Ты разбегаешься над моей пропастью

I want to be forever young — Привет. Эта девушка вошла в квартиру, и показалось, что все вокруг стало настолько приятным и красивым, интересным и не грустным, что просто хотело визжать от восторга. Эта девушка принесла приятный запах и воспоминания, слова, эмоции, чувства, ощущения. Хотелось раствориться в ней. Настроение у Лонни вдруг стало таким радостным, что ему начинало казаться, что все вокруг нереально. Не могло так повезти. Точно удача. — Привет, солнце. Лонни нежно обнял Джойс, поцеловав в лоб. Месяц. Они не виделись месяц. Горовиц приехала к Байерсу в Индианаполис. Он поступил в колледж, сегодня у него был выходной. Жил парень у деда. Тот сегодня весь день должен был отсутствовать, из-за того что уехал на встречу. — Что-то ты горячая. Не простудилась? — парень чуть отстранился, пытаясь понять, то ли Горовиц так разгорячилась от чувств, то ли у неё температура. Байерс снова коснулся губами ее лба, обеспокоенно глядя вокруг, затем приложил ладонь. Он старался не переживать, чтобы Горовиц не расстраивалась по этому поводу. — Не знаю… — обреченно сказала Джойс, приехав в Идианаполис явно не болеть, — Передавали ведь, аномально холодные дни… И поезд этот.. — Приляг тогда. Вот. Байерс указал шатенке на кровать, а сам ушел за градусником. — Здорово у вас. Уютно. Байерс улыбнулся и осторожно передал градусник девушке. — Мы обязательно погуляем, — Джойс пыталась верить в свои слова, — я выпью таблетку и мы погуляем по Вашингтон Стрит и… Байерс бережно убрал прядь с её лица за ухо. Лонни смотрел на Джойс. Такую хрупкую, маленькую, уязвимую Джойс. И уж все равно ему было, пойдут они туда, куда хотели, или нет. Главное, что она рядом. Что они вместе. Байерс лег к шатенке. — Холодно? — Немного. Лонни обнял её, стараясь согреть. Позже девушка переоделась и Байерс укрыл её пледом. — Ты сама чувствуешь температуру? — Надеюсь, что нет… Они молчали и ждали пока набежит ртуть. — Тридцать семь и шесть, — Джойс разочарованно смотрела на градусник, наверное, надеясь увидеть там другое число. — Ничего, — Лонни стал поправлять одеяло, а сам был в растерянности, стараясь не подавать виду. Он знал, как Горовиц не любила болеть, ну просто жить ей не хотелось. Что же она подхватила? Как долго это продлится? Насколько это опасно для неё? — Такую температуру вообще не стоит сбивать, милая, — Лонни вспоминал все, что знает о простудах. Джойс молчала. Повисло напряжение. Было чувство, что она совсем пала духом. — Угу, — лишь ответила Горовиц. Лонни прижал её ещё сильнее, поглаживая по плечу. — Это обычная простуда, детка, — он чмокнул её в щёку, — Я буду с тобой. Все будет хорошо, вылечимся. Я здесь, слышишь? Горовиц всхлипнула. — Все должно быть не так… — расстроенно сказала она. — А как? — поинтересовался парень. — Мы должны были гулять по Вашингтон Стрит, разговаривать, любоваться пейзажами… Я хотела быть с тобой, хорошо провести время. Вместе. — Солнце, мы и так вместе. Что же, ты в последний раз приезжаешь в Индианаполис? — Прости, — с её щеки скатилась слеза. — За что? — Лонни улыбнулся от неожиданности. — Все планы сорвала.. Носишься надо мной, хлопот тебе доставила… Когда Горовиц болела, когда она понимала, что не до конца здорова, она впадала в абсолютное уныние. Хотелось пережить эти дни как можно скорее, поскорее забыв. Вернуться в прежнее русло. — Нет! О чем ты, Джойс? Горовиц отвела взгляд и понурилась. — Сходить за градусником и принести плед! Вот так неудобства! В