздо быстрее, когда Данте позволяет себе тикать все время. Конечно, их голова с часами — верный источник ненависти к себе, но от таких вещей становится немного легче. В те моменты, когда Грешники не хотят выражать свое одобрение, любовь или что-то еще для Данте словами, их действия делают всю работу. Очень мило наблюдать за тем, как Грешники засыпают друг на друге, опираясь на плечи или даже полулежа на коленях, если другой позволяет.       Но вот что совсем не мило, так это выражение лица Рьёшу, приближающейся к Данте. — Часы, — начинает она, засунув руки в карманы. Выражение ее лица немного смягчается, когда Данте снова смотрит в лицо смерти. — Чем могу помочь? — Твои часы вдруг стали тикать как СРМИ. Исправь это. — Мое тиканье что? — Она говорит, что твое тиканье внезапно «сильно раздражающее мои уши».       Рьёшу и Данте смотрят на Синклара, который стоит рядом с ней. Он предпочитает держаться рядом с Рьёшу, Родион, Грегором или любым другим, кто ему приглянулся, а основной причиной его привязанности к первой в том, что он единственный, кто может перевести ее речь на понятный язык. Его роль переводчика, очевидно, помогает ему почувствовать, что его ценят, так как он улыбается, когда она смотрит в сторону Данте в знак молчаливого одобрения заявления Синклара. — Что значит "внезапно"?       Ее алый взгляд падает на него, после чего Синклар смотрит в глаза Данте. Они телепатически разговаривают друг с дргом или что...? — Ну, она не единственная, кто заметил. Я... Может быть, тебя что-то раздражает или что-то в этом роде, я не знаю, что именно, но твое тиканье стало неустойчивым.       Он делает паузу, пытаясь оценить реакцию Данте на прямое замечание. Данте кивает ему, чтобы он продолжал. — Это похоже на... наверное, я бы назвал это учащенным серцебиением. Я заметил это только потому, что все время слышал, как Рьёшу ерзает на своем месте, хотя обычно она довольно тихая. Я подумал, что с ней что-то не так, и когда я поднял глаза, со спины она выглядела так, словно у нее собирался лопнуть кровеносный сосуд... Спереди была накинута куртка, я предположил, что она использует ее как одеяло, и никто больше не шумел и не делать что-либо, поэтому я не смог придумать ничего другого, что было бы не так.       Рьёшу протягивает руку, чтобы потереть то, что, по мнению Данте, должно быть узлом на ее шее. Если бы они могли, стрелки на часах уже бы немного опустились. Как бы Данте ни были раздражены Грешниками, они определенно не любят причинять им вред без необходимости, даже если это что-то незначительное вроде этого. — Я... также постоянно просыпался, потому что время от времени замечал новый звук, исходящий от тебя. Я подумал, что ты плачешь или что-то в этом роде — если ты вообще можешь это делать. Я подумал, не проверить ли тебя, но подумал, что это будет неуместно. — Я? Ну, я чувствовали себя... нормально, правда. В последнее время я вообще ни о чем, кроме работы, не думали. — О... Ну—       Данте наблюдает, как волосы Рьёшу слегка развеваются. Небольшой порыв ветра, дующий из открытого окна рядом с креслом Данте, овевает их лица. — Ты знаешь, ВСЭИ. Как и в прошлый раз. — В-... — Клинг. Данте хмурит брови.       Рьёшу поворачивается к двери автобуса и направляется к ней, сопровождаемая Синкларом. Через несколько мгновений он задумчиво наклоняет голову к Данте и говорит: — Что-то, что-то... способно это исправить. Я думаю. В... — Вергилий? — Данте наклоняет голову. — Вергилий! — отвечает Синклар, почти сразу же хмурясь от мысли, что не смог понять это с первого раза. — Да, это должно быть оно. Вергилий может помочь. — И что, я должны спросить его прямо сейчас? Его здесь даже нет, — и я не очень-то хочу просить его о помощи.       Когда они поворачиваются к двери автобуса, в голове раздается громкий звон. Что я делаю? У меня есть работа, а я разговариваю о своем тиканье... — ОППС, — окрикает Рьёшу с порога автобуса, пренебрежительно махнув рукой, — И он МБ. — Простите. "ОППС"? — Данте, похоже, может сосредоточиться только на одной вещи одновременно, и поэтому они останавливаются, чтобы разгадать ее маленькую загадку. — Что это— — Данте.       Ах. Моя смерть неминуема. Мне давно надо было покинуть автобус— — Вергилий— — Что ты здесь еще делаешь? Мне нужно запереть автобус, — мужчина, о котором идет речь, пытается подняться на верхнюю ступеньку Мефистофеля.       Данте моргает. Оглядевшись, они понимают, что даже Харон ушла, вероятно, под его присмотром и приказом. Это редкость, но случается время от времени, обычно если и когда Вергилий хочет угостить ее едой или чем-то еще. (Им жаль, что она слишком часто сидит здесь взаперти...) — Я как раз собирались уходить. Меня затянул разговор—       К-Кл-инг.       Что? Что это было?       Действительно казалось, то все их существование просто перенеслось на несколько миллисекунд вперед во времени, хотя они на самом деле не прожили их. Они пропустили шаг, спускаясь по лестнице. Что-то вроде того.       Вергилий действительно оказывает такое влияние на людей благодаря тому, насколько он устрашающий, так что, возможно, Данте просто нервничает. Да, это оно. Я уже имели дело с этим раньше. Глубокий вдох—       К—       Их желудок сжимается, как будто все остальное в их теле остановилось, и тогда они смогли собраться с силами, чтобы подтолкнуть часы и закончить отсчет.       —Клк.       Данте издает звук, похожий на застрявший принтер, и их сердце словно снова останавливается. Кажется, прошла вечность, прежде чем они вернулись к своему нормальному ритму, а скорость их тиканья возвратилась к успокивающему темпу.       Вергилий смотрит вверх с того места, где находится. Кажется, он что-то потерял под своим сиденьем; к сожалению, только что донесшийся от Данте шум остановил его поиски. — Ух...       Он поднимает бровь.       Данте слегка поднимает руки вверх в универсальном жесте: «Это был не я!» или «Я невиновны!» Раздается короткий смех — быстрое тик-тик-тик, — прежде чем они добавят: «Я не знаю, что это было». Обычно они так не говорят, но Вергилий все равно не может их понять, так что ничего страшного... Так было до тех пор, пока он не подошел и не вытащил из кармана куртки блокнот в твердом переплете и ручку. — Напиши, — говорит он совершенно серьезно. — Что? И ты туда же, — в этом нет ничего такого. По крайней мере, я так думаю. Сейчас я в порядке. И у меня нет времени записывать это— — У меня такое чувство, что это как-то связано с тем, о чем Рьёшу и Синклар говорили с тобой перед тем, как ушли. Обычно ты бы уже покинули автобус. Выкладывай, — вздох. Один из фирменных знаков Вергилия.       