ТАЙНА СО ВКУСОМ МЕНТОЛА

Шум ветра прорывался сквозь пелену, окутавшую сознание. Дорога до общежития протаптывалась на автомате. Ноги сами шли, но вот в голове творился полный хаос. Гостиная, лестничный пролёт, перед лифтом — поворот направо. Свет в коридоре мигал через один плафон, выдавая короткие перебои, как нервный тик. А мысли путались, цеплялись одна за другую — и этот диссонанс дошёл до точки абсурда, когда она резко остановилась перед чужой дверью. «А разве я не должна была сейчас быть...» Перед глазами всё тот же коридор, но двери — не в самом углу, а чуть раньше. Третья справа. Это не её этаж. Рина уже знает, чья это дверь, но просто не понимает, каким образом оказалась около неё, и почему в горле стоял ком. Стук. Ответа не последовало. Рина пятится на пару шагов назад, будто бы заново оценивая местность. Щелчок замка. — Чё надо? Я вообще-то не... — злобные нотки в голосе пропадают так же быстро, как и скрип петель от приоткрытой двери. «И что дальше?» Рина по-прежнему продолжает стоять на месте, а звуки резко угасают. — Хочешь прогуляться? Голос ей не принадлежит — и мысли уже тоже. Наверняка по-идиотски заявлять такое в последний день отбывания наказания, да и эта легкомысленная фраза сорвалась с губ только потому, что ничего другого на ум не пришло. Но в ответ — только хлопок за спиной и чужая рука, ухватившая её за запястье. Перед глазами мелькают цифры этажей, опускаясь до нижнего значения. Девушка дёргается, услышав, как Сэро окликнул кого-то, но в итоге её быстро утягивают в сторону выхода, даже не оставляя возможности выдумать очередную отговорку. Снаружи снова запахло мокрым асфальтом от искусственного полива лужаек, и уже через пару минут пропускная ключ-карта виднеется в чужой руке. Кацуки шагал чуть впереди, но не торопился, а Рина шла рядом, всё ещё чувствуя тепло на запястье. Оно не ушло. Он не отпускал. Не доходя до автострады, они свернули с дороги. Под ногами зашуршал гравий, уходя вниз по склону — вдоль задней части кампуса какой-то школы за оградой. Это не был привычный маршрут. Точнее сказать, Рина вообще ещё не бывала в этой местности. Немного замешкавшись, девушка попыталась получше рассмотреть строения, но всё, за что цеплялся взгляд, — блондинистая макушка и широкие плечи впереди. У него был расстёгнут воротник, рубашка помята, волосы спутаны. «Видимо, он ещё не успел переодеться и сходить в душ после сегодняшней уборки». — Ну и? — боковым зрением уличив девушку на пристальном анализе своего внешнего вида, Кацуки всё-таки не сдержался и начал допрос раньше времени. — Рассказывай. Сухо, без лишних предисловий или вопросов. Казалось бы, черствее реакции не найти, но почему-то сердцу было спокойнее от этой привычной манеры речи. — Я просто хотела пройтись, — Рина медленно поднимает глаза на блондина перед собой, который резко остановился. — Ты эти свои отмазки для классрука прибереги, а мне лапшу на уши не вешай. Этот пронизывающий до костей взгляд влечёт за собой непонятное желание прямо в эту же секунду выложить всю подноготную, но Рина вовремя остужает этот порыв. Спасением становится знакомый ориентир в виде небольшой выцветшей таблички около перекрёстка, где они остановились: 「潮風通り」— Шиокадзэ-дори. Улица Солёного Ветра. Девушка пару раз моргнула, вспоминая, как добиралась до этой части города и зачем, а после, немного пораскинув, подняла голову. — Если срежем через проулок, там будет недалеко набережная, — не ожидая согласия, Рина развернулась, замечая какую-то странную и непонятную эмоцию на лице Кацуки. Молчание вновь затянулось. Ни один из них не делал попыток заговорить снова. Они шли всё ниже, вдоль склона, мимо бетонной подпорки, где сорняки вылезали прямо из трещин. За забором виднелась кромка леса, дальше — просвет, где под вечер опускалось солнце. И только когда огни города начали появляться на горизонте, словно их рассыпали пригоршней, Рина выдохнула и чуть задержала шаг. Дальше — тротуар, железные поручни, дорожный указатель с облезшими буквами. Набережная