жизни так не напрягался, Джойс! Шатенка мимолетно улыбнулась. Лонни аккуратно убрал слезу с её щеки. — Милая, не нужно так думать. Не загружай себя, быстрее поправишься. Я сделаю тебе чай с лимоном, хорошо? Включить тебе телевизор? «Гэнсмоук» сегодня крутят. Джойс смущенно улыбнулась и кивнула. Казалось, не может она быть счастливее, чем в свои шестнадцать. Байерс нажал на кнопку пульта и отправился делать на кухню чай. Он призадумался. Джойс действительно думает, что она обуза? Ответ приводил его в растерянность. Но об этом думать не особо хотелось, Лонни знал, что даст ей ту любовь и заботу, которые истребят в ней всякий дискомфорт. Когда он вернулся, крошка Джойс уже спала. Парень улыбнулся, поставил чай на стол и лег рядом с ней. *** — Лонни? Никто не закрыл шторы, и из окна были видны звезды. Такие яркие. Казалось, они, приближаясь, сейчас разлетятся осколками по всей квартире. Впрочем, завораживало. — Лонни? — Шатенка чуть толкнула его в бок. — М? Байерс развернулся к Джойс. — Что-то случилось, милая? — Я больше не чувствую температуры. Мне уже лучше. Извини, я просто вдруг испугалась одиночества. Лонни поцеловал Джойс в щеку, затем в лоб. — Да. Ты не горячая. Он снова чмокнул её в щеку. — Лонни, душ налево? — Тебе нужно прямо сейчас? — чуть усмехнулся Байерс. — Да. Невыносимо, я вся пропотела. — Пойдем. Пока Джойс принимала душ, парень вышел на балкон. Сон как рукой сняло. Он закурил. Его вдруг одолело сильнейшее желание прогуляться под ночным покровом Индианаполиса. Байерс постучался в ванную. — Милая, давай прогуляемся? — Можно. Все напряжение постепенно таяло со временем. Она вышла из душа с приподнятым настроением, что не могло не радовать Лонни. Они выходили из дома воодушевленными. Как это всегда происходило, что их желания совпадали? На улице было очень красиво. И, вы не поверите – температура точно выше, чем днём. Сентябрь прятал все тепло, жадничал, отдавая его только самым избранным, ночью. — Мы пойдем на Вашингтон Стрит? — К черту все эти достопримечательности и показуху. Я предлагаю просто идти. Прямо. Куда захотим. Джойс пожала плечами и улыбнулась. Это означало: «С тобой хоть куда». Лонни иногда думал, что может вечно смотреть на улыбающуюся Горовиц. Порой ему казалось, что он слишком засматривался. Просто не мог оторвать глаз. Твои картинки мне глаза сожгли. Джойс привстала на носочки и поцеловала Лонни в губы. Он ответил на поцелуй, и они не помнили, сколько он продлился. Обоим казалось, что сейчас закружится голова, и они упадут в обморок. Их найдут утром с обморожением. Но спасут. Они будут лежать в одной палате, смеясь над этой историей и разговаривая обо всем на свете. Все же, поцелуй закончился. — Я люблю тебя, — вдруг сказал Лонни. — И я тебя, — шепнула Джойс. Они взялись за руки и пошли дальше. Люди такие жадные пуляли взгляды. Мелькали дома, улицы. Народа почти не было. Какой час — большой вопрос, никому не было до этого дела. Заморосил мелкий дождь. Но нет, он не был противным, напротив, разбавлял ночную сухость и пустоту. Паре было приятно разговаривать обо всём. Молчать вместе тоже нравилось. Иногда Лонни срывал листья с деревьев, пихал их в капюшон Джойс, она смеялась и мстила, бывало они падали, ухахатываясь. — Не проголодалась? — поинтересовался Лонни, когда они вышли из дворов и переулков к центру города. Здесь было людно, несмотря на позднее время. Кто-то шумел с компанией друзей, кто-то выпивал, кто-то одиноко сидел на лавочках, выжидая