Стокгольмский синдром.

На стенах этого огромного помещения были выцарапаны разные надписи. Всё вокруг было укрыто коричневыми пятнами застывшей, въевшейся в древесину крови. Смрад стоял адский — воняло сгнившими трупами, ржавчиной, порохом и свежей кровью, скорее всего той самой, что недавно вытекла из шеи девушки, чья голова выкатилась из амбара. Трое мужчин сморщились от этого мерзкого запаха. Журналист шагнул внутрь первым, перешагивая через осколки стекла и комки слипшейся соломы. Где-то в углу, в полумраке, лежали трупы животных — в основном крупный зверь вроде лосей и кабанов. Возле туш валялась ржавая пила, на зубцах которой ещё темнели куски засохшей плоти. Из всего этого ада выделялся лишь небольшой участок — комната без двери и без одной стены. Вместо неё торчали обломки досок, аккуратно сложенные в кучку сбоку, будто кто-то старательно расчистил проход. — Любимый уголок? — тихо сказал Егор с лёгкой улыбкой, разглядывая этот странный «оазис» среди хаоса. Витя заглянул внутрь. На обшарпанной тумбочке стояла лампа, которая, к удивлению, оказалась рабочей — тусклый жёлтый свет оживил пыль и паутину в углу. Пока Линч открывал дверцы шкафчиков и внимательно изучал содержимое на полках, Витя выломал замок у белой тумбочки. Дерево треснуло, и изнутри выглянула стопка бумаг с детскими рисунками. — Эй, журналист, тут в ящике детские рисунки. Тебе оно надо? — пробормотал Витёк, бросив быстрый взгляд на вход, будто боялся, что кто-то подслушивает. Егор лишь молча подошёл, коротко бросив: — Посмотрим. Он начал перебирать рисунки, сдвигая их в сторону, пока под ладонью не нащупал что-то более твёрдое. Это оказался документ в прозрачном файле — всего один лист, Линч без лишних раздумий раскрыл его и начал читать. «Наблюдение №59. Дата: 28.04. В ходе ночного дежурства на камерах было зафиксировано, как пациент лежит без движения 4 часа, но на скорости ×8 видно, что его мышцы медленно сокращаются, будто он дышит всем телом сразу. Камеру в палате отключили через 15 минут после просмотра записи.» — Тут не только детские рисунки… — чуть с замешательством сказал Линч. Он продолжал просматривать каждый уголок, каждую деталь на рисунках, любые бумаги, чтобы найти ещё больше записей. Вскоре он наткнулся и на вторую запись. «Наблюдение №42. Дата: 15.04. Неожиданная вспышка агрессии: пациент рванулся вперёд, порвав один из удерживающих ремней. Ремень был рассчитан на нагрузку в 850 кг. Лицо пациента в момент рывка выражало не ярость, а скорее интерес.» Сева стоял на улице, дыша свежим воздухом. Спустя пять минут отдыха он услышал скрежет металла и забежал внутрь амбара. — Мужики, там эта тварь вернулась! — прокричал лысый. После чего журналист забрал две записи с собой, а тройка поспешно выбежала из ангара, стараясь параллельно скрыть улики своего нахождения внутри. Направляясь к выходу из поля, Линч обдумывал найденные записи: предполагалось, что речь в них шла как раз о существе, издающем металлический звук, который вселял ужас во всех, кто его слышал хоть раз. Мужчины добрались до хаты Севы — она была самой далёкой от поля — без происшествий. Линч понимал, что если такая тварь спокойно бродит по всему полю и в лесу, она может прийти и к нему, ведь его дом был самым близким к полю. Сева любезно впустил гостей в своё скромное жилище: спальня, кухня, гостиная, ванная — всё, как у обычных людей. Витя выдохнул и уселся на диван, который давно уже стал родным, несмотря на проваливающуюся обивку. — Так… что нам теперь известно? — спросил Витя, почесав ухо. К слову, вся тройка всё ещё