Взлом судьбы

Они проехали квартал и осели в рекомендованном таксистом ресторане. Слишком помпезном на вкус Хуа Чэна, но с возможностью занять отдельную комнату: со столом, покрытым двумя слоями скатертей до пола, с удобным диванчиком, с теплым светом ламп. Отношение Се Ляня к интерьеру выяснить не удалось по причине его полной неспособности это отношение сформировать. Только за закрытой дверью, глядя в затемненное стекло на оживленную улицу, он первый раз извинился. Это одновременно злило — ну ведь не ты же виноват, и радовало — приходит в себя. — На всякий случай: ты не обязан делать ответный жест. Не обязан знакомить меня со своей семьей. — Да я бы познакомил, только это кладбище далеко, — сказав это, Хуа Чэн увидел, как лицо гэгэ возвращается к более бледному варианту. Он тут же поспешил добавить: — Все нормально, это давно случилось. Я уже ничего не чувствую. Чем только усугубил. Се Лянь уронил лицо в ладони: — Вот же черт… когда думаешь, что мне сейчас хуже всех — оказывается, мне еще повезло. Хуа Чэна, который уже решительно не знал, как себя вести, спас звук сирены скорой помощи, приглушенный стеклом. Се Лянь поднял лицо и произнёс: — Я знаю, это просто паранойя, но… — Оставайся здесь, я все выясню, — и с этими словами буквально сбежал на улицу. Разумеется, он не надеялся, что в этом огромном городе скорая едет к родителям гэгэ — но проверить их все равно было хорошей мыслью. Поскольку свое лицо он уже засветил — то собирался или соседку подговорить сходить за солью, или перехватить курьера и заставить изобразить ошибочную доставку. Соседка была предпочтительней — она могла не только протестировать наличие все еще живых обитателей квартиры, но и задержаться, разговориться и выпить чаю. Тем самым оказав первую психологическую помощь. И все это скорее из любопытства, чем за деньги — внутренняя мотивация всегда работает лучше внешней. Этим планам помешала белая машина с красным крестом действительно припаркованная рядом с нужным подъездом. Врачей Хуа Чэн не застал — и это было даже хорошо. Врач скорее всего с ним бы и разговаривать не стал: не стоило рисковать лицензией ради пары купюр. Водитель — совсем другое дело. Даже за одну купюру он подтвердил, что приехали действительно на тот самый адрес. А еще опустил стекло пониже и расспросил вернувшегося медика поподробней до того, как тронуться с места. Пока Хуа Чэн изображал обеспокоенность колесом соседней машины. По всему выходило, что врач ограничился выдачей успокоительного укола отцу и каплями матери. Гэгэ выслушал новости безучастно. — Хотел же по-хорошему. Хотел же правильно. Хуа Чэн не стал рисковать и комментировать результаты хорошего и правильного поступка, а просто обнял Се Ляня. И получил ответные объятия. Хоть что-то сегодня получилось действительно правильно и хорошо. — Мне нужно было, понимаешь, нужно начать выбивать у него возможности угрожать мне. Мне нужно было рассказать им все самому. Все-таки шантаж. Хотя в сравнении с последствиями выглядит как-то мелко. Или это только первый секрет из длинного списка? Если гэгэ только «начал выбивать» возможности угрожать? Не разрывая объятий Се Лянь перекинул ногу через бедра Хуа Чэна и сел к нему на колени — лицом к лицу. И посмотрел в глаза. — Я понял кое-что важное сегодня. Я понял, почему душил тебя. Это было стыдное воспоминание для Хуа Чэна. Видение того, как он лежит на спине совершенно беспомощный и не то что не способный сопротивляться — а даже не желающий это делать, да еще и плавится от удовольствия… Весь этот образ настолько не вязался с целью его миссии — спасать и защищать, что он не мог его принять. Но долго стыдиться ему не дали — Се Лянь засосал его так, что буквально вытеснил из головы саму идею о дыхании своим напором. О, сегодня меня душат гораздо приятней. Когда гэгэ отстранился, а Хуа Чэн продышался и проморгался, он услышал речь гэгэ буквально с середины фразы. — … большинство людей — мазохисты. Это не значит, что им нравится боль — нет. Это значит, что они хотят хотя бы иногда снять с себя контроль. Безопасно передать его кому-то на время. То есть, что я хочу сказать — твое поведение тогда нормально. И естественно. А вот мое… Садизм — другое дело. Желание кем-то управлять действительно аномально. К садизму нужно иметь вкус. Нужно пройти через опыт, который научит этим наслаждаться. И этот опыт у меня… Неважно. Важно, что теперь, как только случается какой-то… инцидент, как только меня лишают контроля над моей жизнью — я хочу взять под контроль кого-то другого. Кого-то сильного и непредсказуемого. Кого-то, кто вообще не способен подчиняться. Я хочу взять под контроль тебя. И поцеловал снова. Хуа Чэну было что возразить — он вовсе не был