карточный дом

— Я отвезу его домой. Позвони, если будут новости. С этими словами Арс передаёт Стасу стаканчик с кофе и принимается легонько тормошить спящего на коридорной больничной кушетке Антона. Тот резко поднимает голову, протирая заспанные глаза, и непонимающе смотрит на Арса. — Что случилось? — Вставай, нам пора ехать. — Я останусь тут, — твёрдо отвечает Шаст. Под глазами его пролегли тени, веки припухли, голос звучал совершенно безжизненно, а потерявшее цвет лицо карикатурно сливалось со старой серой краской больничных стен. — Антон, Стас останется тут, если будет новая информация — он позвонит, — будто ребёнку объясняет Попов, положив руку Антону на плечо. — Ты вымотан, тебе нужно поспать. Антон хотел было сопротивляться, но сил действительно после ночи не осталось, а часовой сон на кушетке в коридоре лишь добавил боли в спине и затёкшей шее. К Позову пустили только его и лишь на пару минут для разговора с врачом. Толпиться в палате больше никому не позволили. Дима был подключён к аппарату искусственного дыхания, полдюжины трубок опутывали его тело, а в каждой из рук торчали катетеры. Отключившись на полу офиса, он больше не приходил в себя. Бригаде скорой удалось стабилизировать его лишь на подъезде к больнице, где его моментально перевезли в операционную. Обширное внутреннее кровотечение, отказ печени, а спустя пару часов прозвучавший набатом вердикт — отравление рицином. — Он ведь скоро придет в себя? — с надеждой заглядывая врачу в глаза, спрашивал Антон. — Я не хочу давать никаких прогнозов, — качает головой доктор, накидывая халат поверх рабочей пижамы, — но кто бы ни пытался его отравить, метил на летальный исход — уровень токсинов в крови зашкаливал. Сейчас он в коме, состояние тяжелое, но стабильное. Как минимум нужна будет частичная пересадка печени, а результаты исследований будут через пару дней. — Есть шансы, что он вообще в себя придет? — Шаст словно слушал свой голос из-за стекла, не узнавая собственные интонации, уплывая сознанием куда-то далеко. — Шанс есть всегда. Но хочу вас предупредить, — доктор делает паузу, вздыхая тяжело, покусывая изнутри щеку, — в данном случае шанс очень невелик. Слишком сильное поражение органов, обширное кровотечение… Дальше Антон не слушал. Шеминову пришлось выводить его из палаты вместе с врачом, когда он услышал протяжный клокочущий стон Шаста, не желающего верить в происходящее. Пришлось вызывать дежурную медсестру и вкалывать ему дозу успокоительного, ибо он рисковал грохнуться в обморок и оказаться соседом Позова по палате. Сменив пост на больничной кушетке, Шеминов пообещал писать «если вдруг что» и тихо шепнул Арсу перед тем, как тот удалился вместе с Антоном в направлении выхода: — Присмотри за ним. Он не справляется. Арсений на это лишь кивает, обещая, что позаботиться о нем. Шаст не помнит, как они доезжают до его дома. Квартира встретила их ледяным сквозняком из открытых окон и пыльным полумраком. Антон, не разуваясь, тенью прошел в ванную комнату, бросив Арсу, что хочет принять душ. Заперся изнутри и сполз спиной по дверному косяку на пол, обхватив голову руками. Он не чувствовал, как ему казалось, ничего. Звенящая пустота, заполнившая сознание, по-настоящему пугала. Он знал, что Позову не выбраться. И не потому, что не верил в то, что шанс все-таки есть, и врачи смогут помочь ему, нет. Это знание было эфемерным, неосязаемым, но стойко выбитым на подкорке, не поддающимся никаким аргументам. Равнодушное осознание того, что его лучший друг, близкий человек, с которым он не расставался многие годы, его наставник и советчик, скорее всего больше никогда не вздохнет самостоятельно, а напуганный взгляд Антона и уродливый серый диван офиса станут последними, что он увидел в своей жизни. Ему до боли хотелось кричать. Хотелось выть, бить кулаками в стену, бежать на улицу, а оттуда — обратно, в больницу, хотелось орать не своим голосом, требуя справедливости у вселенной, бога, да кого угодно, кто готов был внимать его мольбе. Но пустота тонкой струйкой дыма опутывала каждую клетку тела, парализовав его, сковывала мышцы, не давая сдвинуться с места. В таком состоянии приходится заставлять себя делать вздох, ибо тело его под гнетом стресса отказывалось выполнять даже базовые функции. Он