уже была видна. На горизонте ярко прослеживался морской обруч, а вслед за ним и песчаный пляж. Зона не самая лучшая для купаний, поэтому даже в жаркий сезон людей на этой части острова не так уж и много. Рина брела по брусчатке, пока та не окончилась, а вскоре в туфли назойливо стал просачиваться песок. Она мельком посмотрела на более открытую обувь Бакуго и поняла, что тот, возможно, не в восторге от подобных приключений. Только сейчас до неё дошло, что всё это время он плёлся вместе с ней не пойми куда, не пойми зачем — и вся эта затея была до нельзя спонтанной. А Кацуки не любил спонтанности и уж тем более отсутствия ясности в действиях. Ещё свежее воспоминание их разговора на балконе мелькнуло светлым пятном среди прочих угнетающих вещей, что творились в голове, и Рина, полностью погрузив колодки туфель в песок, замерла, уставившись на пылающий закат. Пока они добирались до набережной, стало темнеть. Она сняла туфли — не спеша, по одной. Ткань задников была в песчинках, потому руки крепче ухватились за обувь, стряхивая накопившийся осадок. Тот же глухой стук подошвы о подошву раздался позади, а затем — шорохи босых ног. Рина медленно зашагала к приливу, постепенно ступая на обмытый волнами песок. Стоило пальцам коснуться воды, как на душе стало легче. Море всегда смывало за собой тяжесть, с которой девушка приходила к нему. Оно уносило и боль, и страх, погружая в мимолётное спокойствие. — Я ведь никогда не рассказывала о своей семье? — слова стали мягкими, походя на размеренные колебания волн. Кацуки шевельнулся вперёд, словно хотел подойти ближе, но передумал — только едва заметно кивнув. Ноги постепенно стали проваливаться в мокрый песок, привыкнув к температуре воды. — Когда мне едва исполнилось десять, отец ушёл из семьи, — фраза прозвучала на удивление буднично и просто, как будто такое происходило каждый день. — Я долго не могла понять, почему он так поступил, винила себя и жалела маму, оказавшуюся в трудном положении с растущим ребёнком на руках. Поначалу это было большим ударом, что я даже перестала разговаривать на какой-то период. Меня водили по врачам, проводили логопедические беседы и прочее — лишь бы я оправилась. Обычное беззаботное детство закончилось раньше срока, и это отразилось на моём восприятии окружения, а после относительно быстро я утратила какой-либо интерес к играм, друзьям, субботним тренировкам и прочему. Кацуки молчал. Ни одного вопроса, ни одной реакции, которая бы разрушила этот зыбкий край её откровения. Он просто слушал, вникая целиком в каждое слово. — Тогда мне казалось, что всё хорошее просто исчезло. Жизнь стала какой-то серой и монотонной, а неделя разделялась только на выходные и будни, — девушка слегка обернулась, оценивая лицо Кацуки, и, только убедившись в том, что всё в порядке, продолжила: — Изначально прививать любовь к героям, моей собственной причуде и тренировкам было инициативой отца. Ему хотелось иметь достойную дочь, которую в любой удобный момент можно вытащить из серванта, дабы покрасоваться своими вложениями. Он свято верил в то, что я буду его идеальной протеже, а мои достижения автоматически станут засваиваться ему как свои собственные. Но только чуда не произошло — и, вкрай обезумев своей идеей, он не сумел найти сил продолжать и просто сдался, трусливо унося ноги в интерпретированную жизнь мечты, — девушка грустно хихикнула, вытесняя обиду в одном предложении. — Он этим грезил. Последовала долгая пауза, прежде чем Рина сумела собрать всю волю в кулак. — А год назад мамы не стало. В груди моментально сдавило, и на глаза едва не навернулись слёзы. До сегодняшнего дня все эти мысли хранились глубоко внутри, поэтому девушка даже не могла представить, насколько трудно будет произнести это вслух. Она снова боязно взглянула на Кацуки, в моменте забывая обо всём. Алые радужки налились болью. Обычно люди негодуют и, от непонимания, как реагировать, выдают жалостливое выражение, но он... Он смотрел так, будто пережил это самолично и в ту же