Проклятье, Синклар, наверное, сказал ему, что Данте еще в автобусе... Или Вергилий услышал, как Рьёшу громко зовет их обратно. В любом случае, ничего страшного в этом нет.       Однако они все же выглядывают за двери автобуса, чтобы убедиться, что никто не истекает кровью на земле. На это Вергилий отвечает: — Я уже сказал им, чтобы они пока с этим разобрались. Что-то вроде "если кто-то умрет, пусть это случится позже, а не раньше". Тебе все равно придется разбираться с последствиями, но, учитывая то, что происходит сейчас, я преставляю, что это будет немного более ужасающим. — Ты "представляешь"... — недоверчиво повторяют Данте. Тем не менее они безропотно берут ручку Вергилия, пытаясь придумать, как выразить словами то, что они чувствуют. — Почему?       Проблема в том, что ничего нет. Нет причин для беспокойства. В последнее время они не испытывали стресса — по крайней мере, не больше, чем обычно, — и ничего в их питании или образе жизни не изменилось.       Мысль о том, что беспорядочное тиканье может быть признаком чего-то серьезного, слишком сильно захватывает разум Данте, но они пытаются отмахнуться от нее. Они забыли спросить Синклара, как долго это продолжается. Может быть, им нужно обратиться к вачу? К механику? К... часовщику?       Примерно через минуту Данте передают исписанный блокнот Вергилию, который плавным движением забирает его у них. Бегая глазами по странице, Красный Взор несколько раз щелкает ручкой, прежде чем снова переключает свое внимание на менеджера. — Хорошо. — Хорошо? — Нарушение ритма часов — это достаточная проблема, чтобы гарантировать скорейший ремонт, особенно в вашем случае, учитывая, как много жизней зависит от вашего благополучия.       Тик.       Сердце Данте грозит подпрыгнуть к горлу при этом заявлении, и если бы они были в лучшем состоянии, они наверняка бы прихорашивались, хлопали ресницами, притворялись застенчивыми по этому поводу или что-то в этом роде. Но вскоре, чтобы задушить и искоренить сиюминутную гордость, возникает напряжение, расползающееся между ними, как густой туман. Данте вспоминают слова Рьёшу. «Вергилий может починить это».       В последний раз, когда Вергилию приходилось что-то исправлять внутри Данте, их отправили через различные круги ада как физически, так и морально. Некоторые из Грешников были там, чтобы помогать в качестве переводчиков, надзирателей или хулиганов, но теперь их здесь нет. Так что теперь это только они. Одни. И Вергилию, вероятно, придется обнажить перед собой Данте, и наоборот. И Данте не в восторге от этого. На самом деле, они даже не знают, как они выглядят изнутри. Или стараются не обращать на это внимания. Сейчас это становится все труднее сделать, учитывая, что угроза того, что им придется оставить себя незащищенными, теперь становится не столько угрозой, сколько неизбежностью. Обещанием. — Я имею в виду, что это может привести к непредвиденным последствия, если не исправить, — ворчит Вергилий.       Данте тянется к блокноту, который Вергилий позволяет им взять. — К каким, например? — В лучшем случае, ни к каким. Но я не могу исключить тот факт, что ошибки — или что бы это ни было, — могут негативно повлиять на вашу способность возвращать к жизни Грешников или что-то в этом роде... Я понятия не имею, что это означает, но мне не платят достаточно, чтобы справиться с последствиями того, что я узнал. — Не могли бы мы просто подождать, пока Фауст вернется? Она знает, что делать. — Я бы предпочел это, учитывая, что она, кажется, знает больше всех, — начинает он, — Но я уже поручил ей кое-что. И я уже делал это однажды.       Вергилий не пытается уточнить, что "это". Во всяком случае, они оба знают. — Мы не можем рисковать, отдавая эту работу на аутсортинг, и ожидание, пока другие филиалы компании Limbus найдут надежного механика, отнимет слишком много времени. — Никто из других Грешников, помимо Синклара и Рьёшу, ничего не заметил. Это может быть просто косметическая деталь, — Данте, несмотря на их сомнительную самооценку, понимает, насколько они уникальны как личности. В случае, если никто в автобусе не сможет их починить, невозможно будет обеспечить их безопасность, если они окажутся в руках другого человека. Они щелкают с легким раздаржением, направленным в основном на себя. Они действительно ненавидят быть обузой.       Очередной сбой заставляет Данте почувствовать, будто бы им нужно чихнуть, но этого так и не происходит. — Твое сердце не остановилось ни на мгновение, не так ли? — Вергилий хмурится из-за наступившей тишины. Данте понятия не имеет, какие эмоции скрываются за выражением лица, которое он только что сделал, но, очевидно, их достаточно, чтобы заставить его полностью подняться с того места, где он полуприслонился к ближайшей перегородке. — Нет, но это кажется неправильным. Тиканье, — Данте качает головой, быстро записывая, немного озадаченный тем, насколько серьезно Вергилий воспринимает все это. — Верно, — мужчина, не говоря ни слова, направляется к передней части автобуса и месту Харон. Слышны звуки переключения передач, позвякивание ключей, скрип открывающихся металлических дверей и звон, когда появляется Вергилий с единственной грязной плоской отверткой и мешаниной из других вещей, таких как плоскогубцы, изолента, какие-то таблетки, мультиметр... И многое другое, что Данте не могут понять. Все это находится в смятом пластиковом пакете с ручками, на котором красуется надпись Цыпленок Ынбонга.       Вергилий понятия не имеет, что делает. Он подготовлен, но понятия не имеет, что делает. Почему я думали, что он поймет? Может он и Цветной, но он не всезнайка... — Я сделаю это быстро.       «Да, для нас обоих. Потому что не дай Бог нам обоим придется сидеть здесь, ругаясь друг на друга и расстраиваясь, потому что мы пытаемся обезвредить то, что по сути является бомбой, созданной инопланетянами, и ни у кого из нас нет руководства, как это сделать. Нет, я никогда не думали о том, чтобы разобрать себя, дабы лучше понять себя. Это слишком много работы,» — дополняет оставшуюся часть предложения Данте в своей голове. — Надеюсь, проблема в чем-то незначительном. Но более серьезная проблема в том, что эту проблему невозможно воспроизвести. Понятия не имею, исправил ли я что-нибудь. Нам остается только надеяться.       Огонь над их головой может погаснуть прямо сейчас, и они не будут возражать       Почему я не могли быть цифровыми?