чего-то. Ослепляли вывески и указатели, окна зданий, фонари. — Немного. Они зашли в первый попавшийся ресторан. Он один из немногих был открыт в темное время суток. Пара узнавала насчет свободных столиков, осматривали заведение. — Да, конечно есть. В половину-то четвертого утра… — отвечала им администратор. Пара переглянулась, никак не рассчитывая на такой поздний час. Или уже ранний? В ресторане было светло и отрадно. Повсюду горел белый свет, местами был приглушен, но в целом довольно ярок; столы были покрыты красной тканью; на стенах висели немного не в тему картины. Да, немного пóшло, но в целом очень даже цивильно. В сумме там было человек пять: дама с мужчиной, молодой парнишка с чемоданами и ещё пара отдельных друг от друга людей. — Прошу, выбирайте любой, я скоро подойду. И цены здесь были не сказать, что маленькие, но все же приемлемые. Как и положено большому городу. Джойс немного мутило и она предпочла простой салат. Лонни захотел чего-то пикантного. И выпить. — Мы выпьем? — спросил он. — Давай. Что ты можешь посоветовать? — Джойс была совершенно неопытна в этом деле, но доверяла Байерсу. Он разбирался благодаря отцу. Порой перебарщивающему с алкоголем… — Виски? Горовиц кивнула. Лонни заказал «Боумор» и стал объяснять Джойс, в чем его особенность. — Уважаемые, вам есть восемнадцать? — спросила официантка. Лонни было, Джойс нет. Главное в таких ситуациях не мяться и не метаться. — Да, есть, — невозмутимо и уверенно ответил Байерс. Шатенка же утвердительно кивнула. Официантка чуть помешкалась, но документы спрашивать не стала. Она все же приняла заказ и ушла. — Детка, как ты себя чувствуешь? Нет температуры? Джойс было очень приятно, что Лонни о ней заботится. Она таяла с каждым разом. — Прекрасно. Правда, я не ела давно, тошнит немного. Пустяки. Будто бы все разговоры закончились. Но просто молчать и смотреть друг на друга им нравилось порой даже больше. Пьяные, разгоряченные и счастливые они пошли в сторону парка. Просидела в ресторане пара около часа, пока их не начали выгонять, объясняя о закрытии. Смеясь, перешептываясь, они переплели руки, взяв друг друга под локти. Порой падали, но, по-моему, пьяным горы по колено. Мне приснилось небо Лондона В нём приснился долгий поцелуй Мы летели, вовсе не держась Кто же из нас первый упадёт Вдребезги на Тауэрский мост? Утром Я узнаю утром Ты узнаешь позже Этих снов дороже Ничего и нет. У парка, у ночного неба над головой, они повалились на траву. Она была чуть мокрой от дождя, но разве было кому-то до этого дело? Подростки смеялись, целовались, катались по газону, пачкая куртки. И там, под предрассветным, но всё ещё звездным куполом осененного Индианаполиса, Лонни понял: он навсегда хочет остаться в тысяча девятьсот пятьдесят восьмом. Навсегда остаться молодым. Они были пьяны, но мысль эта была трезва. Остаться с ней – с Джойс Горовиц – когда ей шестнадцать, а ему восемнадцать. И все впереди. И весь мир в их распоряжении. Никто не смеет им мешать. Они любят друг друга. Любят. Can you imagine when this race is won? Turn our golden faces into the sun Praising our leaders, we're getting in tune The music's played by the, the madmen Forever young, I want to be forever young Do you really want to live forever? Forever, and ever Forever young, I want to be forever young Do you really want to live forever? Forever young. До одурения вспоминала, как летала. Не отпускай меня, не отпускай. Не отпускай, вдруг кто увидит. Ты разбегаешься над моей пропастью.