забыл на минуту, что это вообще такое — дышать. Почему каждый глоток воздуха приходится проталкивать в легкие с таким трудом? Был ли вообще в его жизни хоть раз, когда он дышал размеренно и спокойно, не прикладывая к этому усилий? Резкими всполохами сознание подбрасывает картины вчерашнего дня: посеревшую кожу лица Димы, темные капли крови на его губах, паника и мольба о помощи в его взгляде в момент, когда тот осознал, что происходит. Антон крепче зажмуривает глаза в надежде, что образы покинут его голову и останется лишь чернота. И чернота приходит. Просачивается под кожу, опутывает мышцы, заставляя все тело мелко дрожать. Застилает разум, покрывает спину и лицо липкой испариной, и на смену сосущей пустоте вместе с огромным черным «ничто» приходит ярость. Она зарождается маленькой искрой внутри, когда ничего больше не остается, кроме как впустить ее, дать заполнить собой голову, сдаться. Распаляясь с каждой секундой, огнем охватывает все тело, ищет выход хоть в чем-то и находит его. Это твоя вина. Ты не спас, не остановил, не был там, чтобы предотвратить. Гадким шепотом, с мерзкой издевкой, в самую болезненную точку. «Я бы не смог ничего сделать! Я не подозревал, что все так обернется!» Перед кем он оправдывался? Антон не знал. Но клокочущая ярость уже охватила сознание, плескалась ядовитым месивом где-то в горле, комом перекрывая дыхательные пути. Ты мог бы помочь. Ты Арса — оставил, теперь Диму — тоже оставил. Это все твоя вина. Чья же еще, верно? Не унимается, бормочет, ковыряет когтистым пальцем, оставляя на сердце кровоточащие порезы. А потом и других оставишь. Сколько еще из-за тебя пострадают? Давно, кстати, Ире не звонил? А матери? Антон не слышит собственного крика. Резко поднявшись с пола, он в два шага оказывается у раковины с зеркалом. Видит свое отражение. Смотрит себе в покрасневшие глаза. Не узнает себя. Вместо собственного лица видит лишь огненную волну боли, а за спиной – когтистую лапу, которая жестоко ковыряла шею, пытаясь добраться до сонной артерии. Оставил. Не спас. Замер и стоял, как истукан. Скоро спасать будет некого. Зайдясь в очередном крике, в попытке заглушить скрипучий голос, он сжимает пальцы на краю раковины, а в следующую секунду сжатая в кулак рука с размаху летит вперед. Зеркало дает глубокую трещину, но не разбивается, лишь пара мелких осколков впиваются в кожу. Антон заносит руку снова и снова бьет, сильнее, замечая краем глаза перекошенное в диком вое собственное лицо в отражении, чувствуя, как горячая волна боли проносится от разодранной руки по всему телу и покидает его. Зеркало слетает с креплений на стене и с грохочущим звоном разлетается наконец десятком крупных осколков. Дверь позади него распахивается с оглушительным треском. Попов, услышав крик, колотил в нее последнюю минуту, но Антон не слышал его. Поняв, что тот может натворить бед, Арс с разбегу сносит дверь плечом и замирает. Раковина и пол под ней усыпаны стеклом, и тень Антона, бледного как смерть, здоровой рукой раздирала себе шею, пытаясь новой болью заглушить предыдущую. — Я не спас, — тихо произносит Антон, захлебываясь в слезах и мелко дрожа, все еще глядя прямо перед собой, не замечая отсутствия отражения. — Я не… Ярость, пеленой накрывшая сознание за секунду, так же быстро улетучивается, и на ее место снова возвращается такая родная уже пустота. Ноги его подкашиваются, и Арсений ловит парня уже у самого пола, не давая ему приложиться затылком о край ванной. — Антон, ты слышишь меня? — Я должен был сделать хоть что-то. — Антон, — голос Арсения разрезает пустоту. — Посмотри на меня. Шаст с трудом открывает глаза, не пытаясь даже сфокусировать взгляд на источнике голоса, смотрит сквозь него, и на щеках его мокрые дорожки слез. — Ты ни в чем не виноват. Слышишь? Это не твоя вина. Чья угодно, но точно не твоя. Антон смотрит невидящим взглядом куда-то за Арса, и Попов на секунду тушуется: в глазах парня, отражаясь от влажных следов на ресницах, бликами гулял огонь. Ураган, снесший все на своем пути, оставляет сознание кристально чистым. Антон не чувствует боли в руке, не замечает пульсирующей саднящей раны на шее, собственноручно разодранной. Физическое перестает существовать и остается лишь абсолютное ничто, к которому, однако, примешивается