***

      Процесс начинается настолько неловко, что Данте хочется свернуться в клубочек и умереть. Они явно потрясены, пытаясь понять, как им расположиться таким образом, чтобы Вергилий чувствовал себя максимально комфортно и имел хорошее поле зрения для... эээ... работы с Данте.       В конечном итоге, сиденья в автобусе чертовски неудобны — особенно, когда на них лежишь, — и Вергилию негде сидеть, пока он нависает над лежащим на полу Данте, поэтому ему приходится сделать странную комбинацию приседаний на коленях, и Данте прибегнули к горизонтальному расположению их тела лицом вверх на трехместном сиденье, где обычно сидят Синклар, Дон и И Санг, а их ноги находятся в положении в стиле Твистер у перегородки, разделяющей Трех Провокаторов и Рьёшу на заднем сидении.       Их руки сложены на груди, как у трупа, потому что они понятия не имеют, что делать с ними, особенно потому, что они находятся в присутствии своего начальника, и потому что их, по сути, вот-вот разденут догола в какой-то части их тела, и в комнате так холодно, как в кабинете у чертового врача — и Вергилий снял пиджак и засучил рукава, а Данте едва успели подумать, что Вергилий на самом деле довольно... привлекателен вблизи (и им приходится повторять «Он мой босс!» миллион раз в своей голове, чтобы перестать думать об этом)— — Оставайся на месте.       Тик.       Вергилий начинает с того, что достает и берет в руки комично большую отвертку, которая, по мнению Данте, вероятно, предназначена для ремонта Мефистофеля, если уж на то пошло. Они действительно не думают, что это правильный размел для винтов, закрепленных вокруг их корпуса, но оказывается, что самый кончик отвертки достаточно тонкий, чтобы закрепиться в головке винта и быть удаленным с приложением некоторой силы.       Ни для кого не удивительно, что это некомфортно. Очень. И Вергилий, который, кажется, действительно намеревается закончить с этим как можно быстрее, вращает винт с впечатляющей скоростью, но последующий скрежет металла о металл настолько громкий и раздражающий в голове Данте, что они всеидывают руки, прикрывая место, где должны быть их уши, практически оттолкнув руки Вергилия. — Дерьмо, — сначала Вергилий фыркает, но когда Данте издает несколько тихих жалобных звуков, он одергивает руку и бормочет с оттенком раскаяния в голосе, видимо понимая, что действительно причинил им боль.       Данте пытаются объяснить, что все в порядке, но обнаруживают, что без блокнота они ничего не могут сказать.       На грани они оба остаются неподвижными несколько мгновений, пока Вергилий не вставляет осторожно отвертку обратно в головку полувывернутого винта.       Неужели... он действительно заботится, чтобы не причинить мне боль? — Тебе следует объяснить мне, какие звуки что означают, — проходит еще пара ударов, прежде чем Вергилий переводит дыхание и начинает медленнее работать с винтом.       Данте с облегчением тикает, зная, что они на одной волне, и кивает достаточно мягко, чтобы не усугубить ситуацию. — Звук, который я только что услышал, был от боли... Верно? — Ну, на самом деле это было просто неудобно, но... — Данте кивает. — Насколько это было плохо?       Данте поднимает руку и наклоняет ее из стороны в сторону, как бы говоря, что так себе. — А если это мучительно?       Пронзительный, громкий звонок, похожий на звук будильника, настолько пугает, что рука Вергилия дергается, хотя он и ждал звука, но он ничего не говорит. — ...И легкая боль?       Серия маленьких звоночков. — ...Достаточно легко понять, — он замолкает, добавляя еще несколько винтов в растущую коллекцию в кармане рубашки. Они все одинакового размера и длины, так что это не будет проблемой, когда он позже вернет лицо Данте на место.       Вергилий проявляет удивительно большую осторожность, удаляя корпус, циферблат и стрелки Данте, кладя их на пол. В конце концов он понимает, какие звуки означают одобрение или «Я в порядке», что значительно ускоряет весь процесс.       А теперь главная часть. Основной акт.       Первый звук, который слышат Данте — тихое ворчание Вергилия, размышляющего на тем, с какой частью движения Данте ему придется повозиться, чтобы вернуть все в их голове к нормальному состоянию. Нехороший знак. Данте были без сонания во время некоторых ремонтных работ, завершенных в прошлый раз, поэтому у них не было возможности оценить качество работы Вергилия прямо сейчас... Остается только скрестить пальцы.       Следующий звук — то, как он роется в пластиковом пакете, который почему-то оказался намного громче, чем они думали. — Здесь все в порядке, — бормочет он, — В прошлый раз я все держал в порядке, чтобы нечто подобное не повторилось... — Все нормально. Просто попробуй, сможешь ли ты что-нибудь найти, — выпаливает Данте, но это не улавливается.       Вместо этого происходит что-то ужасное, когда Вергилий нежно — очень нежно, почти слишком нежно, — касается огромного механизма Данте. Возможно, это потому, что это самый большой механизм в зубчатой передаче Данте, что заставляет Вергилия в первую очередь искать там, но он взял маленькую кисть — что заставляет Данте задаться вопросом, где он ее взял и для чего она используется, — и поднес к маленьким зубцам снаружи золотой части в надежде... Почистить ее?       В тот самый момент, когда щетка скользит по зубцу в пустое пространство между ним и следующим, дрожь, которая, как надеялись Данте, не была видна, прорывается сквозь них. Затем, когда жесткая щетина щетки ласкает рифленый и выточенный металл основного корпуса механизма, происходит восхитительный и ужасающе маленький—       —звяк!       