была в шоке от увиденного, но у всех на лицах просматривалась какая-то авантюрная улыбка. Давно они не испытывали ничего столь захватывающего и пугающего одновременно. — Нам известно, что мы проиграли спор Егору, — ответил Сева. Егор лишь посмеялся, провёл ладонями по лицу и рухнул лицом на стол. — Мы нашли так мало информации, только эти блядские документы, которые, скорее всего, посвящены этому огромному чучелу… — разочарованно выдохнул Линч, положив два документа на стол. — Слишком мало… — продолжал бубнить он, почти себе под нос. Мужики просто пожали плечами. — Бля, короче, я спать пошёл, чувствую, мне приснятся самые эпичные сны, которые я вообще когда-либо видел, — протянул Сева и удалился в свою комнату. Витя остался сидеть с Егором, наблюдая за ним. Журналист открыл свой дневник и начал записывать важные моменты из сегодняшней вылазки, выделять странные детали из диалогов, которые он записал после посещения Ивана. Он зарисовывал силуэт огромного чучела, бродящего по полю, и вкладывал в дневник документы. ——— ФЛЕШБЕК — Папуля, смотри, я нас нарисовал! — восторженно кричал мальчик, когда снова увидел, как родители ссорятся. Он понимал, что пока что только он мог остановить их перепалки. Любящий отец прекратил грубый диалог с женой и перевёл взгляд на сына. Мужчина присел на корточки, чтобы смотреть сыну в глаза. Женщина лишь цокнула. — Сыночек… что случилось, милый? — ласково переспросил отец. Дитятко хихикнул и показал лист бумаги: на нём были изображены он сам, отец и мать. Папа и сын были красиво разрисованы яркими, живыми красками, а мама — серой и мрачной, вокруг неё тянулись серые разводы, которые, судя по всему, были дымом от сигареты в её руке. — Ты такой молодец! Настоящий талант, мой сынок — самый прелестный ребёнок в мире, правда? — с улыбкой произнёс мужчина, поглаживая сына по голове. Мальчик кивнул и весело засмеялся, затем погладил папу по голове и поцеловал в щёку. — Папа тоже молодец! — похвалил он, после чего убежал на кухню продолжать рисовать. Мальчик улыбался и сидел на старом деревянном полу кухни, колени прижаты к груди, карандаши разбросаны вокруг него. Вечернее солнце пробивалось сквозь жалюзи и рисовало полосы на его руках. В воздухе стоял запах табака и горелой еды, остатки ссоры родителей всё ещё висели, как густое облако. Мать молчала, но её взгляд с холодной жесткостью пронзал комнату, а отец, склонившись над столом, бессильно теребил салфетку. *** не знал, кому крикнуть или кого обнять, поэтому взял лист бумаги и начал рисовать. Линии вырывались из-под карандаша с непривычной силой — резкие, острые, почти режущие. Каждый цвет, который он выбирал, был не просто оттенком: красный был гневом, синий — одиночеством, серый — безысходностью. Он старался, чтобы рисунок выглядел красиво, но внутри него бушевало что-то необъяснимое. Маленькие символы, которые взрослые не замечали — завитки, спирали, странные глаза, — они словно шептали ***: «Мы видим то, что бушует внутри тебя». «Почему мама всегда злится?» — подумал он, наблюдая, как её плечи дергаются от подавленной ярости. «Почему папа не может сказать ничего, кроме «успокойся»?» *** закрывал глаза, представляя, что он герой, который может остановить этот хаос. Он пытался накрыть себя руками, словно щитом, но понимал: щит слабый, а мир — слишком большой. Он слышал, как мама хмуро села на диван и вздохнула, а отец поднял голову и посмотрел на него через плечо. — Не рисуй так , сыночек, — сказал он тихо, но с тревогой в голосе. *** молчал. Он знал, что слова отца почти ничего не меняют, но