ТАЙНА СО ВКУСОМ МЕНТОЛА

Трель будильника стоит в ушах ещё некоторое время. Сквозняк от раскрытой фрамуги балкона кратко продувает пол под ногами. Немного зябко, учитывая, как тепло было в хлопковом одеяле пару мгновений назад, но всё же терпимо. Щелчок выключателя влечёт за собой шум вытяжного вентилятора, после чего загорается мягкий свет настенной лампы перед умывальником. Ещё секунда — и запах мыла приятно ощущается на руках, а подставка с зубной щёткой слегка покачивается. Так начинается каждое ничем не примечательное утро. Кухонный краник издаёт журчащий звук. Привычно закатав рукава, беру миску, пересыпая рис. Кто-то из парней хлопает дверью, а за стеной раздаётся тянущийся зевок. Кто-то уже успел спуститься в прихожую, оставляя сумку перед выходом, а кто-то обрыскивает гостиную в поисках пульта. Мельком бросаю взгляд на наручные часы, затем — на мультиварку, сверяясь с временем до готовности. Всё идёт своим чередом. В воздухе начинает испаряться пар, оседая каплями влаги на запотевшей крышке, за спиной слышатся разговоры, а за окном потихоньку светает. Но что-то определённо изменилось. Я чувствую, как лежит ткань формы на плечах, как вода кажется чуть теплее, чем обычно, и как мои пальцы, ловко разбивающие яйцо о край посуды, немного дрогнули. Вспышка. — Я ведь тебе нравлюсь? И тишина. Я моргаю. Ложка с грохотом падает в кастрюлю, выдёргивая меня обратно. Семь утра. Обычный день. Обычные действия. Но всё-таки... Верхняя створка навесного шкафа отворяется. Достаю банку кофе, заливая горсть перемолотых зёрен кипятком. В нос тут же пробивается привычный масляный аромат с лёгкой горечью, развиваясь всё дальше и дальше. Скоро на запах отреагирует Мина и попросит заварить ей тоже, поэтому я заранее приготовила вторую чашку. «Всё ведь как всегда, да?» Но вот до ушей доносится шарканье шагов. Эта походка въелась в память так отчётливо, что едва ли можно было её не узнать. Глаза украдкой падают в сторону прохода, откуда вот-вот покажется взъерошенная сонная фигура. И мне резко становится спокойно, когда изученный до мелочей силуэт оказывается в поле зрения. Готова поклясться, что он снова не выспался, хоть и лёг раньше всех, и потому его сварливость громыхнёт на первого, кто полезет заговорить с утра пораньше. «Думаю, нужно достать третью чашку». Центральная кнопка клацает, заставляя чайник вновь шуметь, а пальцы снова тянутся к навесному шкафчику. Внезапно, молча и без лишней возни, створка дёргается, а я на секунду замираю. «Когда он успел подкрасться?» Чужая рука выхватывает банку, попутно вытаскивая чайную ложку из моей кружки, стряхивая капли. Он стоит почти вплотную, снимая закипающий чайник с нагревательного элемента. Сонные глаза внимательно бегают по кухонной столешнице в поисках сахарницы, и я знаю, что сейчас он положит одну ложку, но будь рядом кто-то ещё — он бы и вовсе не заглянул в сладовницу. «Так по-детски». Наконец он хмыкает, разрезая тишину хриплым голосом: — Дыру во мне скоро прожжёшь. И от этой интонации невозможно сдержать улыбку. Такой спокойный и сдержанный. Когда ещё мне довелось бы видеть его таким, не переедь я в общежитие? Он щурится, что-то негромко бурчит себе под нос, а затем, едва заметно оглянувшись, быстро наклоняется ближе. — Доброе утро, ведьма, — шепчет он, почти мгновенно касаясь губами моего лба. И прежде чем я успеваю что-то сказать, он уже отстраняется, выхватывая свою кружку, как ни в чём не бывало, исчезая в проходе, оставив меня наедине с беспокойным сердцебиением и сильно участившимся пульсом.