Кто-то просто горячо дышал в позвоночник, паук пробежал по руке, мир казался чуть ярче, их мозг на долю секунды отключился, и их мысли стали такими мутными—       Они чувствовали приближение шума еще до того, как он возник. Он наполнял их липким страхом, ледянящим ужасом. И все же это было ни что иное, как триплет крошечных щелчков, признак жизни внутри их механизмов — и в тот момент это было все, эти проклятые подергивания, столь очевидные для сознания Данте... И очень непроизвольные. Это была худшая часть. Не было никакого способа по-настоящему подавить звук, исказить его тон или громкость, или что-то еще, чтобы обыграть его. Так что это точно не было похоже ни на один из звуков боли или одобрения, которые они так тщательно документировали. А это значит, что Вергилий не только определенно видел и слышал, но и должен был это заметить, и—       Шея Данте напряглась сильнее, чем обычно, связки и мускулы плотно прижались к костям. Пульс стал намного сильнее и громче, чем им хотелось бы, благодаря огромной волне разочарования и кипящего унижения от того, что его реакция очевидна в физическом состоянии его тела. Данте мысленно перечисляют все оттенки розового и красного, которые они когда-либо замечали на одном из Грешников, и решают, что, нет, это гораздо хуже. Эти люди , вероятно, никогда не сталкивались с тем, что кто-то находится в нескольких дюймах от их мозга и наблюдает за хаотичным движением нейронов... И этот кто-то ничего не говорит. Он очарован? Отвращен? В благоговении? Полностью нейтрален по отношению ко всему этому? — Эм... — тщетно начинают Данте, когда они приходят в себя. Начнем с того, что они были недалеко от того, где начали, но краткая потеря приличия определенно дезориентировала и заслуживала извинений. Тем не менее, хотя их пальцы в перчатках дергаются, они не делают никаких попыток исправить ситуацию, поскольку Вергилию может быть не очевидно, что вообще произошло что-то "неправильное".       На самом деле, вполне вероятно, что это не очевидно. Это был просто еще один шум, верно? Один из многих, значение которых Вергилий не может определить. Так что, предположительно, они чисты.       Пока это не происходит снова — движение, то есть.       Чуть правее того места, где он только что начал, Вергилий снова осторожно придимает кисть к огромному механизму Данте, делая небольшие и круговые движения, чтобы собрать всю п-пыль, которую, по-видимому, он—       Данте прилагают все усилия, чтобы не застонать. Это не кажется эротичным — нет, совсем нет, это просто еще одна глубокая и теплая нечеткость, пожирающая их сознание, — но в то же время у Данте нет причин называть это чем-то еще, кроме эротики.       —Затем меньшие шестерни в зубчатой передаче подвергаются той же обработке, и Данте наконец понимают, на что это похоже.       Кожа скользит мягким прикосновением. Единственный ноготь нежно танциет над их телом, полнимаясь при подъеме груди и опускаясь при каждом дрожащем выдохе — он мучительно скользит сначала по первому, а затем и по второму из двух чувствительнвх пиков на груди — и теперь их дыхание учащается, потому что место в хорошем смысле чешется, так что они начинают реагировать совершенно неподобающим образом—       Вергилий странно молчит, если не считать звука его дыхания, и Данте начинают задаваться вопросом, не потому ли это, что Вергилий пытается их слушать — но нет, что это за мысль? Отвратительно — это невозможно, — Вергилий не тот тип людей, чтобы так интересоваться чем-то подобным, учитывая, насколько он был раздражен в начале всего этого—       Ти—тик—!       Они не хотели, чтобы это произошло. Конечно нет. Не сейчас. Нет— — Ну вот, опять, — Вергилий уверенно хватает голову Данте. Он двигается, словно тигр, который наконец-то нашел свою добычу, и наклоняет хрупкое маленькое создание к себе, заставляя Данте безуспешно пытаться вырваться из-под его смертельно напряженного взгляда. Он вздыхает, слегка недовольный, и Данте совершенно уверены, что его голос стал чуть глубже, чем минуту или около того назад.       Данте испытывают укол вины, когда они могут увидеть, как линия волос Вергилия покрывается капельками пота. Они не могут не чувствовать, что их уважение к нему растет, видя, как усердно он пытается это исправить...       И это все для них, да?       —Нет, вовсе не потому, что эти типичная проблема вагонетки, в которой один человек должен страдать ради блага многих других. Данте являются причиной, по которой они вообще могут участвовать в этих миссиях, и поэтому имеет смысл, что Вергилию понадобилось бы потратить пару минут или часов (Данте понятия не имеют, сколько времени прошло) из своего дня, чтобы решить эти проблему, чтобы все могло идти гладко. Есть еще как минимум двенадцать человек, за спасение которых они теперь несут ответственность.       Но сейчас это не важно — Вергилий оказывает им то, что они бы назвали особым обращением, и Данте скорее умрут на этом холме, чем на любом другом, потому что—       —Почему, кстати?       Тик. Так.       Его насупленные брови, напряженная челюсть, вид, будто бы он собирается отругать Данте за то, что они просто существуют, хотя они на девяносто процентов уверены, что он не злится на них — почему Данте чувствуют себ околдованными всем этим? Почему большая часть их страха, их жалость к себе, маленького уродливого комочка уязвимости — почему они были заменены...       Они снова вздрагивают, когда Вергилий сокращает расстояние между ними, и это движение становится заметным по мелким щелчкам, раздающимся в их механизмах. Они немного сдвигаются с места, застывая в кресле, и подкрадывающееся желание сбежать укусом впивается в кожу. Но «да, да, да—» — шепчет маленькая часть их души, и с каждой секундой их головокружительное замешательство по поводу того, почему они чувствуют себя так в этой ситуации или как они должны себя чувствовать, обращается в капитуляцию.       