что-то еще. Навязчивая мысль, уцепиться за которую нет никакой возможности, но которая заставляет снова глубоко и ровно дышать. Мысль, впущенная в пустоту сознания с легкостью, не встретившая препятствий, облеченная в пугающе просто сказанные слова. — Я убью его. Арс нервно выдыхает, прикладывает ладонь к его лбу, пристально вглядываясь в его лицо. — Я найду его и убью, — тихо повторяет Антон и впервые смотрит Арсению в глаза. И Попов искренне пугается этого прямого взгляда. Он знает, что так не звучит отчаяние. Так звучит решимость. Нервно сглотнув, Арсений со страхом понимает: Шастун действительно сделает это. Рано или поздно. *** Антон забылся глубоким сном ближе к вечеру. Разодранная кисть была бережно обработана Арсением и забинтована в несколько слоев марли. Чай с накапанной туда ударной дозой валерьянки, найденной в аптечке на кухне, сделал свое дело, и веки Антона начали слипаться еще на кухне. Они не говорили. В минуты по-настоящему нагие и отчаянные начинаешь понимать – слова пусты. Слова – картонная ширма, а на кой черт прикрывать себя картоном, когда вокруг тебя бушует цунами? Переодевшись в домашнее, Антон сбросил закапанные кровью толстовку и джинсы в стиралку и, добредя до кровати, рухнул лицом в подушку. Силы окончательно покинули его, и все переживания заместились единственным сильным, но таким человеческим желанием – отключиться и не приходить в себя как минимум до утра. Желательно, без сновидений. Арсений зашел в спальню следом за ним несколькими минутами позднее. Обнаружив обездвиженное тело, уткнувшееся лицом в матрац рядом с подушкой, он накрыл его пледом, которых валялся на полу, подобрал разбросанные по ковру исписанные нотные листы и провода, и вернулся на кухню. Хотелось бы сказать – «со спокойной душой», но покоя ему было не видать еще очень долго. Тело ныло, в порезанные не так давно ребра вместе с общей усталостью вернулась боль. Он с досадой прижал ладонь к шрамам через ткань футболки. Он думал, что ему делать дальше. Прибрав осколки зеркала и оттерев следы крови с кафельной плитки на полу, он сгрузил все в мусорный пакет, который оставил тут же у двери ванной. Сделать себе кофе оказалось самой подходящей идеей. Он тоже долго не спал. Нервничал так же, если не больше, чем Шаст. Прикрыв дверь на кухню, поставил чайник. Открыл дверцы шкафчика над раковиной и достал любимую кружку Антона – огромную, зеленую, с мультяшным черным котом. Арс помнил, как бережно заворачивал ее в упаковочную бумагу. Помнил, как Антон со свойственной только ему ребяческой радостью смеялся с этого чудного кота, говоря, что тот похож как две капли воды на самого Арса. Почему зеленая только? Под цвет твоих прекрасных глаз, Антон. Улыбка тронула губы Арсения. Это был вторник, до нового года оставалось еще несколько недель, но желание подарить какую-нибудь милую глупость без повода брало верх над здравым смыслом, и он не удержался. В тот вечер они впервые целовались. Не из-за кружки, конечно. Скорее всего, из-за бутылки виски, выпитой в отеле на двоих, пока остальные играли в бумажки в соседнем номере, из-за красивых первых снежинок за окном, из-за Арса, который к тому моменту уже долгие месяцы сходил с ума каждый раз, когда цеплял взглядом кудрявые волосы, бледные губы и темный взгляд под густыми светлыми ресницами. Он терял рассудок. Он сходил с ума по коже на шее, по тонкой линии ключиц. Он больше не мог наблюдать со стороны и закусывать губу до крови при виде его длинных пальцев и высоких скул. Ему было мало. Смотреть больше не моглось – хотелось касаться. Времени, проведенного вместе на сьемках и в турах, тоже стало болезненно недостаточно, а участившиеся переписки и звонки лишь немного восполняли недостаток человека рядом. После развода с женой, о котором у Арса не нашлось времени (желания) рассказать никому из коллег, свободного времени оказалось слишком много, а новые проекты дешевой фольгой прикрывали зияющую дыру в груди, которая ныла и требовала лишь одного. И было бы легче, не будь Шеминов нервным и паникующим субъектом. Арс решился рассказать ему о положении дел чуть ли не раньше, чем признался самому Антону. Категоричное «не смей», произнесенное в тот вечер в офисе и приправленное едкими комментариями на тему противозаконности