секунду был готов рассыпаться на части. Именно это дало сердцу найти ту самую чистоту. Рина ощутила нечто отличное от прежних эмоций, с которыми сталкивалась наедине. Наконец-то воронка мыслей угасла, уподобившись штилю волн на пляже. Всё стихло. — Несчастный случай, по словам очевидцев, фельдшеров скорой помощи и врачебного свидетельства. Вот так просто — человек, ещё утром попрощавшийся с тобой перед походом на работу, просто исчезает. Тебя вызывают на опознание, но когда тело, застывшее в мёртвом окаченении, вывозят... — голос дрогнул, заставляя запрокинуть голову к небу, лишь бы не заплакать. — Я смотрела на бледное лицо, посиневшие губы, заледеневшие ресницы. Но передо мной была всё та же мама. Моя мамочка... — Хотелось громко крикнуть: «Она же здесь, просто спит, просто нужно разбудить и...». Но ничего не происходит. Никто не пришёл, не положил руку на плечо и не успокоил, сказав, что это вымысел, что всё не взаправду. А я просто стояла там, дрожащим голосом пытаясь выдавить из себя хоть что-то. Рина рвано выдохнула, повела плечами, пытаясь как-то стряхнуть напряжение, но не вышло. — Столько вопросов... «Когда и как это произошло?», «Почему и за что это происходит именно со мной?», «Почему на животе мамы такой огромный кривой стежок, тянущийся аж до самой шеи?», «Почему именно моя мама не дышит?», «Почему она такая холодная?», «Почему в этой дурацкой комнате так воняет железом?», «Почему?»... Снова пауза, на которой очередная волна поднимается выше, расплескиваясь ближе к ногам. — Мозг не способен принять очевидного, потому что эту утрату невозможно заменить или упорядочить. В голове нет нужной инструкции, как справиться с подобным и как быть в такой ситуации, а ты просто... замираешь от бессилия, смотря на родного бездыханного человека перед собой. Девушка полностью разворачивается, походя в этот момент на призрак, за спиной у которого не море, а кладбище. Только тень служит доказательством, что она вполне реальна, хотя лицо... — Знаешь, самое страшное, казалось бы, уже случилось, и нужно двигаться дальше. Но это не так. Самое страшное и мучительное происходит опосля, когда в ритуальном бюро тебя заставляют принять выбор: какие проводы ты хочешь? Какой текстиль подушек и траурных лент взять? И какой гроб в итоге окажется на помосте в зале прощания... Рина всхлипывает, не сумев сдержать одну единственную слезу. — Тогда Айзава взвалил на себя ношу ответственности за мою, любящую попадать в неприятности, задницу. Он и кошку-то завести всегда боялся, хотя тот ещё кошатник — что уж говорить о человеке, тем более подростке, — эмоции медленно стали угасать, когда тема сменилась. Её голос больше не дрожал. Он просто звучал. Усталый. Ровный. Как дыхание в пустой комнате. — У нас с ним есть схожая черта: мы никогда не говорим о наболевшем, да и лечить души не умеем. Так что... когда я начинаю думать, что наконец всё налаживается, когда мне кажется, что всё потихоньку забывается, херня, названная судьбой, решает подкинуть новое говно — так, невзначай, лишний раз напоминая, что ничерта не забылось. Что боль приелась и просто сидит внутри, пока рану не беленить. В ответ — по-прежнему молчание. Она смотрит на Кацуки будто сквозь него, уже совершенно не замечая его растерянного вида, затерявшегося среди пустынного пляжа. В глазах всё резко меркнет, отчего девушке приходится пару раз моргнуть, дабы хоть как-то прийти в себя. Но это не помогает. Чего только стоит снова вспомнить те бессонные ночи, разбавленные одинокими прогулками, когда ей доводилось глушить боль препаратами... Или постоянные перегрузки, когда сознание просто отключалось на неопределённый срок, дабы справиться со стрессом. Терпеть это всё... Громкий шорох вывел из ступора, и через каких-то пару секунд тело невольно расплылось в чужих руках. Кацуки оказался совсем рядом, мягко обнимая напряжённую спину, а в его голове сновала только одна мысль: «Сколько же она натерпелась?» И Рина обмякает в любимом запахе. В крепких руках, что так непривычно