Наши юные смешные голоса

Дима сам не заметил, как каждый день после университета, заходил к Августу и занимался вместе с ним. Хольт, конечно, наврал, когда сказал, что у него проблемы с учебой. Если проблемы и были, то с переводом нескольких слов на английский. Но эта проблема легко решалась словарем, который гирей лежал у него на рабочем столе. В остальном — Август преуспевал в некоторых дисциплинах лучше, чем Дима. Так пробежало несколько месяцев. За окном уже вовсю разлились белые оттенки, смешанные с коричневыми брызгами. Дима все чаще хозяйничал на чужой кухне, включал вечерами фильмы со смешным переводом, которые так нравились Августу, пару раз даже оставался с ночевкой, устроившись на диване, который оказался весьма удобен. Говорил чаще всего Август. Рассказывал о своем детстве, о сестре и, в целом, о семье, но Диме всегда казалось, что при всей его открытости, Хольт упускает что-то вещественное. Будто создавая пробелы в своих рассказах. Дима не лез в чужую душу, тем более, что и в свою не пускал. Он обычно не говорил, а честно выполнял домашнее задание и помогал выполнять его иностранцу. Иногда делился историями из детства, но сравнительно нечасто. — Ты никогда не говоришь о своем отце, — несмело начал Август в один из вечеров, боясь задеть за живое. Дима только начал открываться — чаще рассказывать смешные истории, чаще брать его за руку, а пару недель назад крепко обнял на прощание, что позже быстро стало привычкой, как непременное наличие соприкосновений. Как сейчас, когда Август сжал чужую ладонь, лениво пролистывая какую-то книгу, на которую ему впрочем было все равно, в отличии от Димы, что, мило сведя брови к переносице, пытался понять написанное в учебнике по экономике архитектурных решений. — Ммм, — пропустив вопрос мимо ушей и все еще прокручивая в голове формулы, Дима медленно повернулся, до последнего цепляясь взглядом за слова в книге. — Что? — Ты часто рассказываешь, про сестру, иногда про маму, но про отца я ничего не слышал от тебя. — Да… — тяжело выдохнув, парень помассировал затекшую шею. — Он умер, — слишком резко и просто кинул Дубин, не нахмурившись, будто на обыденный вопрос отвечал. — Прости, — пробормотал Август, чуть развернувшись к собеседнику, который отвернулся обратно к учебнику. — Все хорошо, — водя взглядом по строчкам, Дима нервно крутил карандаш в руках. — Ты не знал. — Но если ты вдруг захочешь об этом поговорить… — Август, забудь. Все хорошо. Это почти повсеместная история. — В плане? — Хольт недоуменно вскинул бровь, и Диме пришлось снова оторваться от книги. — Афган, — коротко кинул парень и отвернулся обратно, пытаясь понять, о чем он читает уже пять минут. — Прости, но понятнее не стало. — Точно, — Дима вновь выдохнул и устало отложил карандаш и книгу. Все равно ничего не понимает. — Ты ж… ну да… Папу, — голос дрогнул на таком родном, но теперь уже ненужном слове, — забрали на войну. И в восемьдесят первом году мы его похоронили. У нас… — нервный смешок выскочил сам собой. Август полностью развернулся и, чуть приблизившись, взял Диму за руки. — В начале восьмидесятых в союзе начали менять номера. Они раньше были черные, теперь вот сменили на белые. У нас есть машина. Она стоит на даче Федора Ивановича. И там до сих пор они черные. И меня это каждый раз… в общем, от этого мороз по коже каждый раз. Август не придумал, что сказать. Поэтому через секунду он притянул парня в объятия. Дима, до этого говоривший спокойно, схватился за плечи, будто спасаясь от чего то. Он старался не говорить ни с кем об этом. Вере и маме самим плохо, докучать им своими переживаниями и подбрасывать еще и переживания за него не хотелось. Игорь и Юля не интересовались особо. Встретились они уже после трагедии и к слову не приходилось. Они, конечно, знали, что его отец умер. И умер там, на чужой земле, воюя непонятно за что. И что умер он в еще более-менее спокойные времена, когда словосочетание «груз-200» не было на слуху. Он не посвящал их в свои душевные переживания, да и они не приставали, полагая, что Дима сам все расскажет, когда захочет. Сейчас же эмоции начали захлестывать, топить в себе, и выбраться возможности не предоставлялось. Борясь с дрожью, Дима лишь цеплялся за