SPECIALZ

Квартира на двенадцатом этаже элитного жилого комплекса встречает привычной тишиной, и почему-то именно сегодня она кажется особенно оглушающей. Чонгук бесцельно бродит по гостиной, то поправляя шторы, то двигая журнальный столик, то расставляя по цветам немногочисленные книги, словно эти мелочи могут придать комнате более обжитой вид, заворачивает было в спальню, но застывает на пороге, зацепившись взглядом за стоящие на прикроватной тумбочке рамки с фотографиями: он, Тэхен, Чимин, наставник — счастливые, еще не познавшие предательства тех, кому доверяли. Развернувшись, захлопывает дверь. На кухне долго смотрит на пакет с остывшими хоттоками, которые купил по дороге домой, но стоит представить себе поздний ужин, как к горлу подкатывает тошнота. Кажется, на сегодня он сыт. И не только физически. Собственное смятение злит до чертиков. Невозможность его унять — еще больше. Чонгук обводит взглядом бело-серую кухню, обставленную по последнему слову техники, и невольно обнимает себя руками. Дорогая квартира, за дизайн которой он отвалил кругленькую сумму, похожа на что угодно, только не на дом: слишком вылизанная, слишком пустая, слишком огромная для одного. Даже беглого взгляда хватит, чтобы сказать, что здесь не живут. Забегают сменить одежду в перерывах между миссиями, работой в Совете и преподаванием в академии и иногда — переночевать. Совсем не то место, куда хочется возвращаться. Кажется, Чонгук никогда не ощущал сосущую пустоту так остро, как сегодня. Он давно привык к тому, что его жизнь подчинена большой цели: уничтожать демонических духов и менять магический мир. Бремя не для каждого, но кто еще, если не он — сильнейший среди ныне живущих магов, обладатель Всевидения и Абсолюта? Чонгук с детства знал, что ему уготованы великие дела: и члены клана, и преподаватели академии не уставали об этом напоминать. Да он никогда и не желал другой доли. Сперва потому, что не знал ничего иного, а после — хотел вернуть, доказать, что можно действовать иначе, более гуманно… Пожалуй, только став преподавателем и начав проводить время с юными магами, полными жизни и надежд на будущее, Чонгук впервые по-настоящему понял, для чего должен делать то, что делает. Не ради «всеобщего блага», а ради реальных ребят и девчонок, которые заслуживают прожить долгие и счастливые жизни. Настолько, насколько это возможно при их работе. Чонгук выбрал свой путь осознанно и, несмотря на то что ноша «надежды магического мира» порой норовила придавить к земле, никогда о нем не жалел. Но сегодня, после встречи с другом, которого считал погибшим и который отдал свою верность другим идеалам, после того как вновь увидел Тэхена и стал тайным свидетелем маленького кусочка их с Чимином жизней — жизней, где, как оказалось, находилось место не только злодейским планам, но и чему-то простому, почти семейному… Чонгук особенно остро чувствует, насколько одинок. В квартире отчего-то становится холодно, а может, ему лишь кажется. Чонгук заходит в ванную, выкручивает вентиль горячей воды почти до упора. «Я доволен своей жизнью», — мысленно произносит он, глядя, как душевая кабина заполняется паром. Это правда: он доволен. Доволен, пусть и не счастлив. Его счастье разбилось десять лет назад, разрушилось, как песчаный замок приливной волной, а строить новое… Чонгук может придумывать тысячу оправданий для других: любое задание может стать последним, у него слишком высокое положение, и он не хочет подвергать партнера опасности — но правда в том, что он не хочет искать. Не верит, что будет способен найти. И его немыслимо злит и приводит в смятение тот факт, что одной мимолетной улыбки, предназначенной, возможно, даже не ему, хватило, чтобы снова задуматься о счастье. Чего стоят все его принципы, его великие цели, если предательская мысль о том, чтобы вновь оказаться частью чужих будней, кажется вдруг такой привлекательной? О том, чтобы ходить в кино на дурные фильмы, а после гулять вместе по вечерним улицам, изредка будто бы случайно соприкасаясь ладонями; вместе сидеть на набережной, провожая закат, и целоваться украдкой; покупать стрит-фуд вместо ужина, пачкать в соусе губы и кончик носа, чтобы почувствовать, как чужие руки вытирают лицо специально припасенным платком, и услышать ворчливое «тебе тридцать один или три?» — и знать, что все раздражение наносное; заходить домой одновременно, мешая друг другу в тесной прихожей, и смеяться над чужой неуклюжестью, свалившей с полки ключи и какие-то мелочи; пить на кухне кофе и ждать, пока дети не лягут спать, чтобы после прокрасться в душ и там… Чонгук почти пугается того, насколько легко ему дается фантазия. Ему даже не нужно прилагать усилий, чтобы что-то вообразить — картинки всплывают в голове сами собой, словно бы он и правда когда-то ходил с Тэхеном на такое свидание. Простое, совершенно обычное. С обязательным продолжением, в котором много тесных объятий, и сорванная одежда летит куда-то на пол (Чонгук знает, что после обязательно ворчал бы, собирая разбросанные вещи), а ухо опаляет негромким «сокровище, мы должны быть тихими». Низ живота обдает жаром, стоит лишь представить себе крепкое тело под пальцами, полные губы на своих, чужой умелый язык, сплетающийся с его собственным… Чонгук с беспомощным стоном упирается лбом в прохладную белую плитку. Закрывает