Это расслабляет, но в то же время электризует, а еще это Вергилий, и Данте испытывают немалое физическое влечение к их очень усталому, ворчливому, ухоженному, с венами на руках, мрачным взглядом, страшно сосредоточенному и избегающему вреда благодетелю. Они — устаревшие часы менеджера, сердце которого разрывается на части от измазанных и окровавленных рук гораздо более сильного и могущественного существа, и в их сознании мелькают мысли о том, как он будет обнимать их за талию одной крепкой рукой или как их схватят за воротник и будут смотреть на них сверху вниз — ведь Вергилиус гораздо выше их, и это очень возбуждает, если честно—       —Ну, х-хотели бы они, чтобы вместо него это сделал другой Грешник? Было бы лучше, если бы это была Фауст, или Грегор, или кто-то, кому Данте доверяет больше, чем Вергилию? Возможно, так они чувствовали бы себя более комфортно и не были бы похожи на мелкого зверька.       Но почему бы им не доверять Вергилию, ведь именно он предложил им это сделать? Конечно, он делает это только потому, что должен. Но если это так, то почему он так мягок — посмотрите, как он обошелся с Доном в тот раз! И— — Данте, — начинает Вергилий, — Сделай одолжение и отпусти мою руку.       —Ах.       Данте дергаются. Это жалкая мелочь. Маленький крик о помощи. Мольба к высшему существу, чтобы оно покарало их прежде, чем им придется столкнуться с ужасным грехом, который они только что неосознанно совершили.       Они уже собираются убрать руку — что действительно следовало бы сделать, но манящее ощущение того, как напрягаются мышцы руки Вергилия под их хваткой, не дает им этого сделать.       То, что он говорит дальше, заставляет их кровь похолодеть, а затем воспламеняет ее, разнося по венам до каждой клеточки тела. Если бы их мастерство было настолько ужасным, чтобы разваливаться при малейшем напряжении, они уверены, что их пружины и детали взорвались бы по всему сиденью в этот момент от головокружения. — Моя рука уже так близко к твоим шестеренкам, как только может быть.       Его голос мурлычет, как кошка, лежащая на груди Данте, и переходит в почти шепот; единственная его часть, которую можно определить как привычную для Вергилия — это растрепанный, воздушный, отдаленный бас, заметный на более низких тонах. Данте замечают едва уловимое, милое, искреннее веселье под практической холодностью всего этого, особенно во второй половине высказывания, разминающего их кожу— — Тебе не нужно продолжать умолять.

***

— Я— Я не— Я не умоляю, — Данте тикают, чувство единения почти пропало.       Что происходит?       Раздается быстрое тик-так-тик-так — шум колотящегося сердца, грозящего в любой момент выпрыгнуть из грудной клетки, — и Вергилий насмехается им в лицо. — В таком состоянии мне невозможно лгать, Данте. Твои шестеренки ускоряются, — замечает он. — Не может быть. Я не... Я— — Я почти ничего не сделал для тебя, — сардонически бормочет он. Его губа дергается вверх, и в глубине его голоса проступает чистое любопытство, которое доводит Данте до безумия. Как они могут с ним спорить? Не то чтобы он подразумевал что-то нелепое; правда, по отношению к ним Вергилий действительно ничего не сделал. Немного чистки здесь и там. Даже пальцы не задействованы. — Вы явно испытывали иные ощущения, кроме боли и "ничего". Я даже мог бы сказать, что тебе это нравится, не так ли? — Нгх, — простонал Данте. — Я...       Вергилий сразу же роняет маленькую кисточку, оставляя ее внутри их оболочки, чтобы она беспомощно и необузданно катилась вместе с их движениями. — Упс, — бесстрастно говорит он, проводя пальцем по внутренней стороне ободка Данте. Упавшая кисть издает звонкий, полый звук, когда ее деревянный каркас задевает и закручивается вокруг ободка. Эта круглая деталь — столь важная для личности Данте, содержащаяся в чистоте и порядке, сделанная, кажется, с величайшей тщательностью, столь необходимая для обеспечения безопасности часового механизма от внешнего мира — превращается в не более чем красивый верстак, который захламляется инструментами и отпечатками пальцев. И да, Данте это нравится.       Это бесчеловечно и восхитительно, когда к тебе относятся как к объекту, что, к сожалению, прямо противоположно тому, что их эго пыталось сказать им в самом начале всей этой ситуации — тому, как они хотят чувствовать себя.       Прервав ход мыслей Данте, Вергилий убирает кисточку и кончиком пальца царапает маленькие выгравированные углубления на шестеренках Данте, заставляя последнего зажмуриться от, как они теперь понимают, предельного удовольствия. Должно быть, человеческая голова не может испытывать такого удовольствия, поэтому им так трудно передать это ощущение. Ощущение такое, будто саму их душу подвергают резкой вибрации, и с каждым мгновением все сильнее чувствуется, как его ноготь ударяется о каждый гребень и внешнюю сторону зубцов шестеренки. Это граничит с болью, и Данте слышат, как кератин на самом краешке его ногтя обдирается о золото, что означает, что он оказывает довольно сильное давление—       И они издают довольно долгое, неловкое, как у кассового аппарата, —дзинь!, когда Вергилий просовывает ноготь под некоторые шестеренки и ощупывает их нижнюю часть. — Здесь что-то есть, — шепчет он — звук напоминает вид яркой и дьявольской ухмылки, оскалившейся в темноте — и наносит крошечный щипок по свободному нечто, болтающемуся в движении Данте. Руки Данте тут же взлетают вверх, чтобы попытаться извлечь Вергилия из своих внутренностей. Ощущение от такого щипка настолько сильное и электрическое, что позвоночник Данте напрягается, как лук, а в голове раздается странное сочетание тревог и звонов. В тот же миг Вергилий щелкает по ним пальцами, вызывая очередное хныканье. — Веди себя хорошо.       