Августа, который явно не ожидал такого, когда задавал вопрос. Хольт ничего не говорил, просто поглаживал по спине, пока Дубин пытался справиться с подступающими слезами, но все эти нежные действия говорили громче любых слов. Приходилось признать, что он слишком привязан к этому иностранцу. Стоило, наверное, объясниться с Августом. Сказать, что хочет проводить с ним как можно больше времени, хочет рассказать ему о себе все, хочет услышать каждую историю из его детства, даже те, которые он очень неумело прячет. Вместо это вырывается слабое: — Прости, — выдохнув, Дима нехотя отстранился. — Ты поднял больную тему. — Тебе не за что извиняться, — грустно улыбнулся Август, в глазах которого нежность мешалась с печалью. — Я рад, что ты мне это рассказал. И, если захочешь, ты можешь рассказывать мне обо всем, что тебя тревожит. — Спасибо, — почти беззвучно пробормотали губы и руки сами сжали чужие ладони, успокаивающе теплые. — Тогда, Август… — резко выдохнув и собравшись с мыслями, Дима вскинул голову, но тут же испуганно дернулся, — у тебя кровь идет. Инстинктивно коснувшись носа, Август бросил взгляд в сторону ванной и, бегло извинившись, удалился. Дима лишь нахмурился, делая заметку на будущее, что нужно уточнить этот момент. Вернувшись с горстью таблеток, Хольт налил воды и закинул их в рот разом. — Дима, я боюсь, есть вероятность, что мне потребуется твоя помощь, — слегка шипя, проговорил Август, поставив стакан. — Да, без проблем, — сердце защемила тревога. — Что с тобой? — Это долго объяс… — речь оборвалась и Хольт схватился за столешницу, дернувшись от боли. Схватив шприц с каким-то лекарством, он медленно двинулся в сторону комнаты, опираясь на стены, а после на Дубина, который, очнувшись от оцепенения, подставил свое плечо. Август побледнел, на его лбу выступил пот, а руки слегка потряхивало. В спальне он лег на кровать и прерываясь попросил вколоть ему обезболивающее между лопаток. Дима сделал все правильно, радуясь, что за годы выработалась привычка холодно оценивать ситуацию и делать все решительно точно. Вколов лекарство, Дима, не отдавая отчет своим действиям, списывая все на нервозность ситуации, коснулся губами места между истерзанных шрамами лопаток, где только недавно была игла, чтобы показать свое присутствие и готовность согреть заботой, если придется. Боль начала спадать, губы Августа налились цветом, как и кожа, а дрожь унялась, дыхание со временем выровнялось. Дима присел у кровати, смотря как черты лица иностранца потихоньку распрямляются. Несмотря на причину, из-за которой он сейчас так близко, парень не мог прекратить любоваться. Август был слишком красив, слишком умен, слишком открыт для Димы. Сплошное слишком. — Прости, — донеслось сбоку. Дубин, дернувшись от неожиданности, повернул голову вправо и оказался вплотную к источнику звука. — Тебе пришлось играть в медбрата. — Поверь, это пустяки, — усмехнулся парень, положив голову на матрас рядом с подушкой. — Но теперь ты должен историю. — Это не так интересно, как ты можешь подумать, — прохрипел Август и Дима не смог сдержать порыв пригладить ему волосы, прядь которых упала на глаза. — В детстве я залез в папину мастерскую и захотел поиграть с опытным образцом. Как видишь, неудачно, — глубоко вздохнув, набирая воздуха, он продолжил. — Поэтому теперь я до конца жизни должен носить специальный корсет и пить таблетки. — А иглы? — запустив руку под подушку, Дима нежно сжал ладонь, отчего Хольт чуть расслабился. — Это крайний вариант. Только если я забываю выпить лекарства или… — он осекся и продолжать мысль не собирался. — Или что? — Или серьезные эмоциональные потрясения, — легкая улыбка резко контрастировала со сказанным. Дима ничего не ответил, только тихо испугался, сам не зная чего. Но руку не отпустил. Про свои страхи можно ненадолго и забыть, если Августу станет легче от его присутствия. — Расскажи что-нибудь, — полусонным голосом отозвался иностранец, прикрыв глаза, — пожалуйста. — Хочешь про папу? — Давай, — губы дернулись в легкой усмешке, — раз начал уже. — Он просто потрясающий… был. Всему меня научил. И рыбачить, и из ружья стрелять, и даже в машине разбираться. Он военным работал, поэтому даже в полевых условиях мог и