глаза, мысленно расписываясь в поражении перед порочной фантазией и заводит руку за спину, второй скользя по животу и ниже, к приподнявшемуся члену. Он ласкает себя быстро, почти отчаянно, почти беззвучно скуля то ли от возбуждения, то ли от острой, сосущей тоски. Перед внутренним взором вновь встает образ Тэхена у кинотеатра и та самая улыбка, короткая и не обращенная ни к кому конкретному, но слишком мягкая и нежная для того, чтобы быть случайной. Выплескиваясь на кафель душевой, Чонгук чувствует себя чертовски жалким. Он проводит в душе еще минут десять, словно надеясь, что вода смоет воспоминания о его позорной слабости, а после тщательно растирает покрасневшую кожу полотенцем. Рука, привычно потянувшаяся за халатом, нащупывает пустоту — Чонгук с досадой цокает языком, запоздало вспомнив, что бросил его в стирку. Натянув белье, он набрасывает полотенце на плечи и идет на кухню включать кофемашину. Звук льющегося в чашку кофе — рай для ушей. Чонгук наблюдает, как та наполняется, нетерпеливо постукивая ногой и — замирает на середине движения, почувствовав тихий всплеск чужой — знакомой! — духовной энергии. Незаметный для любого другого мага, ощутимый для него, и Чонгук готов биться об заклад, что ее обладатель об этом знает. Первый порыв — немедленно броситься в гостиную — он успешно давит. Терпеливо дожидается, пока не наполняется чашка, делает несколько небольших глотков и только потом неспешно выходит навстречу гостю, чтобы при случае плеснуть кофе прямо в его красивое лицо. Запал испаряется, стоит увидеть Тэхена, стоящего у панорамного окна. Лунный свет любовно серебрит его силуэт, закутанный в тот же черный плащ, что и пару часов назад — кино уже закончилось, или сбежал прямо с сеанса? Прямая спина, расправленные плечи: спокоен, но не расслаблен. Чонгук мысленно кивает: расслабляться в его доме Ким Тэхену смертельно опасно. Скользит взглядом по рукавам плаща ниже: ладони на виду, не скрыты в карманах — хорошо. Вероятно, рассчитывает, что Чонгук оценит жест, пусть они оба знают, что оружие в карманах Тэхену без надобности. Магу такой силы, как у него, со способностью укрощать и подчинять демонических духов, для атаки достаточно лишь всплеска духовной силы и ментального приказа одному из своих разномастных фамильяров. Впрочем, вряд ли он здесь для того, чтобы напасть: Тэхен — сильнейший среди всех когда-либо живших заклинателей духов, но Чонгук на другом уровне, и это факт, не нуждающийся в проверке, а Тэхен не глупец и не самоубийца. Забавно, что десять лет назад любой бы из них сказал: неважно, кто сильнее, ибо не существует вселенной, в которой Тэхен захочет причинить ему вред. Сейчас же…. Чонгук с деланным равнодушием прислоняется к дверному косяку. Он не знает, что должен сказать, как среагировать. Что вообще говорят бывшему, который вломился в твой дом поздним вечером? «Иди к черту»? «Я вызываю полицию»? «Сдохни, мудила, я тебя ненавижу»? «В моем доме снимают обувь»? Как назло, на языке вертится лишь то, что говорить не следует вовсе. — Как ты вошел? — спрашивает Чонгук наконец. Он делает глоток, терпкий кофе обжигает небо. Помогает сосредоточиться и не тонуть в болоте воспоминаний. Самую малость. — Через дверь, разумеется, — светски откликается Тэхен, поворачиваясь к нему всем телом. — Телепортация мне, увы, пока недоступна. — Ты что, вскрыл мой замок? Тэхен приподнимает брови со скрытым весельем: — Гук-и, я просто ввел код, — нежное обращение полосует по сердцу тупым ножом; Чонгук морщится. — И прежде, чем ты спросишь, это было несложно. В некоторых вещах ты донельзя предсказуемый. Десять тринадцать, да? — покачивание головой. — Я бы рекомендовал тебе его поменять, если бы не был уверен, что никто в здравом уме не полезет в квартиру к сильнейшему из магов. Чонгук вспыхивает. Он установил дату рождения Чимина в качестве кода примерно через год после ухода Тэхена, и к счастью, о предыдущем коде «двенадцать тридцать» тот тактично не напоминает. — Ты полез. — Но кто сказал, что я в здравом уме? — Тэхен пожимает плечами. — Да, о том, что ты спятил, давно всем известно, — цедит Чонгук. — Надеюсь, ты наскребешь остатки здравомыслия и уберешься нахуй из моего дома, пока я не активировал Абсолют. Тэхен вскидывает брови: — И ты даже не спросишь, зачем я пришел? — Мне плевать, — выплевывает Чонгук. Резче, чем сделал бы по-настоящему равнодушный человек, и Тэхен, разумеется, это замечает. Он делает шаг вперед. Опасно, крайне опасно. Для него, разумеется. — Ты никогда не умел мне лгать, Гук-и. Чонгук опрокидывает в себя остатки кофе из чашки и, раздумывая, швырнуть ли ее сейчас или немного подождать, насмешливо хмыкает: — И что, если я спрошу, ты честно ответишь мне, а потом послушно уберешься отсюда? — Если ты хорошо попросишь… — шаг. Чонгук сжимает кулак. — Если скажешь мне уйти, — еще шаг. — И если будешь достаточно убедителен, чтобы я тебе поверил. Чертов самодовольный ублюдок. В голове начинает мигать красная лампочка. «Успокойся, сейчас не время устраивать драку. Я могу убить его в любой момент. Пусть говорит что хочет. Все под контролем», — мысленно проговаривает он, тут же понимая, что врет самому себе. Тэхен останавливается на расстоянии полуметра — ближе, чем за все последние десять лет, и много дальше, чем когда-либо. Чонгук цепляется взглядом за