***

— Я ведь тебе нравлюсь? Опрометчиво брошенный вопрос наконец срывается с губ. Он тлел внутри слишком долго — ещё с того дня в лагере, ещё раньше, ещё до того, как я научилась различать его голос в общем шуме. Но решиться спросить всё никак не могла. Я не видела его лица за спиной, однако знала, какая реакция последует. Бакуго быстро разжал руки, убирая пальцы с моей талии, а после молча уставился на меня. — Рано или поздно мы бы заговорили об этом, но искать подходящего момента нет смысла, — оборачиваюсь через плечо, замечая ужас в алых радужках. Конечно же, он напуган. Иначе и быть не могло. — Даже не пытайся оправдаться после всего, что было. Моё тело дрожит, мне самой дико страшно. Как быть до конца уверенной, что это не просто игра или какой-то мимолётный блеф с его стороны? Я опускаю руки на металлические перекладины балкона, зажав его в паре сантиметров от своего лица. Бакуго дёргается назад, но дальше уже некуда. — Ты поцеловал меня дважды и не сказал ни слова. Ты вообще понимаешь, как это выглядит? — вдруг его взгляд становится стеклянным, от чего моё сердце рухнуло в пятки. Неужто я ошиблась? — Что тогда, что сейчас — я не понимаю, что у тебя на уме, как бы ни пыталась. Но вместо того чтобы хоть что-то сказать, он снова отворачивается в попытке ускользнуть от правды. — Да не было там... — Не было?! — я срываюсь, а внутри всё переворачивается. — Тогда что это было, Кацуки?! — Я не знаю. — Да ладно?! Он резко вскидывает голову. Алые глаза вспыхивают под отблесками заката. — Я правда не знаю! Крик вышел таким громким, что воздух между ними зазвенел. На секунду Накада замирает. Бакуго напряжённо дышит, руки тисками сжаты по бокам, около карманов, как натянутая струна. Столько решимости в голосе, но Кацуки видел, что ей страшно. Он знал этот страх, потому что чувствовал его сам, не позволяя себе отвести глаз от её лица, полного ожидания. И тут мысли нахлынули волной. Он никогда не задумывался о любви как о чём-то, что он тоже мог испытывать. В его семье это было чем-то вроде табу — темой, от которой чувствовалось напряжение или постыдность. Да, родители не обделяли его должной заботой, однако фраза «я тебя люблю» могла прозвучать только из уст героев фильма. И Кацуки привык, что любовь — это нечто несказанное, что-то, что просто есть, но не обсуждается вслух, так же, как и потайная полка в его комнате с мангой из раздела сёдзё. Он не должен был отвлекаться на неё. Герой не имеет права на подобную чушь. Его цель — становление сильнейшим профи. Он всегда так думал. И даже сейчас он хотел продолжать так думать. Но эта девушка сокрушительно обрывала все его жизненные устои. Он вспомнил тот чёртов день в USJ. Старая, разрушенная почти до основания многоэтажка, битва со злодеями, повсеместный хаос. Когда безликий телепорт рассеял свою чёрную дымку, он инстинктивно потянулся за её рукой. Это была случайность, несомненно, просто рефлекс. Он помнил, как она смотрела на него, когда просила отбросить себя взрывом к центру парка. Хотя, скорее, это была не просьба, а утвердительный приказ. Тогда он это ненавидел. Но сейчас... Вспышки моментов, таящихся глубоко в подсознании, стали вырываться наружу. Как она появилась перед ним, когда его схватила Лига. Как среди летящих в воздухе одноклассников он заметил именно её рыжие волосы. Как её голос выдернул из оцепенения, заставив рвануть вперёд и схватить ладонь Киришимы. Как она сидела в его доме, и это казалось... нормой. Словно она и вовсе была частью его семьи. Словно... она была частью его самого. И дождь. Он ненавидел дождь всем своим естеством. Всегда раздражающий и холодный, несущий за собой только серость и слякоть. Это напоминало ему о самых плохих днях. Когда из-за непогоды рейс задержали и родители не смогли прилететь в срок. Будучи ребёнком, Бакуго лежал в темноте и дрожал от озноба, прислушиваясь