бережно держат её. Она не ждала понимания. Не надеялась, что кто-то разделит её горечь — особенно он, с его вечной бравадой, вспышками злости и грубых слов. Но Кацуки давал ей даже больше. Своей молчаливой стойкостью, с неожиданным тактом, прячущимся под слоем резкости. И пускай с ним всегда было сложно — только он умел, не говоря ни слова, собрать всё воедино и унять её тревогу. Поэтому сейчас ей было так спокойно. Неизвестно, сколько ещё они так стояли, взывая друг к другу без слов. Потому что в какой-то момент Бакуго прервал тишину. — Я догадывался, что странно то, что ты живёшь с дядей вместо родителей, но думал — чёрт знает, мало ли, приезжая, или типа того. И то, как ты рвалась его спасать, когда было нападение в USJ, и то, как в больнице себя вела... В принципе, не то чтобы это поведение было каким-то необычным, так бы сделал, наверное, каждый. Просто... — парень медленно опустил руки на её талию, отводя взгляд к морю. — Тогда я вообще ни черта о тебе не знал. Он хмурится, тщательно подбирая слова, интуитивно поджимая губы. — А когда я побывал у вас дома впервые, заметил одну странность — ни одной семейной фотографии. Хотя в основном в каждой второй кухне или гостиной они есть. Даже мои старики сентиментами сыпали, когда заказали общий портрет в гостиную, — на лице скользнула крохотная тень боли. Не его собственной, а той, которую он перенял от неё. — Да и... когда в бланке попечителей постоянно прослеживался наш классрук — надо было всё понять. От его раздумий Рина словила себя на мысли, что за последние два дня он стал каким-то уж слишком разговорчивым и покладистым. Это удивляло не меньше не скрываемой нежности, с которой он вновь смотрел на неё. И в этом взгляде читалось столько отчаяния... Рина застыла, не понимая, что чувствует. Если минутой ранее малейшая крупица информации о матери буквально испепеляла всю выдержку девушки, то сейчас... она не знала, как назвать это чувство, но оно точно было приятным и тёплым. «Поддержка», — внутренний голос моментально выбрал нужное определение. Да, именно поддержка, которую даже сам Кацуки доселе не умел проявлять. Она заключалась не в речевых штампах сочувствия или клише избитых — «мне жаль», «я не знал». Эта поддержка была неумелой, скорее аналитической цепочкой, которую Бакуго выстраивал в голове долгое время. Но она была настоящей. Непроизнесённое вслух «я рядом» чувствовалось нужнее любых пустых сожалений. И по-прежнему тёплые руки, не отпускающие вон, и жар его тела через одежду... Рина впервые могла вздохнуть полной грудью, зная, что Кацуки способен сохранить все её самые сокровенные мысли и чувства — ничуть не поморщившись. Он принимал её всю, без остатка. «Мам...» Шум волн на мгновение стих. «...кажется, я нашла того самого человека».

***

— Ага, как же — догадывался он. Поэтому у тебя глаза по пять копеек сейчас были, как у перепуганного оленёнка? — нотка сарказма свела на нет всю атмосферу, заставляя Кацуки недовольно цыкнуть. — Раз есть настроение язвить — значит, не всё так плохо, — замявшись, он понял, как это грубо прозвучало. — То есть... я не имел в виду, что ты... То, что ты чувствуешь — это не херня какая-то, это был... — Я поняла, — тихо, обрывая на полуслове, девушка слегка улыбнулась. — Можешь выдыхать, герой-любовник. Уж чем природа тебя и обделила — так это умением красиво слогать. Мне больше нравится твоя ворчливость, так что не лишай себя повода её показывать. Кацуки хмыкнул, моментально вспоминая, почему эта девчонка ему так нравится. С ней никогда не нужно разглагольствовать — или, по меньшей мере, смягчаться, что он не любил, да и не умел. Лёгкий ветерок раздул пару блондинистых прядей, делая их ещё более торчащими, и это потешило Рину. С пару секунд Кацуки задумчиво смотрел на воду, что-то обдумывая. — Снимай шмотки, — настолько внезапно выпаленная фраза отрезвляюще подействовала на голову, и девушка на секунду утратила дар речи. — Я, конечно, понимаю — пляж, мы одни, двое горячих подростков, но всё же как-то... — она