пуговицы на плаще, за татуировку в виде терновника, расчерчивающую шею и убегающую куда-то вниз под воротник, за ноги в строгих брюках, выглядывающие из-под длинных пол плаща, за мыски классических оксфордов — за что угодно, кроме лица — раскладывает образ на новые, незнакомые детали. Он ощущается таким же, как раньше: теплым, знакомым, родным — словно и не было долгой разлуки в десять лет. Но все же мужчина перед ним — совсем не тот двадцатидвухлетний юноша в мешковатых толстовках и джинсах, меняющий цвет волос чуть ли не каждый сезон. Тэхен изменился. Они оба изменились. Осознание этого помогает Чонгуку вернуть самообладание. Пускай даже на время. — Не ты устанавливаешь правила, Тэхен, — спокойно произносит он. — Ты — разыскиваемый преступник, и ты вломился ко мне домой. Как оперативник Бюро я могу казнить тебя прямо сейчас и буду прав. — Уверен, Совет не погладит тебя за это по головке, — беспечно отзывается тот. — Им я нужен живым. Ну знаешь, опыты и все такое. — Уверен, если я избавлю их от головной боли в виде преступника SS-ранга, они максимум немного поворчат, — в тон ему парирует Чонгук. — Мне присудили SS-ранг? — Тэхен приподнимает брови в искреннем удивлении. — Вау, ты… я не слышал об этом. Кажется, впору гордиться собой? — Я не собираюсь играть в твои гребанные игры, Тэхен. Хочешь сообщить, за каким хуем ты решил почтить меня своим визитом — говори и проваливай. Не хочешь — убирайся молча. Я с удовольствием забуду о тебе еще на десять лет. Выражение чужого лица едва уловимо меняется. — Какая жалость, ведь я не забывал о тебе ни на минуту. Кофейная чашка — жаль, что пустая — летит Тэхену в голову и тормозит прямо перед его носом, пойманная тонким черным щупальцем, выросшем у того из-за плеча. — Жестоко. — Проваливай к чертям отсюда! — рычит Чонгук. — Иначе, клянусь, я убью тебя! В его глазах уже полыхает Всевидение, потоки духовной силы неистово кружатся у его ног, срываются искрами с кончиков пальцев, воздух становится густым и тяжелым настолько, что впору бежать без оглядки, а Тэхен, этот гребанный самоубийца, шагает ближе, сокращая оставшееся между ними расстояние до минимума, словно совершенно не чувствует угрозы, словно Чонгук не способен уничтожить его несколькими щелчками пальцев. — Тогда я умру самым счастливым преступником SS-ранга. Тэхен улыбается неожиданно светло — так же, как тогда у кинотеатра. Слегка приподнимает уголки губ, коротко, почти застенчиво, и эта маленькая улыбка как размашистая роспись в том, что он по-прежнему уверен в Чонгуке. В его чувствах. Чонгук ненавидит его, клянется, ненавидит! Потому что, черт возьми, этот чертов ублюдок… прав. — Ты буквально единственный преступник SS-ранга, — выплевывает Чонгук и позорно застывает на месте, когда чужая ладонь тянется к его лицу, а после — ложится на щеку нежным теплым прикосновением, не встретив препятствия в виде защитного барьера. Всегда активированного барьера. Который он снял бессознательно прежде, чем успел даже подумать об этом. Но если он считает Чонгука слабаком и думает, что сможет им манипулировать только потому, что тот, как последний дурак, продолжает его любить… Чонгук прикусывает внутреннюю сторону щеки: обернуть себя подарочной лентой было бы менее очевидно. Он чувствует, как полыхают уши от досады и злости — на себя и на Тэхена, потому что тот точно понял все правильно. Просто не мог не понять. Он вскидывает горящий Всевидением взгляд и напарывается на чужой — цвета горького шоколада — как на острый стилет. И, черт, все это время Чонгук сознательно избегал смотреть Тэхену в глаза. Почти до дрожи боялся найти в них то, что выбьет из-под ног последние опоры. К сожалению, находит. — Зачем ты пришел, Тэхен? — выдыхает он. Во взгляде напротив бешеный коктейль из нежности, тоски, уязвимости и вязкой, темной жажды. Чонгук тонет в нем, как в болоте, проваливается глубже с каждым вдохом и совершенно пропускает момент, когда губы согревает чужое дыхание. — Потому что жутко соскучился. Тэхен целует его. Мягко и почти целомудренно, не пытаясь проникнуть внутрь, но с присущей ему деликатной настойчивостью. Чонгук обмирает, почти теряется в этом теплом прикосновении; в груди поднимается неотвратимое желание сдаться, погрузиться в трясину с головой. Нет. Нет, он не позволит! Он отталкивает Тэхена так сильно, что тот врезается спиной в оконное стекло. Подлетает следом, сгребая за воротник плаща. — Ублюдок, — рычит прямо в лицо. — Если ты думаешь, что можешь… Тэхен смотрит так, словно Чонгук чего-то не понимает, так, словно его сопротивление абсолютно бесполезно. — Думаю. — Ах, ты…! — кулак впечатывается в чужую скулу прежде, чем он успевает подумать. Без замаха выходит смазано, но нижняя губа лопается, как перезрелая вишня, и вид брызнувшей крови вызывает внутри мрачное удовлетворение. Но как же этого мало, мало! Гнев вспыхивает, как подожженная спичка, требуя большего. Призывая утолить пылающую в нем жажду. Тэхен совершенно не выглядит расстроенным. Невозмутимо утирает рот и подбородок и, приподняв уголки губ, вздергивает бровь — весь воплощение дерзости и провокации, будто дразнящий быка матадор. Чертов ублюдок! Глаза застилает красная пелена, и Чонгук бросается вперед. Бьет, как придется, позабыв о тактике и жизненно важных точках — будто ему снова шестнадцать, и они с Тэхеном