хоть что-то — хоть этот взгляд — казалось знаком понимания. Маленькая рука сама тянулась к новому карандашу, к цвету, который казался ему самым тёплым. Он начал рисовать солнце, но оно выглядело странно — лучи превращались в тонкие линии, которые обвивали всё вокруг. Это было его понимание мира: красота и опасность, свет и тьма, все смешано. И где-то внутри него, как тихий шёпот, зарождалось странное чувство силы — странной способности наблюдать и запоминать то, что никто другой не видит. Он тихо повторял про себя рифму, которую сам придумал: «Сквозь тьму я вижу свет, хотя боюсь совсем и всех». Слова казались ему странными, почти взрослыми, и в них звучала надежда, которую никто не мог отнять. Иногда *** слушал, как ветер треплет занавески, и представлял, что это зовет его куда-то дальше, за пределы кухни, за пределы ссор и криков. Но реальность возвращала его: мать шуршала чем-то в сумке, отец молчал, а карандаши оставались в руках. *** понимал, что его мир маленький и шумный, и никто не сможет его полностью понять. И всё же он продолжал рисовать, продолжал искать цвета, линии и формы, которые могли бы рассказать обо всём, что он чувствует. Внутри него рождалось ощущение, что эти рисунки — это все что останется после его короткой жизни. И где-то там, под слоями страха и одиночества, тихо появлялось желание, что бы однажды эти линии могли стать чем-то большим, чем просто рисунки — чем-то, что выведет его из этого хаоса. *** посмотрел на свои работы, на линии, цвета, завитки и глаза. Он знал, что взрослые видят лишь хаос, а он — историю, которую никому не дано понять. И впервые он почувствовал странное спокойствие: даже если мир будет шумным, а родители — холодными, внутри него есть место, где можно быть самим собой... ——— Витя всё так же внимательно наблюдал за тем, как журналист яростно чертит заметки в дневнике, то резко давя ручкой на бумагу, то задумчиво вертя её в пальцах, уставившись куда-то в сторону. — Слушай, Егор, — наконец нарушил молчание мужик, — вот ты сказал, что эти записи про чудовище. Что ты имеешь в виду? Линч медленно поднял глаза, в голосе слышался холод: — Я имею в виду, что это… скорее всего, был человек. Когда-то. И стал таким не по своей воле. — Он придвинул документы ближе к Вите и постучал пальцем по строчке. — Да брось… — Витя нахмурился, — сам посуди, это же бред какой-то. — Бред? — сдержанно усмехнулся Егор. — А что тогда? Смотри сам: «порвав один из удерживающих ремней. Ремень был рассчитан на нагрузку в 850 кг». Ты серьёзно думаешь, что обычный человек может такое сделать? Витя молча уставился в бумаги, будто надеялся найти в них что-то другое, но ничего, кроме сухих фактов, не было. — Что если этот монстр, — Линч наклонился ближе, глаза блестели, — был уже на стадии превращения? Что если его держали здесь, испытывали, ломали, меняли, пока он не стал этим? — Да с чего бы вообще думать такое? — с недоумением возразил Витя. — Может, это вообще не про него, может, вообще не связано. — Блять, — выдохнул Егор раздражённо, откинувшись на стул. — С чего бы тогда этим документам лежать в ангаре, а не там, где им место? Почему именно тут? Повисла пауза. Только дождь барабанил по крыше. — Ну… если логично подумать, — осторожно проговорил Витя, вставая из-за стола и пройдясь по комнате, — то да, это странно. Их тут быть не должно. — Именно, — резко сказал Егор, сжав виски. — Записи идут вразнобой, всё рвано… Ангар, скрежет металла… Как он вообще двигается? — он вдруг начал говорить сбивчиво, почти жалобно, и ударил ладонью по столу. — Нихуя