к барабанящим по стеклу каплям. Жар был таким сильным, что он боялся не дожить до утра. Или как в день, когда он впервые узнал, что значит смерть. Лицо бабушки в ритуальной рамке, тихие всхлипы родственников, заполонившие похоронный зал. А через год, в том же консервативном помещении, он снова стоял в чёрных одеждах, провожая дедушку. Дождь всё стучал, не прекращаясь, промывая каждый из этих дней холодом, зябкостью и бесконечной темнотой. Но внезапно тот страх и неприязнь сменились чем-то тёплым. К ушам по-прежнему доносился шум дождя, стекающий по желобу и козырьку. Но теперь перед ним стояла девушка, чьи глаза напоминали штиль волн после шторма. А её причуда на миг казалась...прекрасной? Кацуки затаил дыхание, вспоминая тот поцелуй вперемешку с землистым запахом от проливного ливня, грохочущего над крышей. И резко ему полюбился дождь. — Ты можешь сказать хоть что-то? Хоть что-нибудь? — в голосе Рины слышалось отчаяние. Бакуго смотрел на неё, но не мог заговорить. Он прекрасно понимал, чего она ждёт, но не мог выдавить из себя ни слова. Не мог позволить себе слабость. В голове расплывчато мелькает ночной город — сквозь визор шлема от материнского байка. В тот день он крайне устал, желая поскорее провалиться в сон, но один звонок заставил разум моментально включиться. Эта бесячая девчонка что-то невнятно бормотала себе под нос, когда из динамика донёсся голос диктора метро. И в этот момент он подорвался с места, выбегая к гаражу, чтобы завести мотоцикл. Тогда в его действиях не было ничего рационального — он сам это прекрасно знал. Но когда её мирно дремлющее лицо показалось за стеной эстакады... То, как сердце пропустило удар, когда её руки сжались на его талии во время езды. Как она без задней мысли пригласила его в дом. Как вместо привычной острой специи добавляла ложку соевого соуса, морщась от пара из кастрюли. Как иногда, будто невзначай, она вдыхала его запах, а он ощущал, как краснеют уши. Как в расстеленном на полу футоне пробирало на сон, а в её присутствии становилось необъяснимо, резко… хорошо. Балюстрада под её пальцами вновь туго скрипнула. В голубых глазах появились слёзы. И внезапно в голове пронеслась довольно отчётливая, до банального простая вещь: «Я не хочу, чтобы она плакала из-за меня». В груди что-то предательски защемило, отбрасывая стойкость и никчемные остатки гордости. Но это было и не нужно. Потому что его причуда замолкала в присутствии этой девушки, унося гнев и заносчивость в неизвестном направлении. Кацуки моргает, ощущая, как происки способности меркнут на фоне одного единственного человека, и его взгляд падает под ноги, на секунду замирая. «Только теперь, оглядываясь назад, я отчётливо понимаю, что никогда не тащился позади неё...» Бакуго щурится, как от слишком яркого света, и в этом слепящем сиянии постепенно выступает её силуэт — стоящий совсем недалеко. Не впереди и не позади, а именно подле. «Всё это время она упёрто шагала рядом. Нет, даже не так... Она всегда была здесь. А я — не замечал». И эта мысль позволяет обречённо вздохнуть, а затем, не найдя иного выхода, наклониться, упираясь лбом в её плечо. — Нравишься... Чертовски нравишься. Его голос повышается, а Накада чувствует, как тепло ладони прожигает ткань формы на её талии. — Раньше ты меня так бесила, что хотелось прибить. Ещё с момента поступления вечно маячишь как бельмо на глазу, путаешься под ногами, вопишь и плачешь. От тебя всегда одна головная боль, — он резко поднимает голову, глядя прямо в глаза. Его лицо пылает, только в этот раз не от гнева. — Но по какой-то причине я, блядь, не могу тебя ненавидеть. И это сводит с ума, потому что ты не выходишь у меня из головы. Это — моя проблема. Рина разжимает руки, толком не веря в услышанное. — Потому что это стыдно? — Нет... потому что это чертовски страшно, — последнее слово расщепляется в