сошлись в бестолковом спарринге, полном беспорядочных ударов, глупых ошибок и громадного желания доказать свою правоту. Тэхен мастерски блокирует каждый выпад, но сам не атакует, чем злит Чонгука еще сильнее. — Дерись! Тэхен плавно уклоняется в сторону. — Не хочу. — Я сказал, дерись! В бешенстве Чонгук проводит стремительный хай-кик, целясь в шею, но Тэхен успевает выставить блок и, вместо того чтобы ударить в опорную ногу и сбить на пол, как сделал бы раньше, просто перехватывает чонгукову лодыжку у плеча, не давая тому двинуться с места. — Ты уверен, что хочешь именно этого? Что-то неуловимо меняется в тоне его голоса, отчего Чонгука опаляет жаром. Даже будучи злым, как тысяча демонов, он не может отрицать, что Тэхен, излучающий ауру спокойной силы и уверенности, заставляет кровь в венах вскипать далеко не от гнева. Он безуспешно дергает ногой в попытке освободиться — Тэхен держит крепко, позволяя в подробностях вспомнить, как еще умеют держать эти руки, и судорожно сглотнуть. Чонгук хочет его, по-прежнему сильно. К сожалению или к счастью, желание взаимно. Тэхен обводит его с головы до ног темным, жадным взглядом — Чонгук лишь сейчас понимает, что практически обнажен — и, сменив хват, делает резкий шаг вперед. Чонгук неловко поворачивает корпус, чтобы сохранить баланс, и едва ли не падает в чужие объятия. Нога скользит вниз по чужому плечу, но опустить ее Тэхен не позволяет — заводит себе за спину, заставляя невольно прижаться к нему торсом, впивается пальцами в напряженное бедро. Прохладная ткань тэхенова плаща соприкасается с пылающей кожей, Чонгук чувствует себя абсолютно раскрытым, словно бабочка, распятая на игле, и это ощущение уязвимости вопреки всякой логике лишь распаляет его сильнее. Тэхен подается ближе: его взгляд разрушает — сжигает Чонгука до костей, чтобы после возродить из пепла. — Спрошу еще раз: ты действительно хочешь именно этого? Жесткие пальцы на подбородке не дают отвести взгляд. Он и сам горит, понимает Чонгук, плавится вместе с ним, но послушно отступит, стоит Чонгуку сказать «да». Потому что не существует вселенной, в которой Тэхен захочет причинить ему вред. Ни тогда, ни сейчас. Злость и ярость уходят, сожженные этим простым осознанием. Чонгук беспомощно опускает веки, капитулируя окончательно: — Нет. Тэхен касается его лба своим, длинно выдыхает: — Тогда чего ты хочешь? Большой палец обводит контур чонгуковых губ, ласково и очень интимно; тот втягивает его в рот и мстительно прикусывает, наслаждаясь вспыхнувшим пламенем в карих глазах. — Тебя. Чонгук не знает, кто подается вперед первым. Они целуются влажно, больно, неистово, набрасываются друг на друга, как оголодавшие псы — на вожделенную кость. Не в силах оторваться даже на миг. — Чертовски сладкий, — выдыхает Тэхен, прокладывая дорожку поцелуев по линии челюсти и спускаясь к шее, — как всегда. — Все еще любишь сладкое? — вылетает изо рта. Чонгук тут же опускает глаза, делая вид, что борется с пуговицами плаща, но Тэхен заставляет его посмотреть на себя. — Никогда не переставал любить. Он даже не скрывает, что ответ не имеет к сладкому никакого отношения. Чонгук хочет избить его до полусмерти и затрахать до изнеможения одновременно. — Какого хрена я в тебя вляпался, — стонет он, дергая полы плаща в стороны. Вырванные с мясом пуговицы со звонким перестуком рассыпаются по полу. Тэхен на это лишь хмыкает. — О, я тоже не раз задавался этим вопросом. Чтобы вытряхнуть его из плаща, Чонгуку приходится отстраниться. Он протестующе мычит, когда его ногу освобождают из желанного захвата и аккуратно опускают на пол — потеря контакта, пусть даже совсем ненадолго, отзывается мгновенным холодом и пустотой. — И к чему пришел? — без интереса спрашивает он, с нетерпением наблюдая, как плащ черным полотном летит куда-то в сторону дивана. Следом за ним отправляется тонкий пуловер, звякает пряжка ремня. Движение бедер, и брюки спадают к длинным ногам. Во рту непроизвольно скапливается слюна. Чонгук бесстыдно облизывает Тэхена взглядом — за время в разлуке тот сильно прибавил в мышечной массе, и, черт возьми, просто преступно быть настолько горячим. — К тому, что в прошлой жизни я был очень хорошим мальчиком. Чонгук, как завороженный, тянется к его груди, пробует упругость мышц на ощупь и языком, обводит пальцами темные соски. Тэхен улыбается, явно довольный его реакцией: — И, кажется, не зря. И стонет негромко, когда Чонгук резко притискивает его к себе за бедра и вгрызается в чувствительное местечко между плечом и шеей. — Гук-и… Он наскоро зализывает укус и, подняв голову, требовательно выдыхает: — Хватит болтать. Трахни меня. Тэхен снова целует его — мокро и торопливо и, не разрывая объятий, подталкивает Чонгука спиной к окну. — Все, что захочешь, — шепчет он, а после плавно стекает на колени. — Но сперва хочу проверить, везде ли ты такой сладкий. Чонгук упирается затылком в стекло, зарывается пальцами в тэхеновы волосы на макушке. — Где ты набрался этой дряни? Звучит ужасно. — Отвратительно пошло, — поправляет Тэхен, лаская его бедра ладонями, — но тебе нравится. Он накрывает ртом член прямо через ткань, там, где на темном хлопке красноречиво расползлось влажное пятно смазки. Пальцы пробираются под кромку белья, массируют чувствительную кожу. Чонгук прикусывает губу, чтобы не застонать. Тэхен