Вздрогнув и почувствовав прилив крови вниз, они ослабляют хватку, но никак не могут найти в себе силы расслабиться. В штанах неудобно, хочется снять куртку— — Проблема в вашем... побеге. И в главной пружине. Во всяком случае, я думаю, что проблема именно в этом, — Красный Взор отстраняется, вытирая пальцы о штаны. Он вытирает лицо тыльной стороной запястья и говорит так профессионально, как будто не трахается с ними в самом разгаре. — Мне нужно кое-что подправить. Если, конечно, ты справишься, — он произносит последнюю фразу так открыто. Это даже не вызов и не попытка поддразнить их; это просто факт. Данте не знают, справятся ли они с этим. Все это настолько ошеломляет, что им кажется, будто они разлетятся на куски. И все же они хотят большего. В порыве ранимости они действительно думают, что хотят кончить вот так, если это вообще возможно. Они надеются, что это возможно. Так и должно быть, иначе они будут думать о том, как сделать это возможным, неделями. — К счастью, я могу добраться до него отсюда, так что нет необходимости снимать шестеренки. В этом случае я бы беспокоился о том, что могу убить тебя, — поджав губы, Вергилий поворачивается на бок. Данте не обращают внимания на то, как учащенно забилось их сердце при этой мысли. — Я собираюсь использовать это, — он достает из сумки плоскогубцы с иголками и показывает их над глазами Данте, возможно, чтобы подготовить его к тому, что должно произойти.       С шатким кивком они позволили себе опуститься на сиденье, хотя теперь стали сжимать бедра вместе. — Ты должен сказать мне, если будет больно... Но я должен сказать, что начинаю сомневаться, что мне не все равно, после того как увидел твои реакции на то, что я делаю. Они очень интересны, — проворчал он, и на его обычно гладком лице заиграла ухмылка. — Не думал, что ремонт часов покажется мне чем-то более утомительным — конечно, в будущем вы никогда не заставите меня так много работать над чем-то подобным, — пауза, а затем он переставляет себя, чтобы лучше держать плоскогубцы. — Я не профессионал, знаете ли. Но, возможно, вам так больше нравится.       Данте пытаются протестовать, утверждать, что на самом деле им это не нравится и это самое худшее, что они испытывали, особенно от такого начинающего механика-часовщика, но ни слова, ни слова не находят отклика внутри них. На самом деле, чем дольше они думают об этом, тем больше их греет мысль о том, что Вергилиус причиняет им искреннюю боль и получает от этого удовольствие. Они и не подозревали, что могут чувствовать одновременно и боль, и будто бы они в раю. Его неловкость, перебирание пальцами и раздраженное дыхание делают все это гораздо более искренним. Все это так необычно— — Я не знаю, как ты работаешь, — замечает Вергилий. — Но на вашей пружине есть крошечный бугорок, ближе к концу. Если бы я мог предположить, ты каким-то образом согнул свою собственную пружину, и теперь она не закручивается плавно.       Пустоголовый кивок Данте дал Вергилию сигнал продолжать. — Я несколько раз наблюдал, как она закручивается, и всегда кажется, что она дергается в определенный момент... Иногда сильнее, чем в других случаях. Сильнее — это то, что заставляет тебя сбиваться с ритма. Опять же, я понятия не имею, но это лучшее, что я могу придумать.       Я согнули свою собственную пружину...? Это вообще возможно? — Надо будет спросить у Фауст, когда она вернется, — только и говорит Вергилий, прежде чем зажать перегиб между зубцами щипцов и начать выгибать его вместе с остальной пружиной. — Насколько я знаю, все это может оказаться бессмысленной и пустой тратой времени. Но ты, кажется, так не думаешь, Данте? — Верг—! — Данте задыхаются. Он даже не дал Данте шанса по-настоящему напрячься.       —и тут же возникает ощущение, что они не могут втянуть в себя воздух. Их выдергивают изнутри, натягивают струны души—       Они снова вцепились в руки Вергилия, словно он — единственное, что привязывает их к этому миру, а тот, видимо, не желает их за это наказывать. Что-то в названии главная пружина тускло и окончательно запечатлелось в сознании Данте как нечто близкое к источнику их жизни — по крайней мере, еще одному, помимо бьющегося сердца, — и когда их сознание меркнет, Данте с отвратительным влажным стоном понимают, что они не так уж и противятся опасности, идее того, что их настоящее сознание лежит, как птица с обрезанными крыльями, хрупкое и зыбко дышащее, в чьих-то руках, ожидая, что они раздавят его, взрастят, поцелуют и освободят—       В панике они задыхаются. На самом деле это не больно — есть несколько заключительных толчков, что-то похожее на укусы в верхнюю часть спины и шею—       А потом все кончается. По крайней мере, со стороны Вергилия.       Он убирает щипцы и хватает тряпку с передней части автобуса, чтобы вытереться, а Данте просто лежат, трясутся, лицевая пластина, руки и циферблат все еще на полу, и они сейчас возбуждены и живы, как никогда в жизни. А он, дурак, ничего не понимает— — По крайней мере, сядь, — говорит Вергилий. — У меня спина болит от таких наклонов. Я не могу прикрутить тебе лицо, пока ты лежишь.       Данте хочет пошутить на эту тему — что-то вроде: «Ты не можешь трахнуть мое лицо? Я бы этого хотел,» — но у них не хватает живых мозговых клеток, а двигаться так трудно—       Пока они шатко переходят в сидячее положение, держа руку перед собой, чтобы оконательно не упасть, Вергилий возвращается и немедленно приступает к работе, расставляя все по своим местам. Если на этот раз его работа получилась более небрежной, никто из них ничего не говорит.       Данте только фыркают, трясутся, хватаются за плечи Вергилия и вообще не сидят на месте. Когда закручивается последний винт, Вергилий вынужден подталкивать их в спину, чтобы они снова сидели в некотором подобии «вертикально». К счастью, другая их участь наконец разрешилась, когда Вергилий кивнул в сторону их промежности. — Расстегни молнию, — говорит он. — Р-расстегнуть? Но я—       «—хочу этого, я знаю, что это жадно, отвратительно и странно, но мне действительно нужно трахнуть что-нибудь— Я не хотели этого уже целую вечность и не помню, каково это, но я хочу — посмотри, что ты со мной сделал, черт возьми! Пожалуйста, не смотри, я не думаю, что смогу оправиться от этого— О Боже, я мерзкие, я не собираюсь пользоваться твоим ртом— Я не хочу принимать это внутрь, пока мы в этом автобусе— но если бы ты заставил меня сделать что-нибудь, сказал это ласково, плюнув мне в лицо, я думаю, я бы сделали все— почему это должен быть ты— пожалуйста, пожалуйста—!»       