Светопреставление

      «Ты собираешься использовать это против меня, не так ли? Ты собираешься использовать меня так же, как меня использовали всё это время».       Глаза Даны сверкали сталью, когда она обвинила своего босса в нечестной игре.       Скиннер размышлял над этими словами, вышагивая по больничным коридорам. В конце концов, его беспокойство привлекло нежелательное внимание со стороны других агентов. Вот тогда он и решил устроить себе жизненно необходимую передышку под предлогом выпить кофе.       Вопреки всем его советам, Дана Скалли сообщила комиссии, что Фокс Малдер мёртв. Она рассказала, что он погиб в своей квартире выстрелив из дробовика себе в лицо. Скиннер знал, что Скалли лжёт, но всё ещё не понимал, почему. Она шла на огромный риск ради напарника и Скиннера сводили с ума мысли о том, что побудило её это сделать.       Скиннер беспомощно наблюдал за тем, как Скалли представила объединённой комиссии в штаб-квартире ФБР свои доказательства. Теперь её ложь в отношении Малдера была официально зафиксирована, и пути назад не было.       Внезапное кровотечение из носа остановило её на полуслове, и Скиннер почувствовал, как леденящий душу страх сковал его сердце. Скалли почти потеряла сознание; он бросился к ней и подхватил её на руки, прежде чем она успела упасть на пол. Когда Дана посмотрела ему в глаза, она выглядела побеждённой, потерянной и как никогда далёкой.       – Ты... – выдохнула она из последних сил. Она считала Скиннера виновным во многих грехах вплоть до того момента, как потеряла сознание.       С этого момента Скиннер прошёл через ад на земле. Он поехал в больницу со Скалли и, к тому времени, как объявился Малдер, уже несколько часов пребывал в горестном молчании. Её напарник был явно не в себе – он с порога стал требовать, чтобы персонал провёл его к Дане.       Скалли в это время спала. Так как её палата находилась в отделении интенсивной терапии, Малдера впустить туда не могли. Его отчаянный, полный отрицания взгляд, когда он увидел подругу в таком состоянии, кое-что напомнил Скиннеру: у них с Малдером всегда будет одна общая черта.       О сделке замдиректора с курильщиком Малдер знал. Но жертва, принесённая в обмен на жизнь Скалли, казалась забытой, поскольку Фокс по-прежнему относился к нему с подозрением. Малдер потребовал рассказать, что случилось с напарницей во время его отсутствия.       Скиннер очень хотел бы сейчас быть тем, кому позволено орать и крушить всё вокруг. Но ему пришлось выступить в качестве голоса разума: этого требовала неуравновешенность Малдера.       Озвучив холодные, суровые факты, мужчина с таким же успехом мог бы объявить о своем вечном проклятии. Скалли потеряла много крови, и она умирала. И хотя в глубине души они оба знали, что это правда, именно Скиннер стал тем человеком, который сказал это вслух.       В своем слепом высокомерии Малдер отказался принять правду, как и попытки Скиннера достучаться до него. Он взбесился и стал настолько агрессивным, что начальнику пришлось вышвырнуть его из отделения интенсивной терапии, прежде чем бы он разбудил Дану. На какой-то миг возникло искушение сорваться на излишне самостоятельном подчинённом и хорошенько ему врезать. Но Скиннер не пошёл на поводу у мимолётного порыва. Он слабо верил, что это поможет ему обрести хоть какое-то подобие контроля над своей безнадёжной, сокрушительной болью.       Правильно или нет, но Малдер тоже был готов наброситься на босса, чтобы выплеснуть хоть немного той боли, которая переполняла его изнутри.       Тем не менее, Скиннер хорошо понимал, что, если Скалли проснётся и увидит такое зрелище, она расстроится ещё больше. Этого допустить он не мог.       Некоторые из его мотивов были весьма эгоистичными. Если бы Скалли узнала, что он набросился на Малдера, то никогда бы его не простила. Он стал бы безнадёжным в её глазах и еще больше потерялся бы во тьме.       Как только Малдера вывели, Скиннер выдохнул и попытался собрать себя в единое целое. Дана могла больше не покинуть больничных стен; казалось, он сам умирал от переполнявших его страха и душевной боли. Ещё он задавался вопросом, насколько внутренние переживания отразились на его лице, понял ли его Малдер.       И снова Скиннер вспомнил их последний разговор перед заседанием комиссии. Он тщетно пытался урезонить Скалли, но она настояла на том, чтобы возвести между ними стены, отгородиться от его истины. Кроме того, она назвала его лжецом, просто ещё одним человеком, который её использовал.       Когда она отвергла его опасения, до Уолтера внезапно дошло, что, хотя по большей части он считал себя честным человеком, доля правды в её словах имелась. В каком-то смысле он ничем не отличался от остальных. Он был виновен в сокрытии смерти невинной женщины, почтового работника. Он выполнил сомнительное поручение Курильщика и, в итоге, преступил закон.       