осипшем всхрипе. — Я не в силах это контролировать, и это пугает. Мои моральные принципы рушатся, и я уже ни в чём не уверен, — он запинается, словно не зная, стоит ли продолжать. — И причина всему этому — ты. В горле встаёт ком. Давящая тишина понемногу развеивается. — Значит, вот что ты думал всё это время, — её тон заметно смягчается, когда вслед мучительному терзанию приходит понимание. — Ну а ты? — он пробубнил в ткань, слегка соскользнув носом к предплечью. — Что именно? Бакуго раздражённо цыкает, чуть сильнее сжимая пальцы на нижнем краю рубашки. — Харе прикидываться, — огрызнулся, вот только получилось ничуть не злобно. — Ты знаешь, о чём я. Рина ещё с минуту молчит, собирая мысли в кучу, а после плавно наклоняется чуть ближе, позволяя ему немного повернуть голову. — Забавно слышать это от второго лучшего ученика в классе, который, похоже, вообще не разбирается в человеческих эмоциях. Бакуго шумно вздохнул, обратно утыкаясь лбом в её плечо, и, кажется, она даже почувствовала, как он стиснул зубы. — Твою ж мать... Просто скажи уж... — Как ты там любишь говорить? — строит артистично задумчивое лицо, перебивая его на полуслове. — «К чёрту», верно? — А это сейчас к чему? — К чёрту — значит, к чёрту. Затем следует скрип подошвы о бетонный пол, и прежде чем он успевает задать ещё один глупый вопрос, Рина наклоняется вперёд, разрывая ту пару сантиметров, что оставались между ними. Её ладони крепко обвивают чужие скулы, через мгновение зарываясь в непослушные пряди. Накада чувствует, как он замирает. На доли секунды кажется, что он просто откажется, отстранится, сбежит. Но нет. Губы соприкасаются, обжигая — от осознания, что теперь нечего скрывать. Нечего бояться. Это не как тогда, в дождь, когда между ними осталась пропасть недосказанности. Не как в лесу, когда всё происходило на одном дыхании — без понятия, что происходит, без уверенности, что это явь. «Сейчас это мой первый настоящий поцелуй. Мой первый выбор. Мой чёртов ответ». Руки, что ещё мгновение назад лишь сжимали ткань рубашки, теперь проскальзывают к лопаткам, прижимая к себе. Он тянет меня ближе, сильнее, жаднее, будто если ослабит хватку хоть на секунду — я уйду. — Так понятнее? — тяжело дыша, смотрю в его затуманенный взгляд, очерчивая дугу расширенных зрачков. Бакуго хмыкает, опуская обе руки чуть ниже. — К чёрту. И снова целует меня. --- Класс выглядит непривычно: стоит пропустить буквально пару дней — и ты уже перестаёшь быть в потоке событий. Первые занятия помогают вернуться в строй, и к последнему уроку парта вновь превращается в обывательский способ скоротать время. Айзава мерно покачивает пальцем в воздухе, указывая на таблицу с характеристиками суперспособностей. Опираясь подбородком на ладонь, Накада равнодушно создаёт вид вовлечённости, бродя взглядом по головам одноклассников, доске у торца кабинета и непривычно пустующему месту позади. — ...поэтому контроль за энергозатратами крайне важен, — голос классного руководителя звучит как-то приглушённо. Тянется минута. Две. Пять. Под рукой оказывается лист с тестом — титульная страница испещрена графами и полями для ответов, а карандаш привычно ложится между пальцев. Вопросы поначалу кажутся сложными, но, углубившись в строки, ответы начинают медленно очерчиваться тёмными кругами в ячейках. Уже привычный шелест бумаги и озадаченные вздохи сосредоточенных одноклассников не нервируют как прежде. Теперь этот ритм снова является частью чего-то будничного, во что неожиданно приятно возвращаться. Звонок разрывает тишину. С задних парт передают скреплённые тесты, то и дело задевая манжеты на рукавах формы. Учебный день заканчивается, но кому-то ещё предстоит задержаться. Айзава, убирая материалы с кафедры, жестом даёт понять — у него есть вопросы. «Кажется, у меня снова дежавю». — Твоя объяснительная, — на столе оказывается стопка