непредсказуемым и неспособным к подчинению. Не для гэгэ. Его жизнь давно была под контролем Се Ляня. Его подчинение уже было полным и абсолютным. Он готов был бы выполнить любую его просьбу, не думая… Нет, не так. Конечно, если бы Се Лянь попросил о чем-то по-настоящему странном — например, о причинении неприятностей постороннему человеку — Хуа Чэн потратил бы время, чтобы понять первопричину. Чтобы оценить последствия выполнения этой просьбы на жизнь Се Ляня — но не на свою. На это он бы не тратил ни минуты. Со времен подросткового возраста — когда от чужих насмешек и ударов уже не спасает исчезнувшее детское очарование и еще не может спасти отсутствующая собственная сила — многое, конечно, изменилось. Он учился, и стал способен делать кое-что ценное. А потом и много чего ценного. И вот это ощущение — когда мир готов тебе многое отдать совершенно добровольно в обмен на толику твоих знаний и умений, вот эта игра мускулами — реальными и ментальными, это ощущение собственной силы ему тоже понравились. Пришло понимание, что нормальный человек не только не обрадовался бы появлению у него добровольного раба — такое предложение было способно напугать до чертиков. Се Лянь, конечно, не был нормальным — он был самым лучшим. Он бы обязательно постарался — нет, не полюбить Хуа Чэна таким, какой он есть, а помочь ему отлепиться и стать более самостоятельным. Что как бы не входило в планы Хуа Чэна. Поэтому идея просто вручить патент на владение собой стала блекнуть под светом новой идеи — идти вместе с гэгэ, делать что-то рядом с ним, увидеть его восхищение собственной силой. Но в сексе, где выполнение просьб просто не могло принести действительно разрушительных последствий — в сексе все было иначе. Каждый раз, узнавая об очередном способе заниматься сексом не самым стандартным образом, и мысленно думая нет, никогда, он внезапно думал — а вдруг ему такое нравится? Согласился бы я тогда? И понимал — да. Восемьсот раз «да». Согласился бы. На что угодно согласился бы. И было абсолютно неважно, как на это реагировало бы его собственное тело. Он наполнялся радостью при мысли о том, что это может быть приятно гэгэ. Так что в какой-то степени ему повезло, что из длинного списка того, чем человечество придумало заниматься в постели, он вытащил билет с надписью «асфиксия». Сдавать этот экзамен было легко и приятно. Так вот, Хуа Чэн был в корне не согласен с Се Лянем и имел что возразить — но при этом возражать точно не стал бы. Даже если бы его губы не были смяты, а язык не был бы занят борьбой. С чужим гибким, скользким и таким желанным языком. Потому как вывалив на Се Ляня такое и как-то чудом не перепугав его, он мог бы рассчитывать максимум на место во френдзоне. Возможно даже самое комфортабельное — но не больше. Чтобы подобраться ближе, чтобы получить шанс почувствовать его вес на своих коленях, попробовать его губы на вкус и по-настоящему сразиться на языках, нужно было быть каким угодно — но не покорным. Да, всегда готовым выслушать. Да, всегда способным поддержать. Но при этом — удивлять. Быть непредсказуемым. Непрогнозируемым. Непросчитываемым. В целом это было органично — он научился ловить на себе чужой интерес, флиртовать в ответ, поддерживать влечение и даже получать от этого удовольствие. Не переходя при этом черту — ведь там, за чертой, не было для него никакой радости. И все же, все же — как же ему хотелось хотя бы иногда перестать быть сильным и независимым. Просто опуститься перед гэгэ на колени и сказать: «Я твой. Бери меня. Как хочешь». И услышать в ответ: «Да. Ты мой. И я буду делать с тобой все, что захочу.» Поэтому, когда Се Лянь сказал что-то подобное универсальным языком жестов — сжав руку на его горле безо всяких предварительных ласк — Хуа Чэн буквально сошел с ума от счастья. Удовольствие было так велико, что оно побежало по венам, вытеснив оттуда кровь — и какая разница, душат его или нет, если кислород все равно переносить нечем? Если все, что ему на самом деле нужно — это чувствовать эту руку на своей шее. Чувствовать, как она приказывает ему подчиниться, приказывает стать собой, приказывает перестать притворяться и отпустить контроль? Се Лянь оторвался от его губ, чтобы начать целовать челюсть. Хуа Чэн мысленно порадовался, что побрился перед выходом. — И я понял сегодня, что брать тебя под контроль можно не только с помощью таких опасных практик, — шептал гэгэ в перерывах между поцелуями. — У тебя есть презервативы? — Да, — Хуа Чэн с огорчением понял, что у него встал. При мысли о том, как меня душили. Черт. Я безнадежен. Се Лянь оторвался от его лица и очень серьезно посмотрел в глаза: — Если хочешь остановить меня — то сейчас самое время. — Даже не надейся.