вскинула бровь, искоса заглядывая в его сторону с прищуром. — Дура! Блядь, я имел в виду — плавать! Поэтому сказал раздеться! — парень неловко отвернулся, в свою защиту огрызаясь. — Извращенка. Рина же не могла пропустить озорного подтрунивания, раз уж выдалась возможность, потому нагло стянув с себя блузку с нижней сорочкой, резко прильнула к его спине. — А что ещё я могла подумать? Ты ж ненавидишь воду, а тут резко такое предложил. Если хотел увидеть меня в лифчике — так бы и сказал, — с шутливым вызовом прошептала она, ткнувшись носом в его плечо. Даже сквозь ткань рубашки ощущалось, как тот одеревенел. Смешок вырвался сам собой — звонкий и довольный. — Девственник несчастный. Видимо, последняя фраза кольнула хрупкое эго — плечи Кацуки дёрнулись, он резко обернулся, подминая её тело под себя. Затем, ловко сгреб в охапку и, не дав опомниться, закинул на плечо, будто мешок. — Я тебе сейчас покажу, кто тут несчастный девственник! — крепко сжав её бёдра руками, тот сделал пару размашистых шагов в воду. Песок хлюпал под ступнями, ноги мгновенно промокли до щиколоток. Напрягая плечи и спину, он занёс её повыше — и резко метнул в сторону моря. — Уёбок белобр-… — всё, что она успела пропищать, прежде чем с визгом и хлопком плашмя ушла под воду, подняв брызги до пояса. Проходит пару секунд, минута — а она всё не всплывает. Бакуго осмотрелся. В голову начал лезть образ, как она захлёбывается водой от неудачного броска, или как та ударилась головой и потеряла сознание. Но стоило ему сделать ещё шаг вглубь, как в метре от него что-то зашевелилось. Из пены и брызг вырвался мокрый силуэт, откидывая рыжие волосы назад и залихватски взвизгивая: — Ну ты и лицо скорчил! Он не успел выругаться, как в ту же секунду что-то холодное и мокрое с силой дёрнуло его за ноги. — Э-эй! — рефлекторно отшатнувшись назад, он понял, что его штаны съехали до колен. — БЛЯДЬ, СЕРЬЁЗНО?! Отменяя действие причуды, девушка издевательски засмеялась, обратно ныряя в воду. И, судя по направлению ряби, поплыла вдоль бульков. — Смотри, какой ты теперь модный. Почти трусы с принтом «выкуси», — послышалось через пару секунд издали. — Я тебя сейчас подорву нахер! — рявкнул он, с трудом натягивая мокрые штаны обратно, а сам уже вырвался вперёд, разбрызгивая воду. — Попробуй догони! — дразнила она, выныривая чуть в стороне, будто нарочно. Началась настоящая погоня: Рина плескалась, уворачивалась, плыла, петляя как рыба, обдавая его ледяными брызгами. Он же, чертыхаясь и матерясь, нырял следом — иногда утягивая её за ногу, иногда сам получая в лицо волну. — Харэ мне в глаза целиться! Использовать причуду вне академии и без лицензии запрещено! — Ой, вы поглядите-ка на этого конфуцианского праведника! А кто грозился меня в землю закатать и подорвать? Заливистый смех, вскрики, плескание волн — они будто потеряли связующую нить возраста, и все проблемы растворились: не было ни трагедий, ни груза, ни прошлого. Только море, закатное небо и двое подростков, которые на какой-то миг снова стали просто детьми. Солнце уже исчезло за горизонтом, окрашивая небо в густой кобальтовый цвет, а вода быстро охладилась. Они оба, вымотанные, сели прямо на мелководье, тяжело дыша и в полусмехе переглядываясь. Влажные волосы облепили лицо, рубашка со штанами и юбка с бюстом прилипли к телу. Уже даже зубы начинали постукивать, но внутри было тепло. Рина взмахнула рукой, нащупывая мокрый циферблат часов. — Чёрт, скоро обход! — тут же вскочив с места, она собиралась побежать к одежде, ранее брошенной поодаль от воды, но юбка зацепилась за что-то. Девушка, недоумевая, оборачивается. Кацуки держит её за край около застёжки, продолжая молча сидеть. — Эй, нам надо торопиться, иначе засекут пропажу, а за это и дисциплинарку поднимут, и наказание продлят. Но ответа не следует. Он отпускает юбку, медленно поднимая руку, а затем, ухватившись за спину, притягивает её к себе. Рина моментально теряет равновесие, падая прямо на него. — Ты чего вдруг? — мокрый бюст резко отдаёт холодом