прав: ему нравится. Нравятся грязные фразы, будто прямиком из дешевой порнухи; нравится способность Тэхена доводить его почти до беспамятства одними словами; нравится безусловный талант подчинять его взглядом и умелыми касаниями рук и превращать в полный беспорядок — ему нравится все, что тот делает, и Чонгук не собирается это отрицать. Тэхен избавляет его от белья, а после вскидывает на Чонгука взгляд и размашисто лижет ствол. Обводит большим пальцем головку, собирая выступившую влагу, размазывает ее по всей длине и неспешно дрочит. — О, да, тебе точно нравится, Гук-и, — хмыкает довольно. — Уже так сильно течешь для меня. Чонгук чувствует, как горят щеки: он так отвык от Тэхена и его языка (во всех возможных смыслах), но разве тот не прав? Немного ласк и поцелуев, и член уже истекает, хотя он кончил меньше получаса назад, еще немного, и обкончается, как подросток. Стыдится ли он этого? Отнюдь. — Так сделай что-нибудь с этим, — он требовательно ведет бедрами. — Или мне делать все самому? Тэхен издевательски нежно целует головку, по-прежнему не отводя взгляда, прежде чем сказать: — Ты можешь. Если хочешь. — Это приглашение? — Да, — он призывно облизывает губы. — Так что, будешь хорошим мальчиком, Гук-и, трахнешь меня в рот, как ты умеешь? Чонгук ухмыляется: — Раз ты так просишь. Тэхен зеркалит ухмылку и совершенно бесстыдно распахивает рот. Чонгук, придерживая член у основания, аккуратно проскальзывает внутрь по языку, и, усилив хватку в чужих волосах, натягивает Тэхена на себя до тех пор, пока не утыкает носом в лобок. Несдержанно стонет от того, как сжимается вокруг него тугая глотка, и позволяет сделать вдох лишь через несколько долгих секунд. А после начинает двигаться, постепенно наращивая темп. Он меняет ритм и глубину проникновения, наслаждаясь умелым ртом и языком — Тэхен прекрасно знает, как свести с ума, и сам кайфует от процесса. От жара и тесноты, от того, насколько потрясающе тот сейчас выглядит, напрочь сносит крышу. Чонгук понимает, что не продержится долго. Ноги дрожат от напряжения, и кончить хочется нестерпимо — Тэхен это чувствует и, прижав его бедра к окну, перехватывает контроль, а после соскальзывает с члена, вырывая из груди недовольный стон. — Смазка по-прежнему в ящике у кровати? Взгляд у него поплывший, влажный и откровенно блядский, подбородок и губы блестят от слюны и смазки. Чонгук залипает и лишь осоловело моргает, пытаясь осмыслить вопрос. Тэхен беззлобно хмыкает и, сделав короткий пас рукой, вновь берет в рот. Он работает усердно, мокро и громко, срывая с чонгуковых губ стоны и вздохи, и прерывается всего на мгновенье, когда длинное черное щупальце одного из его «питомцев» роняет в подставленную ладонь знакомый флакон со смазкой. Щелкает крышка. Высунув язык, Тэхен снова насаживается до основания, и Чонгук на миг теряет опору и громко стонет, почувствовав проникновение сзади и одновременно с ним — теплый язык, плотно прижимающийся к мошонке. Слишком. Это просто слишком. Его трясет, когда он кончает глубоко Тэхену в горло, совершенно не успев предупредить. Оргазм ошеломляет и не идет ни в какое сравнение с тусклой вспышкой, которую он недавно испытал в душевой. От пронзившего удовольствия слабеют колени, а голова становится легкой, будто невесомой. Тэхен отстраняется и, вылизав его член напоследок, порочно облизывает испачканные губы. — Как я и думал, — его голос невозможно хрипит, — сладкий. Чонгук приваливается спиной к прохладному окну и протягивает к нему руки: — Иди ко мне. Тэхен утирает лицо предплечьем и поднимается. Притирается вплотную, фиксирует челюсть и долго, глубоко целует, словно желая сожрать целиком. Твердый член пачкает пресс Чонгука естественной смазкой даже через белье, крупная ладонь жадно шарит по его телу, с силой оттягивает ягодицу и нетерпеливо ныряет ниже, к промежности, демонстрируя, насколько Тэхен сейчас возбужден. Как сильно тот нуждается в нем. От резких, полных жажды движений и грубой, но искренней ласки Чонгук заводится моментально. Он вжимается в Тэхена так, что между ними не остается ни миллиметра, трется вновь вставшим членом о твердый живот и стонет ему в рот, когда влажные пальцы давят на сфинктер и, не встретив сопротивления, проникают внутрь. — Растягивал себя, Гук-и? — тягучей патокой вливается в алеющее ухо. — Что представлял: мой член или пальцы? Или, может быть, рот? Чонгук хочет бросить что-нибудь колкое, что-то вроде «с чего ты взял, что я не был с кем-то еще?» — прикрыть свою явную уязвимость, но смысла отпираться нет, поэтому он лишь мстительно прикусывает чужое плечо, наслаждаясь болезненным вздохом, и тянет вниз его белье. — Представлял, как ты берешь меня сзади, уткнув лицом в кафель, — говорит он, тщательно зализав место укуса. В конце концов в эту игру можно играть вдвоем. — М-м-м? — Тэхен добавляет еще смазки и вставляет третий палец. — Звучит не очень нежно. От громких хлюпающих звуков, от того, насколько мокрым он становится, от бесцеремонно трахающих его пальцев, раз за разом попадающих по простате, Чонгука ведет окончательно. Ему нужно больше. Ему нужен Тэхен. Он вплетает пальцы во влажные темные волосы и заставляет того посмотреть на себя. — А ты планируешь быть нежным со мной? — спрашивает он. В глазах напротив — сплошная тьма и дикий, почти пугающий голод. Чонгук уверен: Тэхен держится из последних сил, так же как он сам. Тот коротко целует его, оттягивая нижнюю губу зубами, и, отпустив, выдыхает: — Нет. Чонгук кусает его в ответ. — Это хорошо, — и сообщает доверительно: — Хочу сорвать голос под тобой. Он ждет очередной похабный комментарий, но Тэхен смотрит серьезно, и Чонгук понимает: шутки кончились. — Будет больно. — Плевать, — бросает он. И ахает от неожиданности, когда Тэхен подхватывает его под бедра, приподнимая над полом, и грубо впечатывает спиной в окно. От невероятной догадки дыхание перехватывает. Он и впрямь собирается… черт побери, да, собирается. — Хочу видеть твои прекрасные глаза, — говорит Тэхен, а после просто насаживает его на член. Чонгук по инерции съезжает вниз до пошлого шлепка и, запрокинув голову, хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Тэхен большой, горячий, и он чертовски глубоко — Чонгук никогда не ощущал себя таким заполненным. Его невыносимо распирает изнутри, но привыкнуть ему не дают — Тэхен сразу берет быстрый темп, и ему остается лишь цепляться за широкие плечи и беспомощно стонать. Тупая боль от проникновения мешается с нарастающим удовольствием от наполненности, а когда член проезжается по простате, Чонгук полностью теряется в этом остром наслаждении. Тэхен вбивается в него совершенно безжалостно; ему жарко, дыхания не хватает катастрофически, спину саднит, а пальцы то и дело соскальзывают с взмокшей кожи. — Смотри на меня, Гук-и. Чонгук переводит взгляд на тэхеново лицо и тут же проваливается в темную бездну его глаз. Сильнее обхватывает ногами, прижимая к себе ближе, и тянется к губам. Они целуются, как сумасшедшие, неряшливо и болезненно, то и дело сталкиваясь зубами. Разбитая губа Тэхена снова кровоточит, и Чонгуку нравится чувствовать ржавый солоноватый вкус, пока он по-хозяйски вылизывает его рот. — Ты доверяешь мне? — спрашивает Тэхен, толкаясь резко и особенно глубоко. Вскрикнув, Чонгук обводит его распухшие губы кончиками пальцев, любуясь своей работой, и коротко кивает. — Сейчас — да. На тэхеновом лице мелькает выражение, которое Чонгук не может — не хочет — прочесть и тут же исчезает, сменяясь чем-то хищным. Почти опасным. — Хорошо, — тот слизывает пот с верхней губы, тяжелое дыхание влажной пленкой оседает на чонгуковой скуле, — этого достаточно. Тэхен отстраняется и останавливается, вырывая из груди протестующий стон, и, сменив хват, широко разводит чонгуковы бедра, раскрывая их еще сильнее. Чонгук ахает, лишенный одной из главных опор — в такой позе Тэхен точно не сможет удерживать его долго — но прежде, чем он успевает испугаться, что его сейчас уронят, лодыжки и талию обвивает нечто прохладное, покалывающее кожу духовной энергией. Демонической духовной энергией. Он бросает взгляд вниз. Охуенно. Его держат чертовы щупальца, как в каком-нибудь гребанном хентае. По всем правилам демоническая энергия, что по природе своей конфликтует с энергией магов, должна мгновенно ошпарить его, но этого не происходит ни сразу, ни спустя даже пару минут. — Ты сумасшедший, — выдыхает Чонгук на грани с восхищением. Тэхен вдруг улыбается, ярко и задорно, как мальчишка. — Разве так не удобнее? Чонгук прислушивается к себе: ощущения необычные, будто он парит в воздухе, но на удивление ему и правда вполне комфортно. Мысль о том, что сейчас он полностью в тэхеновой власти, максимально раскрытый, словно выставленный напоказ, заставляет буквально изнывать. — Что дальше, выебешь меня тентаклями? — Мне нравится эта идея, — мурлычет Тэхен, подаваясь ближе и касаясь губами чувствительного уха. — Ты будешь выглядеть так охуенно, Гук-и. Распятый большими толстыми щупальцами, заткнутый с обеих сторон. Дрожащий, мокрый, совершенно беспомощный, — вкрадчиво шепчет он. — Ты бы хотел этого? Фантазия совершенно чудовищная, но отчего-то возбуждает, заставляя нетерпеливо повести бедрами. Чонгук скользит вверх-вниз по стволу, насаживаясь самостоятельно, и требовательно сжимается, вырывая из Тэхена низкий, утробный стон. — Хочу, чтобы ты перестал болтать. — Как скажешь, любовь моя. Тот прижимается на мгновенье к его губам, а после срывается на по-настоящему бешеный темп, и начинается настоящее безумие. Чонгук забывает, где он и как его зовут, забывает все, кроме Тэхена, чье имя выстанывает на повторе, содрогаясь от мощных толчков. Он кричит и, кажется, действительно срывает голос, когда Тэхен добавляет к своему члену палец, растягивая Чонгука до предела, и начинает рвано надрачивать, сомкнув пальцы в тугое кольцо. — Давай, Гук-и, — выдыхает он, — кончи для меня. Горячий шепот становится последней каплей: Чонгук выгибается, содрогаясь в оргазме. Волна удовольствия накрывает с головой, он царапает тэхеновы плечи, спину — все, куда может дотянуться, чтобы удержаться в сознании. Слепо ищет чужие губы и накрывает их раскрытым ртом, не сразу понимая, что Тэхен продолжает двигать ладонью, словно желая выдоить его досуха. — Тэхен, что ты… — Чонгук захлебывается словами, — это слишком… Его член все еще твердый, но чувствительный от сверхстимуляции; удовольствие граничит с болью — слишком острое, чтобы Чонгук мог его вынести. — Ты сможешь сделать это еще раз, — безжалостно произносит Тэхен. — Нет… нет, не смогу, — Чонгук качает головой. В уголках глаз невольно скапливаются слезы, тело мелко трясет, нервная система