Окинув взглядом Данте, Вергилий в задумчивости сдвинул челюсть чуть в сторону, тут же заставив их замолчать. — Мне все равно, что вы прячете в своих штанах, исполнительный менеджер, — имя, к которому так привык Данте, скатывается с его языка гладким и холодным льдом, падая в желудок и завиваясь теплым дымом в кишках. Язвительное, искрометное оскорбление. — Ты выглядишь жалко. Если ты не хочешь выйти на улицу в таком виде, выставляя себя перед подчиненными и сообщая им, чем ты занимались здесь со мной, я окажу тебе услугу.       —С-с ним...!       Пальцы Данте немеют от возбуждения, две верхние пуговицы рубашки расходятся, и ткань спадает с покрытой шрамами верхней части груди Вергилия. Данте ощущает его запах — что-то вроде тела и черного чая, нотки розового перца и металлического, терпкого запаха пота — и не только животный, но и очень мужественный, очень вергилиевский— — Ты — проблема, — говорит он с такой напористостью, которой, по мнению Данте, недостаточно, чтобы заставить их чувствовать себя плохо. В его голосе звучит напряжение, когда он опускается перед ними на колени, но при этом гордость и порядочность не исчезают. Он носит свой профессионализм Красного Взора — их загадочного, но невероятного гида — так легко, как будто это его собственная кожа, и Данте просто очарованы этим. — Уф, да, — тупо и пусто произносят Данте, их голос выдает их мысли и говорит о том, что они не в восторге от того, что получили самые умопомрачительные ласки в своей жизни. Ошеломленные тем, насколько развратной является вся эта ситуация, они могут только смотреть в сторону закрытой двери Мефистофеля — когда это случилось? — и обратно на лицо Вергилия. Это была их последняя попытка сохранить достоинство; возможно, если бы двери были открыты, они могли бы отменить все это, выбежать на дорогу и попасть под машину — они могли бы притвориться, что этого никогда не было, и все это осталось бы фантазией—       На мгновение Данте вспоминают альтернативные вселенные, в которых Вергилий был кем угодно, только не тем, кем он является сейчас, и они вздрагивают. Это совсем не то, что сейчас. Они не могут сделать ничего из этого, кроме как с тем, кто существует сейчас... И все остальные версии его не такие. Неважно, что в этот момент они буквально коллеги, ничто и все — это то, что они никогда не забудут.       Они уверены, что воспоминания о том, как это произошло, навсегда останутся в их памяти — нечто уродливое и великолепное, нечто среднее между «Самой большой ошибкой в моей жизни!» и «Я выиграл эту жизнь!». В любом случае, было бы расточительством упускать такую возможность, когда она висит прямо перед ними, не давая опомниться и обволакивая своим теплом, как приятное объятие.       Это то, как я хочу это называть?       Да, так оно и есть. Приятное объятие. Утешительное присутствие, словно созданное для их плоти, и— — Ох, блядь, — шипят Данте, всем телом обхватывая стоящего на коленях Вергилия, который начинает сосать. Когда Данте впиваются в него, он издает что-то похожее на стон, и менеджер беспомощно хнычат от ощущения влажности и жара вокруг них.       Его рот греховно, отвратительно мягок — полная противоположность тому, как Вергилий выглядит как человек.       В его чертах, как надеются Данте, вырезаны голод и похоть, и все это предназначено для них. Его глаза опущены, но время от времени он поднимает голову, чтобы оценить реакцию Данте — возможно, из человеческого инстинкта искать зрительного контакта и подтверждения или одобрения, думают Данте, и это означает, что у него может быть больше чувств к Данте и всему этому, чем он позволяет себе говорить, — и этого зрелища достаточно, чтобы убить их; и в самом деле, то, что их суровый, задумчивый проводник стоит перед ними на коленях якобы по собственной воле, ужасно тешит самолюбие Данте, и они задаются вопросом, смогут ли они делать нечто подобное снова, снова и снова — ловить, как мерцает и гаснет пронзительный рубин Вергилия при любой небольшой потере дыхания, наслаждаться развратным чавканьем, бессовестно вырывающимся из его смоченных слюной губ, чувствовать его сильные руки, обхватывающие их бедра—       Скольжение бархатистого языка по головке учащает сердцебиение: сколько Вергилий ни говорит, язык у него искусный.       Несмотря на их невнятные стоны и крики, единственное, что Вергилий может понять через языковой барьер — это то, что Данте хорошо проводит время; ему приходится постоянно перенастраиваться, чтобы соответствовать их пылким толчкам и скрежету, и он вынужден сопротивляться желанию вздрогнуть, когда руки Данте находят путь к густым волосам на его голове и сжимают их. — Черт, Вергилий, я—!       К—К—К—!       Нерегулярное тиканье, которое они так старательно пытались устранить, снова становится сюрпризом для них обоих. Оно громче, чем в прошлый раз, и взгляд, который бросает на них Красный Глаз, выражает покорность. Отстранившись, он пальцем собирает слюну, капающую с нижней губы. — Вы, должно быть, шутите. — Поговорим об этом позже, — умоляют Данте, качая головой и прикрывая рукой часть лица, — Или вообще не беспокойся об этом. Пожалуйста, Вергилий... — Другая рука стыдливо, шатко опускается к его челюсти, надеясь вернуть мягкие и слегка потрескавшиеся губы обратно. — Не думаю, что мне следует позволять тебе предъявлять ко мне требования, исполнительный менеджер, — ядовито произносит он, глядя на ту часть его лица, которую они так крепко сжимают. — Что ты можешь сказать в свое оправдание?— его язык высунулся, чтобы оставить влажную дорожку на нижней стороне чувствительного кончика, и Данте почувствовали, как они дернулись на его языке.       