от прикосновения к не менее мокрой блузке на его груди. Однако, заглянув в глаза, девушка не находит игривости или хитрого оскала. Лицо Бакуго выражало серьёзность и оттого невольно заставляло напрячься. — Что произошло? — вопрос расплывчатый, но в то же время до нельзя наводящий. Рина сразу понимает, что к чему, даже быстрее, чем осознаёт, в каком положении находится. — Старик вскрыл ящик Пандоры — и кое-что, связанное с моей причудой, и кое-что, связанное с мамой, немного меня шокировало, — рыжие пряди упали вперёд, скрывая глаза. — Это немного озадачило, но думаю, я справлюсь. Кацуки долго молчал, вглядываясь в её лицо, ища ответ в мимике или малейшей эмоции. Шершавая ладонь убрала непослушную прядь за ухо, а после он слегка приподнялся, позволяя и девушке привстать. — Расскажи мне всё, когда будешь готова. Не сводя глаз с неё, он будто на секунду замешкался, но после плавно опустил обе руки на её спину, притягивая к себе. — Хорошо, — Рина мягко улыбается, прежде чем быть утянутой в объятия, про себя подмечая, что Кацуки, оказывается, очень тактильный. — И... мне жаль, — тихо добавляет он, пряча лицо в её растрёпанных волосах. — Я понятия не имею, что говорить в таких случаях, поэтому просто... Рина выжидающе молчит, крепче вжимаясь в мокрую рубашку. — Если хочешь, можешь приходить ко мне домой, как время будет. Старуха много спрашивает о тебе, так что появится повод её заткнуть хоть на время, — в голосе отчётливо прослеживается смущение, отчего девушка немного шокировано поднимает голову. — Ты сейчас меня приглашаешь на посиделки с семьёй? — удивление было настолько большим, что Кацуки съёжился, немного отстраняясь. — Не хочешь — как хочешь, я ж просто предложил. Да и тупо, наверное... — Нет! — Рина нечаянно взвизгнула, не сдержавшись, и уже после, более спокойно, добавила: — Хочу. Я очень хочу, только вот... Скользнув руками чуть ниже, дабы упереться ладошками о песок, она с интересом заглянула в алые радужки. — А они не надумают себе всякого? Раз уж ты меня зовёшь — это ведь... ну... сам знаешь. То, что мы... — А что мы? — он сказал это настолько резко, что сердце готово было в моменте остановиться. Рина испуганно нахмурилась, и, видимо, сразу поняв, что ляпнул, Кацуки поспешил исправиться: — Мало ли чё они там себе напридумывают. Им только повод дай, — а затем как-то скомканно и на полтона ниже произнёс: — Да и что такого-то, если я приведу домой свою девушку? Рина ошарашенно замерла. «Он впервые это сказал... Вот так — взял и сказал!» — Скажи это ещё раз, — наклонившись чуть вперёд, выпалила она, пристально наблюдая за тем, как дёрнулись блондинистые пряди. — Что? — в этот раз не отводит глаз. — Ну же! Ты знаешь, о чём я! — Ты ж говорила, нам надо спешить, так что всё, вставай давай, — по-прежнему держит зрительный контакт, хоть и старается перевести тему. — Эй, ну скажи ещё раз, что я твоя...! — Какая ж ты шумная, — Бакуго резко наклонился ближе, собственнически впиваясь в её губы. Довольно подло, учитывая, что этим он попытался скрыть зардевшиеся уши, на которые девушке полюбилось смотреть. — Хватит, а то войдёт в привычку, — сквозь поцелуй прошептала Рина, поведя ладонью по чужой ключице. — Я этого и добиваюсь, — мурлыкающе отвечает Кацуки, отрываясь. — Или что? Боишься, что кто-то увидит? — Боюсь, что скоро мне этого станет мало. Смысл выпаленной на эмоциях фразы одновременно дошёл до них обоих. Кацуки обомлел, не понимая — считать это вызовом или прямым побуждением к действию. А Рина же… — Хах, повёлся! — безучастно мотнув головой, девушка поднялась, выжимая лишнюю воду из юбки. — Это в отместку за твою утреннюю выходку на кухне. С самым невозмутимым видом она двинулась к вещам. «Блядь. Блядь. Блядь. Совсем с ума сошла?!» Лицо горело. Холодная логика билась в панике об стены мозга, а руки лихорадочно капошились по карманам блузки в поисках телефона. Кацуки же остался сидеть позади, не сводя глаз с неровного силуэта. Коварная ухмылка расплылась по лицу. «Это было чертовски сексуально...»