перегружена. Это слишком, слишком, слишком. Он чувствует себя воплощением беспорядка, ни на что не способным, кроме как продолжать бормотать и что-то бессвязно просить. Тэхен целует его в лоб, и от контраста с ритмично двигающимся внутри членом и почти жестокой рукой Чонгук позорно всхлипывает, совершенно потерянный в ощущениях. — Смотри на меня, когда я кончу в тебя, Гук-и, — горячая ладонь скользит по мокрой щеке. — Хочу сделать это вместе с тобой. И Чонгук смотрит — смотрит, не отрываясь, запоминая каждую деталь, словно видит в последний раз. Яркий румянец на щеках, влажные волосы, прилипшие ко лбу, жилку, пульсирующую на виске, юркий язык, то и дело обводящий пересыхающие губы, и глаза. Глубокие, темные, что даже сквозь дымку удовольствия сияют особым внутренним светом — всегда лишь для него одного. Тэхен находит чонгукову ладонь, переплетает их пальцы, крепко сжимает и, простонав его имя, изливается глубоко внутрь. Чонгук вздрагивает всем телом и срывается следом, чувствуя, как что-то глубоко за ребрами умирает и возрождается вновь. Последний оргазм вышибает из него все силы. Балансируя на границе сознания, он смутно улавливает, как Тэхен аккуратно выходит из его тела и относит в спальню, как обтирает чем-то прохладным и влажным, как прогибается под чужим весом матрац. «Пять минут, — думает он, — мне нужно всего пять минут». — Я побуду с тобой, — негромко говорит Тэхен, словно услышав чонгуковы мысли. Он поочередно целует каждое веко, а после накрывает донельзя уставшие глаза плотной тканью. Лимит доверия уже исчерпан, хочет сказать Чонгук, но вместо этого лишь устало сжимает его руку в своей и проваливается в темноту.

***

В реальность Чонгук выплывает спустя пару часов от неясной тревоги, но тут же успокаивается, ощутив свою ладонь в чужой, а рядом — теплое тело. Он приподнимает с глаз темную ткань и поворачивает голову влево. Тэхен мирно дремлет, прислонившись к его плечу, и только сейчас Чонгук замечает на красивом лице следы усталости, словно тот давно не позволял себе отдохнуть. «Чем же ты занимаешься, Тэхен? — думает он. — И какую роль отвел в этом мне?» Тэхен хмурит брови и, сжав чонгукову руку сильнее, открывает глаза. — Как ты себя чувствуешь? — негромко спрашивает он и, потянувшись вперед, касается губами чонгукова лба. — После того, как ты затрахал меня до потери сознания? — беззлобно хмыкает тот. — Так, словно из меня вынули все кости и превратили в желе. — Звучит как комплимент. Чонгук в ответ демонстративно закатывает глаза. Какое-то время они просто молча смотрят друг на друга — тишина между ними теплая, почти уютная. Чонгук хочет задержаться в этом хрупком моменте, где нет больше никого, кроме них и их любви. Где не нужно вспоминать о том, что в мире за стенами его квартиры они на разных сторонах. — Я думал, ты уйдешь, — хрипло говорит он. — Хотел быть рядом, когда ты проснешься, — отвечает Тэхен без намека на шутку. Поднеся их сплетенные руки к губам, он мягко целует каждую из чонгуковых костяшек. — Чтобы ты не думал, что я бросил тебя одного. Ты бросил меня одного на целых десять лет, хочет сказать тот. Мысль неприятно царапает по сердцу и кажется вдруг какой-то неправильной, но Чонгук отмахивается от этого ощущения. — Но ты все равно уйдешь, — констатирует он вслух. Тэхен не отвечает: они оба знают, что это так. В конце концов иногда одной любви бывает недостаточно. Возможно, это именно их случай. — Нам нужно поговорить, Тэхен, — произносит Чонгук. — Если эта ночь для тебя — не просто дань ностальгии, то нам нужно поговорить. К его удивлению, Тэхен согласно кивает. — Да, нам есть, что обсудить. Обещаю, что мы это сделаем. — Но? — Чонгук вздергивает бровь, предчувствуя подвох. И не ошибается. — Но сейчас у меня мало времени. Не смотри так, Гук-и, я не шучу. По-хорошему я вообще не должен был к тебе приходить. — И куда ты так спешишь? — хмыкает Чонгук. — Может быть, к своей жене? Тэхен смотрит на него, забавно округлив глаза, словно не верит в то, что только что услышал, а после растягивает губы в веселой ухмылке. — Поверить не могу… из всех вещей ты в первую очередь решил спросить об этом? Не про мои злодейские планы или что-то вроде этого, а про жену? Жену, Чонгук, ты серьезно? Чонгук вспыхивает до самых корней волос. — Отвечай на вопрос, — уязвленно огрызается он. — У меня нет никакой жены, если ты об этом, — со смехом отзывается Тэхен. — И никогда не было. Нет никого, кроме тебя. И после тебя. — Лжешь. — Тебе — никогда. Чонгук открывает рот, чтобы возразить, но понимает, что возражать нечем: Тэхен и правда еще ни разу ему не лгал. Юлил, недоговаривал, уходил без слов — да, но не лгал. — К тому же, зачем мне делать это сейчас? — продолжает тот. — Я имею в виду, мы в любом случае уже переспали. В этом есть зерно истины, со скрипом признает Чонгук, толкнув языком щеку. И все же… — У тебя есть дочери, — он пытается, видят боги, он пытается не звучать обвинительно, но, судя по выражению тэхенова лица, проваливается с треском. — А-а, мои милые малышки, — на губах Тэхена появляется нежная улыбка, но взгляд по-прежнему сквозит весельем. — И как они могли у тебя появиться, если ты ни с кем не спал? Их надуло ветром, или произошло непорочное, блин, зачатие?! — Ты их видел сегодня, верно? — спрашивает Тэхен вместо ответа. Чонгук угрюмо кивает. — И