И дело было не только в этом. Скиннер пользовался телом Скалли для своего удовольствия, закрывая свои собственные эгоистичные потребности, и далеко не единожды. Он знал, что в тех случаях она была уязвима, но позволял своему непреодолимому желанию управлять его действиями.       Какое-то сопротивление внутри мужчины упрямо твердило, что это всё, что Дана когда-либо ему позволяла. Она разрешила ему использовать её плоть, прикасаться к её телу, но никогда к её сердцу или душе.       Даже на этом этапе Скиннер всё отрицал. Признать, что она никогда не испытывала к нему никаких чувств, всегда было слишком тяжело.       Замдиректора понимал обоснованность её слов, но из-за неё с Малдером он не собирался разрушать собственную карьеру. Когда она проигнорировала его благонамеренный совет, там в университетских коридорах, оба они были чертовски злы. И когда Скалли повернулась к нему спиной, Скиннер потерял контроль. Её решительный отказ на все попытки достучаться до её здравого смысла привел к тому, что терпение Уолтера лопнуло.       Когда он схватил её за запястье, Скалли резко повернулась к нему. В глазах её сверкнула угроза – казалось, она была готова ударить начальника.       Когда неподалеку послышался шум лифта, они притворились, что контролируют ситуацию только ради мужчины, который из него вышел. Интуитивно он понял, что между этими двоими возникло какое-то напряжение и заинтересованно взглянул на них. Сцепив зубы, Скиннер дождался, пока мужчина не исчез, прежде чем снова крепко обхватить запястье спутницы. Она сопротивлялась подобно разозлённой кошке, но он всё равно затащил её в лифт. А потом двери за ними закрылись.       Скиннеру хотелось кричать, плакать, умолять Скалли никогда не обвинять его в том, что может причинить ей боль. Он прекрасно знал, что его гнев и обида не идут ни в какое сравнение с той болью, которую испытывала она. Её страдания были намного сильнее. И Уолтер сделал то, что, как он думал, Скалли могла принять и понять. Хотя поначалу всё прошло не слишком хорошо.       – Что ты делаешь? Выпусти меня отсюда! – Ещё больше возмутилась Скалли, потянувшись к панели управления.       Скиннер отреагировал быстро и обдуманно, заблокировав лифт между этажами, что ещё больше взбесило её. Когда же он поцеловал её, Дана оттолкнула его – раздражённая и шокированная тем, насколько неудачный момент он выбрал.       – Скалли! Пожалуйста? – Он прижался губами к её горлу и с жадной страстью поцеловал её.       – Оставьте меня в покое! – Прошипела она в ответ, снова отталкивая его. И на этот раз Скиннер всем своим весом прижал её к холодной стальной стене. Его руки скользнули вниз по бокам Скалли к изгибу её бёдер, которые он крепко сжал.       – Позволь мне… – Настоял мужчина, прикусывая мочку её уха так, как ей всегда нравилось, прежде чем приподнять Дану, втиснувшись между её бедер. Трение принесло ему некоторое облегчение, и Скиннер услышал, как она невольно застонала, прежде чем ахнуть, когда он снова сделал это.       – Ты нужна мне.       Он услышал, как слова сами сорвались с его губ и, похоже, они возымели желаемый эффект. Когда он снова попытался завладеть ртом Даны, она позволила ему это и в конце концов ответила на поцелуй.       Они оба были не в себе: неистовые, яростные, готовые взорваться в любую секунду. Скиннер прижимал её к стене, зажав в кулаке прядь рыжих волос и кусая губы Скалли.       – Да, сейчас!       Скалли уступила напряжению, которое достигло предела, и Скиннер был более чем готов прийти даме на помощь. Он плотно вжимался в неё, и Скалли захотелось как можно быстрее избавиться от своей одежды. Прежде, чем она опомнится…       Мужчина потянулся вниз, чтобы расстегнуть молнию на ширинке, когда желание внезапно исчезло от его глаз. Скалли поняла, что произошло, ещё до того, как он это озвучил. Уолтер очень осторожно опустил её обратно на ноги и попытался восстановить контроль над своим дыханием.       – У тебя кровь идёт...      Скалли вытерла алую струйку, бегущую от носа к верхней губе, и покачала головой, словно это не имело никакого значения.       – Всё в порядке, – настаивала она, не обращая внимания на выражение ужаса и горя на лице своего начальника.       – Нет, я был слишком груб. Я причинил тебе боль! – Оторопело выдохнул Скиннер, чувствуя себя виноватым.       Внезапно до Скалли дошло, что он никогда не видел, как проявляет себя её болезнь. Естественно, что увиденное потрясло Скиннера – он смотрел на Дану взглядом, полным страха. Такое выражение сочувствия ей не понравилось. Скалли сочла это неприемлемым. Она запустила лифт, взяла себя в руки и снова отвернулась от своего спутника.       – Это была ошибка. Это всегда было ошибкой, – холодно и сухо резюмировала она, больше всего желая, чтобы лифт наконец добрался до нужного этажа и выпустил её.       – Скалли?       В голосе Скиннера опять послышалась паника. Он потянулся к ней и попытался коснуться её руки.       – Нет! – Прошипела она с ядом в голосе; взгляд её, полный предостережения и полного неприятия, поразил мужчину, заставив замереть на месте и умолкнуть.       – Просто оставьте меня в покое! – Потребовала она, выходя из лифта, и больше её остановить Скиннер не пытался.       Много часов спустя, около двух ночи, Скиннер наконец-то набрался смелости войти в палату Даны Скалли. Дождавшись на парковке Малдера – тот не мог не навестить напарницу – Уолтер выждал, пока тот уедет и поднялся наверх.       В палате Даны было темно и тихо, если не считать тихого попискивания и гудения медицинских приборов. Скалли спала, поэтому Скиннер вошёл как можно тише, придвинул стул к её кровати и внимательно посмотрел на неё.       Когда он очень нежно накрыл её руку своей, женщина даже не шевельнулась. Было крайне важно не разбудить её: меньше всего на свете Уолтер хотел, чтобы Скалли испугалась или разозлилась. Сегодня вечером ему нужно было кое-что ей сказать. И снова он понял, что его мотивы в конечном счете эгоистичны. Дана быстро угасала, и в глубине души Скиннер чувствовал, что будет проклят навеки, если не очистит перед ней свою совесть.       – Скалли, прости, что пришёл сюда вот так. Ты, наверное, не захотела бы меня сейчас видеть, и я тебя не виню. Мне нужно тебе кое-что сказать, и, честно говоря, это меня пугает. Я знаю, что это слишком трусливо – ждать, пока ты уснёшь. И всё-таки будет лучше. Для нас обоих.       Скиннера накрыло невероятно сильное желание – он хотел бы умолять её никогда не оставлять его. Ему хотелось плакать из-за этой невероятной рыжеволосой женщины, которая сейчас слабела с каждой минутой. Чтобы справиться с этими вполне естественными потребностями и выровнять дыхание, ему потребовалось некоторое время       – Ты помнишь нашу первую встречу? Это была не совсем встреча; это было в тот момент, когда я впервые увидел тебя. Это было до того, как ты начала работать с Малдером; кажется, ты ещё училась в академии. Я спарринговался с каким-то парнем в спортзале на Саут-стрит. Не могу вспомнить его имени. Это было субботним днём в начале февраля, но в тот день уже шёл сильный дождь.       Я всё ещё был на ринге – разговаривал у канатов с Джеком Уиллисом. Он тоже закончил свою тренировку, и мы говорили о футболе; мы гадали, кто возьмёт Суперкубок в этом году. Я тогда ещё предположил, что это будут Вашингтон Редскинз. Почувствовав, что теряет контроль, Скиннер прервался. А когда продолжил, то говорил очень тихо, чуть громче шёпота.       – Я услышал, как открылась дверь, и тут появилась ты. Ты пришла, чтобы подвезти Джека домой, ещё сказала, что тебе пришлось припарковаться на улице, поэтому ты попала под дождь. Тогда твои волосы были длиннее, и они насквозь промокли. С твоей парки капало по всему полу, поэтому ты её сняла, под ней оказалась какая-то незатейливая одежда. По-моему, это были выцветшие синие джинсы и белая футболка. Потом ты посмотрела на меня, и я никогда… Я никогда не видел таких голубых глаз, как у тебя, Дана.       Джек не представил нас; мы не обменялись ни единым словом, а потом я наблюдал, как вы оба уходили вместе, и его рука лежала на твоём плече.       Тогда я считал себя счастливым женатым человеком. Так и было. Но увидев тебя впервые, да ещё и с другим мужчиной, я внезапно почувствовал себя невероятно разбитым, больным от ревности. Я дал себе слово, что, если когда-нибудь снова увижу тебя, то непременно заговорю с тобой. И постараюсь, чтобы ты меня запомнила. Вот уж никогда бы не подумал, что спустя несколько лет мы будем видеться почти ежедневно, и ты будешь передо мной отчитываться. Казалось, что это чья-то жестокая шутка, потому что, когда мы встретились в моём офисе, я сразу понял – ты меня не узнаёшь.       Хуже того, я видел, что ты мне не доверяешь. Несмотря на то, что все эти годы я думал о тебе, переубедить тебя я не смог. Знаешь, об этом я сожалею больше всего. Я заставил тебя возненавидеть меня, и сейчас сделал это снова.       Когда я пытаюсь заботиться о людях, у меня не всегда хорошо получается. Я знаю, что совершил несколько ужасных ошибок, но я мог бы смириться с этим, если бы ты нашла силы простить меня, Скалли. Если бы ты только знала, как мне жаль...       В который раз уже горе захлестнуло его с головой. Скиннер осторожно прижался лбом к тыльной стороне ладони Скалли ожидая, пока снова совладает со своими эмоциями. Мужчина нежно поцеловал её запястье, прежде чем бесшумно выйти из палаты.       После того, как щёлкнула дверь, оповещающая об уходе неурочного посетителя, Дана Скалли открыла глаза. В полной темноте она перевернулась на спину – по её бледной щеке катилась одинокая слезинка.