капкан на зверя собрать, и приготовить еду. Старался меня всему этому научить. Я, конечно, не слушал, — Дима улыбнулся. Рассказ слишком увлек его, поэтому он даже не смотрел на Августа, который мерно дышал, проваливаясь в сон. Обезболивающее подействовало и организм, успокоившись, требовал отдыха. — Мне больше интересно было с ребятами побегать во дворе, из рогатки пострелять, знаешь? — ответом было нечленораздельное мычание. — Теперь даже как-то жалко, что тогда ему отказывал. А еще я уговорил его съездить в Москву на закрытие игр. Но, сам понимаешь, не сложилось, — выдохнув, он все же посмотрел на Хольта, который уже явно видел не первый сон. — Обиднее всего, что я не знал, сколько ему уготовано лет. И не провел с ним больше времени, — спящему Августу хотелось рассказать все. Человек, не вспомнивший на утро ни слова, — лучший слушатель, которого только можно сыскать. — Наверное, стоило бы быть смелее в общении с людьми, раз мы не знаем, сколько мы будем с ними общаться. Как ты, например. Возможно, поэтому меня и раздражал ты первое время. Потому что ты тот, кем я очень боюсь быть. Дима еще несколько минут позволил себе полюбоваться спящим, спокойным Августом. А потом, оставив вместе со «спокойной ночи» легкий поцелуй в висок, выключил свет и отправился в гостиную, разбирать диван.

***

Утро встретило дробью дождя по стеклам. Погода, как обычно в это время года, не могла определиться, что ей больше по душе - осень или зима. Август, видимо, все еще спал. Дубин даже позавидовал такой глухоте, капли стучали так, что сложно было не проснуться. Потерев глаза, он надел очки и поплелся в ванную. По квартире разносился аромат овсянки, когда Хольт, не до конца проснувшись, появился на пороге кухни. Дима стоял у плиты в одних штанах и майке и, подпевая едва слышимому, радио, на волне которого играл очередной советский шлягер, готовил, слегка пританцовывая. — Доброе утро, — голос иностранца заставил дернуться, едва ли от неожиданности. — Доброе, — Дима обернулся и поправил съехавшие на нос очки. — Каша почти готова. Через время, закончив с утренними процедурами, на которые сегодня он потратил, на свое же удивление, больше времени, Хольт вновь появился на том же порожке. Дима уже успел заварить чай и заканчивал раскладывать кашу по тарелкам. Август так и застыл на пороге, опершись на косяк, не желая нарушать идиллию своим вторжением. — Ты как? — видимо, почувствовав его присутствие, спросил Дима, не оборачиваясь. — Хорошо. Твоими усилиями, — оторвавшись от своего места, Хольт подошел ближе и протянул руки к чужим плечам, но в последний момент резко убрал их, вместо этого поддавшись ближе и прошептав на ухо: — спасибо. Дима почувствовал на щеке поцелуй и тут же дернулся. Развернувшись, он вмиг увеличил расстояние между ними, отчего Август выдохнул и вскинул виноватый взгляд, но, разрушая ожидания, не встретил испуга или раздражения. Парень смотрел на него будто обдумывая что-то и слегка усмехаясь. Но через мгновение развернулся и, подойдя к окну, задвинул шторы. — Ты снова забыл правила этой страны. — Мы на восьмом этаже. — Даже у стен есть уши и глаза. — И что же… — Август недоуменно наблюдал за медленными движениями собеседника, в которых отсутствовало какое-либо сомнение, только плавные шаги приближения. — Я снова сделал что-то не то? — Ммм, нет, — легкий моток головой и еще один шаг, сокращающий расстояние до миллиметров, — только не зашторил окно, — еще один шаг и Август ощутил губы на своей щеке, — прежде чем целовать, убедись, что никто не видит. — Хорошо, — Август сам не был уверен, что услышал свой голос. Может, и не говорил ничего вовсе. Но парень слабо кивнул, все поняв. Дима целовал его очень мягко, словно боясь спугнуть наваждение, будто все еще не веря, что Август настоящий, что целует в ответ, что его руки аккуратно прижимают ближе. Пальцы, мягко пропускающие волосы, чуть надавили на затылок, чтобы Хольт наклонился, стоять на носочках становилось все неудобнее. Дима вжался в столешницу, притягивая Августа ближе, водя пальцами по его лицу, продолжая целовать нежно и трепетно, не пересекая черту. Что-то комсомольское в нем все же было и эта контрастность заставляла Августа плавиться каждый раз.