никакие мысли не появились? — Какие мысли должны были у меня появиться? Симпатичные девчонки, — отвечает он аккуратно, не понимая, к чему клонит Тэхен. — Чимин сказал, что младшая очень избалованная. — Что бы он понимал… — бормочет Тэхен. — Это просто переходный возраст. — Да-да… — Чонгук вспоминает девушек, которых видел у кинотеатра: красивые, хорошо одетые, европейской внешности (наверняка мать была какой-нибудь француженкой, Тэхену всегда нравился Париж). Миниатюрная Розалин в платье с рюшами, хорошенькая, словно куколка; высокая Ханна в джинсах и строгом жакете, выглядящая, как студентка престижного университета… Погодите-ка. Студентка? — Сколько им вообще лет? — Рози почти пятнадцать, Ханне вот-вот исполнится девятнадцать. Чонгук на мгновенье зависает; в мозгу усиленно начинают крутиться шестеренки. Тридцать два минус девятнадцать — это получается… тринадцать лет? Он моргает, раз, другой, переваривая информацию, а потом бьет Тэхена в плечо, чувствуя себя просто непроходимым идиотом. — Дошло, наконец? — Тэхен коротко хохочет. — Ты иногда бываешь таким дураком. — Ты мог сказать сразу! Он невинно распахивает глаза: — Но ты так мило ревновал меня к несуществующей жене. Чонгука заключают в крепкие объятия, и он прячет пылающее от стыда лицо у него на плече. — Как ты… как они у тебя появились? — Ну… полагаю, я их украл. — Чего? — Чонгук поднимает голову, ища во взгляде Тэхена намек на очередную шутку. — Ты, мать твою, серьезно. Ким Тэхен, ты украл чьих-то детей? Тэхен улыбается. — Можно и так сказать. Впрочем, они говорят, что я их спас, но «украл» мне нравится больше. Но ты должен помнить об этом. Чонгук смотрит вопросительно, не понимая, о чем он. Тэхен на мгновение отводит взгляд, словно не желая говорить, и сильнее сжимает Чонгука в объятиях. Тот обнимает в ответ, устраивая ладони на его спине. — Когда я ушел… — наконец, начинает он, — перед тем, как я окончательно решился, я был на миссии. Это с самого начала был странный вызов, в Бюро поступило сообщение, что кучка энтузиастов создала какую-то группу по уничтожению злых духов, и меня отправили проверить, потому что в месте их сборищ зарегистрировали сильные выплески духовной силы. Я думал, очередные придурки играют в охотников за привидениями и напоролись на реальную тварь, но все оказалось хуже. Гораздо хуже, — он сглатывает и некоторое время молчит, прежде чем продолжить. — Они действительно уничтожали. Но не демонических духов, а детей. Детей-магов. Чонгук, то, что я увидел там… я никогда не забуду этого. Чонгук издает пораженный звук. Этого не было в официальных отчетах. — Что ты увидел, Тэхен-и? — с замиранием сердца спрашивает он. — Клетки, всякие… приспособления. Те люди не просто убивали их, якобы изгоняя зло — они пытали их, Чонгук, пытали маленьких детей! Я до сих пор не понимаю, как… — он трясет головой. — Помню, как вошел туда, и меня так радушно встретили. Говорят, хорошо, что вы приехали, сейчас покажем вам изгнание духов. Повели меня на пустырь за домом, оттуда сильно тянуло гарью и чем-то мерзким, я сперва даже не понял ничего, а потом… Чонгук с силой жмурит глаза, внутренне обмирая от ужаса. — Они их сжигали, — тихо произносит он. — Да. Когда я пришел, огонь уже вовсю горел, и… там был мальчик. Помню, как стоял и смотрел, не мог двинуться с места, как будто кто-то приколотил меня к земле, и в голове такая глупая мысль: почему он не кричит? Это же больно, почему он не кричит? — Он был уже мертв, Тэхен, — выдыхает Чонгук с сожалением, — ты бы не смог ему помочь. — Я понял это уже потом, а тогда… — он снова ненадолго замолкает. — Тогда внутри меня что-то щелкнуло, и думаю, это изменило меня навсегда. — И ты убил их. — Я убил их, — подтверждает Тэхен. — И я не жалею об этом. Только о том, что пришел слишком поздно. Долгое время они молчат, грея друг друга в объятиях. Чонгук вплетает пальцы в темные тэхеновы волосы, мягко массирует затылок. Когда он спрашивал о дочерях, то ожидал услышать что угодно, только не это. Трагедия, свидетелем которой стал Тэхен, слишком чудовищна, чтобы можно было ее сразу переварить, и он не хочет мучить его новыми расспросами, чувствуя, что произошедшее по-прежнему его гнетет. Возможно, когда-нибудь… Отчего-то Чонгуку все больше кажется, что это «когда-нибудь» для них настанет. — Значит, твои девочки были в числе тех детей, — произносит он наконец. Тэхен согласно мычит; он понемногу расслабляется под уверенными ладонями, и Чонгук с облегчением выдыхает. — Они выросли очень красивыми и выглядели счастливыми вчера. Они сильно пострадали, и все же им повезло, что их нашел именно ты. Тэхен слегка отстраняется; его глаза сухие, но покрасневшие, и они вновь сияют, заставляя Чонгука задыхаться от чувств. Он не может сказать Тэхену, что тот поступил правильно, и никогда не сможет. Но он ни за что не отвернется от него. Пожалуй, попросту на это не способен. — Сколько времени у тебя еще есть? — спрашивает он. — Боюсь, что немного. — Тогда обнимай меня, пока я не усну. Чонгук ворочается в его руках, устраиваясь поудобнее. Усталость все же берет свое, веки наливаются свинцом. — Все, что захочешь, — Тэхен касается губами его волос. — Обещай, что мы поговорим, — бормочет он. — И… больше никогда не уходи от меня, — заканчивает совсем тихо. И слышит в ответ негромкое: — Никогда.