не ясно! — Ты чего так завёлся? — нахмурился Витя. — Смотри, ты сейчас сам себя накручиваешь. — Я накручиваю? — Егор зло рассмеялся. — Да я тут пытаюсь хоть какую-то картину собрать, а вместо этого — только вопросы! — А может, оно и к лучшему? — осторожно произнёс Витя. — Может, не стоит в это лезть глубже? Линч резко вскинул голову: — Ты серьёзно? У вас под окнами бродит железное чудище, а ты говоришь — не лезть? — А что я могу? — Витя развёл руками. — У меня ни оружия, ни знаний. Да и кто вообще нас поверит? Пойдём к Игорю с этим, думаешь, он слушать станет? — А если мы ничего не сделаем, — холодно ответил Линч, — завтра вместо оленя кто-то из вас окажется утащенным. Витя хотел что-то сказать, но вдруг по стеклу что-то тихо стукнуло. Мужик замер. Оба повернули головы к окну. Сначала в темноте показалась мордочка оленя, робко глядевшего внутрь. — Господи, — прошептал Витя, — это ж просто олень… Но не успел он договорить, как раздался резкий хлопок. Животное дёрнулось, рухнуло прямо перед окном. Через мгновение его с жутким рывком утянуло в сторону леса. И тогда воздух прорезал знакомый, холодящий душу скрежет металла. В комнате повисла тишина. Егор смотрел на происходящее в ступоре, потом перевёл взгляд на Витю. Тот обернулся, лицо у него побледнело до синевы. В его глазах ясно читалось: «Ну ты видел? Видел?!» — Какого хера? — тихо спросил Линч. Витя с трудом сглотнул, его руки дрожали. Он заговорил сиплым голосом: — До меня только одно дошло… Эта тварь ходит не только по полю, Егор. Она уже у наших домов. Комната всё ещё звенела от тишины. Скрежет стих, но ощущение, будто он до сих пор вибрирует в костях, не отпускало. Егор закурил — зажигалка щёлкнула громко, как выстрел. — Ты понимаешь, Витя, — сказал он, выпустив дым, — я только что сказал «олень», и его реально утащили. Ебать, я колдун, выходит. Он усмехнулся криво, но в смехе не было радости. Витя мотнул головой, словно пытаясь отогнать услышанное. — Не смешно, Егор, — пробурчал он, — вообще не смешно. — Да я и не смеюсь, — серьёзно ответил Линч. — Просто… иногда совпадения слишком уж в морду лезут. Он снова посмотрел на окно. На стекле остались тёмные полосы — кровь и грязь, размазанные тёплым телом оленя в тот миг, когда его рванули в сторону. — И что нам теперь? — хрипло спросил Витя. Линч потёр виски, задумчиво: — Теперь нам нужно дождаться момента, когда эта тварь сама себя выдаст. А пока… пишем, смотрим, фиксируем. Витя хотел возразить, но тут сверху скрипнула лестница. Послышалось тяжёлое сопение и невнятное ворчание. Сева. — Он же дрыхнуть пошёл… — шёпотом сказал Витя, глянув наверх. — Похоже, проснулся, — так же тихо ответил Линч. Доски снова протяжно застонали, и через минуту по лестнице медленно спустился Сева — помятый, с опухшими глазами, в майке, зачесавшись и ругаясь сквозь зубы: — Бля… чё орёте тут, а? Я спать лёг, а вы грохочете, будто свиней режете. Он протёр глаза и только тогда заметил, что оба стоят у окна, бледные. — Вы чё, на призраков таращитесь? Витя не сразу нашёлся, губы у него дрожали. — Сев, тут… олень был. Его прям на наших глазах… — он сделал резкий жест рукой в сторону леса. — Утащило. — Чё, нахуй? — Сева остановился, заморгал. Линч хрипло рассмеялся и кинул в пепельницу окурок: — Вот так и сказали. Был олень. Теперь нет оленя. Всё просто. — Да вы ебанулись оба, — пробурчал Сева, но голос его всё равно дрогнул. Он глянул на окно, и его лицо стало каменным. — Подождите… это… кровь? Егор и Витя переглянулись. Сева подошёл ближе, провёл пальцем по стеклу и поднял руку — палец