Ти-тик. — Вергилий, я—       «—сожалею. Мне так жаль». Это похоже на молитву, но Вергилий ее не слышит, и Данте молятся кому бы то ни было, чтобы никто из Грешников не услышал, как они умоляют Вергилия о всем, что он готов дать. — Разве тебе не унизительно делать это? Вот так преследовать мой рот, я имею в виду, — гид опускается на прежнее место и дышит так близко к их коже, что Данте кажется, будто он может поцеловать внутреннюю сторону бедра. Его глаза сверкают более глубоким пунцовым цветом. — Я думал, только Грешники бывают проблемными, но ты ничем не отличаешься от них.       Данте жалобно дергается, чувствуя, как огонь на голове ревет и трещит... А Вергилий, словно вдохнув слишком много дыма, испускает вокруг них громкий вздох (возможно, в отчаянии), расплющивая язык и кружась вокруг них, как надо. Он невероятно хорош в этом, и Данте не представляют, как им жить до конца своих дней в компании Limbus, зная, что их босс такой. Они также не знают, как смириться с тем, что им очень нравится, когда с ними плохо обращаются, и эта мысль больше никуда не денется.       Вергилий то и дело отстраняется, чтобы вздохнуть, и если бы Данте были более смелыми, они бы ему не позволили, но в данный момент им нужно, чтобы Вергилий помог им кончить, и если они сделают что-то не так, этого не произойдет. Они не знают этого наверняка, но им известно, что терпение Вергилия ограничено, а его нрав — тем более. Лучше не злить его, даже если они все больше и больше закручиваются, как пружина, от постоянных перерывов в стимуляции— — Может, ты еще больше испорчены, чем они, Данте. Только такой человек, как ты, может получать удовольствие от того, что с ним возились. Интересно, как ты так хорошо скрывали это в прошлый раз?       «Э-это неправда,» — внутренне кричит Данте, его голова бешено кружится от унизительных слов Вергилиуса, — «Я не скрывали этого — мне это не нравится, просто это была реакция, которую я не могли контролировать—» — Тише, — пытается Вергилий, и Данте откидываются на сиденье, на мгновение забывая, что Вергилий на самом деле не слышит их. Они ощущаются как набор маленьких металлических обломков без мозга и совсем не как люди. Они почти лишены способности мыслить, и только животные инстинкты помогают им сейчас сохранять рассудок. Грудь вздымается от усилий, пот льется с кожи из-за огромного количества одежды, которая все еще на них надета, а в конечностях бурлит и пульсирует кровь. — Я слышу, как мечется твой разум... Это проклятое тиканье не прекращается. Тебе помочь заткнуться на секунду? Раз уж вы, очевидно, не в состоянии сделать это сами.       Данте лихорадочно кивает, уже находясь на пределе, и Вергилий подхватывает эту реплику. Грубая рука скользит по внутренней стороне бедра, тянется вверх, чтобы схватить его за бедро, и десять, двадцать, тридцать — слишком много и недостаточно — секунд Вергилий, кажется, рисует кончиком языка фигуры на их ягодицах, прежде чем— — Кажется, я собираюсь...! — вырывается из их горла, сопровождаясь громким —БАНГ! ударом металлической головы о спинку сиденья. Вергилий удивленно фыркает, когда его голова погружается в них под нажимом ладони, но их это ничуть не волнует. Кажется, что время остановилось, и они оба надеются, что застынут вот так в сладострастном, эдемском, пьянящем, оргазмическом наслаждении на целую вечность—       Кульминация обрушивается на них как мешок с кирпичами. Это действительно так: сначала тупой и тяжелый, выбивающий воздух из легких и ошеломляющий их до самого Ада и обратно. Первая волна настолько мощная, что Данте могут только корчиться в бессильной ярости, неконтролируемо сотрясаясь в руках Вергилия; такое ощущение, что они воскрешают грешника из мертвых, но самым божественным образом. Они смутно слышат стоны Вергилия — должно быть, ему это тоже нравится, — а потом все это превращается в боль, пульсирующую в нижней части тела и тянущуюся вверх снова и снова, и снова, пока голова не становится такой, словно ее окунули в энкефалин. А потом это продолжается... Маленькие ударные волны, дергающиеся в ногах и руках Данте.       Двигаясь в такт слабым толчкам Данте, Вергилий начинает отступать, прижимаясь челюстью и нижней частью лица к волосам, растущим у основания. Испугавшись его ухода, наш дорогой менеджер не могут удержаться, чтобы не схватить Вергилия за голову и не оседлать его лицо, пока они не перестают чувствовать только вес собственного тела и влажную липкость между ними.

***

— Час и двадцать пять минут, — кашляет Вергилий. Откинувшись на одно из окон, он умывает лицо водой из бутылки и вытирает с подбородка жидкость Данте. Единственное свидетельство того, что они только что совершили — несколько капель слюны, которые никто из них не удосужился убрать. — И пятьдесят из этих минут действительно были потрачены впустую. Проблема все еще существует. — Всего пятьдесят? — лицо Данте скривилось от интереса и удивления. Это значит, что ему не было противно. — Что это значит? — По крайней мере, я попытался, — он смотрит на Данте всего мгновение, совершенно не смущаясь. — Верно. По крайней мере, ты попытался, — они поднимают руку, чтобы почесать затылок.       Они не говорят о том, что еще они пытались сделать. И никогда не заговорят.       Когда в тот день Данте, наконец, выходят на поле боя, их встречают несколько кивков одобрения, вздох облегчения Родион, всего два трупа и заметно повеселевшая команда.

***

      Оказалось, что Данте всего лишь нужно было снять стресс. — Похоже, Вергилий действительно помог тебе, — сказал Синклар пару дней спустя, когда они остановились перекусить в ближайшем Гнезде. — С тех пор я не слышал этого странного тиканья. — Правда? — Да. И Рьёшу тоже. — Хм... Значит, я действительно в долгу перед ним. Надо будет поблагодарить его позже.       Да, с ним обязательно расплатятся... сполна.       Плохо только, что Данте понятия не имеют, кто поможет им, когда им снова понадобится "снять стресс".