бумаг, чётко отсортированная по номерам. — Подпиши все листы. Снова это выражение лица, которое Накада успела окрестить «недобрым знамением». — Если хочешь что-то спросить, то скажи напрямую, я не телепат, — не отрываясь от собственной писанины, намекнула она. — От тебя не убудет, так что не стесняйся. — Какой смысл, если в ответ я получу враньё? — мужчина кривится от надменного говора племянницы, но решает пропустить лишние замечания. — Я что, по-твоему, только врать и умею? — Тогда напиши, почему оказалась на территории зоны Бета в комендантский час, почему нарушила пункты по мерам безопасности и не сообщила о драке. — Я же уже говорила: на то были свои причины... — Личный мотив меня не волнует, а твои выходки уже не первый раз создают неудобства, — снова хмурый вид и нравоучения. — Будто я сама не знаю. Всегда отчитываешь меня как ребёнка — это бесит, — подписав последний лист, девушка медленно отодвигает бумаги, облокачиваясь на спинку стула. — К тому же, не тебе говорить о рациональности моих поступков. Мужчина вскинул бровь, понимая, к чему она ведёт, и ненадолго замолчал. — По поводу твоей причуды тоже будет много разбирательств. Будь готова к тому, чтобы к следующему понедельнику сдать все анализы заново. — Это так необходимо? Всё вернулось в норму. Был небольшой сбой — так бывает, разве нет? — Да, бывает. Но в твоём случае нужно больше информации. Я же говорил: твоя причуда... — запнувшись, Айзава внимательно осмотрелся по сторонам. — У твоей матери была похожая проблема. В голове зазвенело. Стул перестаёт покачиваться, а вслед за этим весь кабинет погружается во мрак. «Ну, примерно такой реакции я и ожидал». Выступ около преподавательской парты скрипнул. Не сводя глаз с лица племянницы, Айзава продолжил: — В мире существует не так уж много теорий о квантовой сингулярности причуд. Кто-то считает это мифом и вымыслом, и до сих пор технологии не сумели продвинуться настолько, чтобы засечь корень проблемы, — на столе появляется папка с неизвестными инициалами. — У Широ — твоей мамы — случился неконтролируемый выброс причуды во время твоего рождения. Она создала вокруг себя иллюзорное пространство с барьером, искажающим чужие причуды, буквально «перезаписав» параметры окружающей реальности. Айзава пролистал документы, переходя к снимкам рентгенологов и общего МРТ. — Проблема в том, что Широ унаследовала причуду отца, а я — материнскую. Но это силовое поле воздержания практически дублировало аномальную форму способности, в точности походя на способность твоей бабушки, как и на мою в сущности. Голубые глаза забегали по заключениям медиков, цепляясь за основополагающий фактор. – Официальный диагноз так и не был вынесен, но в строке предполагаемых возбудителей стоит... – Квантовая сингулярность... Рина медленно приподнялась со стула на ватных ногах. – Так... И чт... То есть... что ты хочешь этим сказать? – Я хочу сказать, что причиной этого всплеска могла стать ты. Потому что ты — четвёртое поколение, в котором мутации происходят на 30 % чаще, чем в третьем. И, возможно, способность развилась иным образом, а её коэффициент растёт экспоненциально. Айзава положил руку на стол, очерчивая мнимый график. – Причуда твоей матери ослабла навсегда после родов, но аномалий больше не было, а ты полностью унаследовала отцовскую. Поэтому вопрос не поднимался вплоть до недавнего времени. Но именно по этой причине я начал тренировать тебя с детства. Потому что природа материи двух разных причуд, их энергетический след — всё ещё заложено в тебе как триггерный отпечаток. К тому же мы не знаем, где проходит граница между сознанием и причудой... – палец разрезает воображаемую шкалу надвое. – Но если она размоется — ты больше не сможешь отделить себя от своей силы. И тогда... – напряжение в голосе стало более явным, – ты можешь раз и навсегда потерять контроль над ней.