был красный. Сквозь трещены в тонком стекле, кровь протиснулась внутрь. — Это… — он сглотнул, — это пиздец. — Добро пожаловать в наш клуб, — сухо сказал Линч. — Тебя только что приняли без собеседования. Сева сжал кулак, вытирая кровь о штаны, и сел на стул, словно ноги перестали держать. — Слушай, Егор, — заговорил он, стараясь звучать ровно, — а если оно вернётся? — Вернётся, — уверенно сказал Линч. — В этом-то и проблема. В комнате снова стало тихо. Только дыхание троих, да потрескивание сигареты в пальцах Линча. Он смотрел на потолок, будто пытался там сложить картину происходящего, но вместо этого видел лишь пустоту. — Значит так, — наконец произнёс он, облокотившись на стол, — мы не можем больше сидеть сложа руки. Документы не случайно лежали в ангаре. Олень не случайно оказался прямо под окнами. Эта тварь будто водит нас за нос. Витя нервно усмехнулся: — Ну да, ты думаешь, она специально нам шоу устроила? Чтобы мы охуели посильнее? — А почему нет? — хладнокровно отрезал Линч. — Если у неё есть остатки человеческого сознания… или памяти. Она может играть. Сева резко поднял глаза, уставившись на Егора: — Ты хочешь сказать… что это кто-то из нас? Ну, я имею в виду… из людей? — Я уже говорил, — спокойно сказал Егор, — это было человеком. И, скорее всего, не по своей воле стало чудовищем. Вопрос только — как, кто это сделал и зачем. Повисла пауза. Витя тихо выругался, прошёлся по комнате и снова посмотрел в окно, будто надеялся, что там всё окажется лишь плодом воображения. Но окно оставалось измазанным кровью. — Ладно, — буркнул он, — и что тогда делать? Линч щёлкнул ручкой, разложил перед собой документы и начал говорить размеренно, будто составлял план прямо на глазах у них: — Завтра с утра проверим больницу. Мне нужно проведать Ивана и уточнить кое-что. Возможно, он видел больше, чем сказал. Или… помнит больше. Сева кивнул, но тут же спросил: — А если его вообще не станет? Ну, типа, если тварь туда наведается? — Тем более надо проверить, — спокойно отрезал Егор. — Потом — идём к Игорю. — К этому чёртову главе? — поморщился Витя. — Да он же только и делает, что сидит в своём доме, жрёт и думает, что тут царь. — Тем более, — жёстко сказал Линч. — У него есть связи, документы, архивы, может быть даже какие-то старые записи или отчёты. Если в этой деревне что-то скрывают — он в курсе. Сева нахмурился, потерев щёку: — Значит, завтра мы весь день носимся по этим людям? — Да, — подтвердил Линч. — И чем быстрее, тем лучше. Трое замолчали. За окном повисла густая ночь. Лес тянул на себя взгляд, будто звал, манил. Витя поёжился и закурил, затягиваясь слишком резко. И вдруг… скрежет. Тот самый. Сначала тихий, как будто по металлу провели гвоздём. Потом громче. Потом — совсем рядом. Сева резко вскочил, схватился за стул: — Слышите?! Сука, оно здесь! Егор не шелохнулся. Он лишь смотрел в тёмное окно. Его лицо оставалось холодным, но пальцы на ручке дневника напряглись так, что костяшки побелели. И в этот момент снаружи, прямо у того самого окна, раздалось протяжное дыхание. Тяжёлое, сиплое. Такое, будто чудовище стояло вплотную и слушало их разговор. Линч поднял палец, показывая остальным молчать. Витя побледнел. Сева застыл, глядя на дверь, будто она вот-вот вылетит с петель. Тишина. Несколько секунд — и снова скрежет. На этот раз будто когти прошлись по самой двери. Егор медленно выдохнул и хрипло сказал: — План на завтра в силе. Если доживём до утра. После чего улыбнулся и посмотрел на мужиков. Те лишь с ужасом посмотрели на него, казалось, капли пота стекали по их лицу.