в купе с противоестественностью намерений коллеги, резануло сердце Арсения сильнее ножа. В голове тогда билось единственное, озлобленное и отчаянное «нечестно». За окном на город медленно наползали сумерки. Улицы были непривычно пусты: толпа офисников и трудяг, обычно возвращающаяся в это время домой, не наблюдалась, лишь грустный студент в костюме хот-дога с пачкой листовок в руках шел в сторону метро, горбясь под гнетом тяжелого поролона и не менее тяжелой жизни. Редкие машины, задержавшись на светофоре, проскальзывали вглубь улиц, упорно делая вид, что где-то там на Димитрова-Ленина-Кривошеева их кто-то срочно ждет и сильно скучает. Трель домофона заставила Попова вздрогнуть. Отвернувшись от окна, он прошел в прихожую, стараясь не шуметь, хотя и понимал, что Шастуна после истерики и дозы успокоительного разбудить сможет разве что табун лошадей, который пронесется копытами прямо по его кудрявой макушке. Арсений снял трубку домофона и прислушался. По ту сторону слышался только ветер. Лишь спустя пару секунд гость по ту сторону трубки подал голос. – Шаст, открывай. Я на минуту. Голос Шеминова, искаженный хриплым динамиком, звучал обеспокоено. Ничего не ответив, Арсений нажал кнопку и впустил Стаса в подъезд. Так же молча прошел к спальне Антона, где тот все еще был в отключке, и плотно прикрыл дверь. Вернулся в прихожую как раз в тот момент, когда Шеминов поворачивал ручку входной двери. — О, Арс, ты еще здесь, — стаскивая с себя кроссовки, Шеминов поднял на него глаза, полные недоумения. — Я забеспокоился, что Шаст себя накручивать начнет, вот по пути и… — он обвел прихожую руками, мол, вот он я. — Сам просил меня присмотреть за ним, — Арс сложил руки на груди, облокотился о шкаф в прихожей и смерил Шеминова сложным взглядом. — Как он? — Винит себя, — кратко отвечает Арсений, жестом приглашая Шеминова пройти на кухню. Опустошив и вымыв турку, он по-хозяйски заваривает новую порцию кофе, ставит на стол перед Стасом сахарницу и сливки, и принимается мыть посуду, пока кофе еще не подошел. — А ты, я смотрю, тут обжился уже, — усмехается Шеминов, переводя взгляд с плиты на спину Арса, которая заметно напряглась от его слов. — Частенько к коллеге в гости захаживаешь? Чайная ложка громко ударила о дно металлической раковины. Арс, пообещав себе хотя бы сегодня сохранять максимальное спокойствие несмотря ни на что, мысленно сосчитал до пяти и продолжил намывать упавшую ложечку так тщательно, словно та была уронена не в раковину, а в емкость с мазутом. — Я накапал ему валерьянки, он сейчас спит. Надеюсь, хотя бы до завтрашнего утра. Ему нужно восстанавливать силы. Как Дима? — Стабильно, — бросил Стас, давая понять, что не даст ему соскочить с темы. — Я знаю, что ты у нас мастер конспирации, но на вопрос мой можно было бы и ответить. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — Арс резко поворачивается, упирается немигающим взглядом в переносицу Шеминова. На губах его пляшет улыбка учтивая и настолько не к месту, что по спине Стаса пробегает предательский холодок. — Хочешь прямых ответов на вопросы? Хорошо. — Арс решительно раскрывает настенный гарнитур, выуживая оттуда белую кофейную чашку со сколотым краем. — Я все еще здесь, чтобы убедиться, что Антон, когда в следующий раз решит обрушить очередное зеркало в приступе панической истерики, не раскроит себе череп. Одной развороченной в мясо руки на этой неделе достаточно. — Стас вспоминает полный белый мусорный пакет у входа в ванную, через который угадывалось нечто багровое. Арс подходит к плите и наливает кофе. — «Захаживаю», как ты выразился, я не часто. Точнее, не так часто, как хотелось бы самому Антону, — поворачивается к Шеминову и, не отрывая от него пристальный взгляд потемневших от хорошо пока скрываемой ярости глаз, опускает перед ним чашку. — Но порой бываю. И не вижу ни одной причины, которая бы этому препятствовала, — он не садится напротив, отходит на пару шагов назад, опираясь о подоконник, спрятав руки в карманах. На губах — все та же улыбка, последняя ширма, удерживающая дамбу эмоций от полного срыва. — Арс, мы говорили об этом, — выдыхает Стас, плохо скрывая раздражение в голосе. – Пора взрослеть, – пальцы его обхватывают горячую чашку, он старается занять свои руки, чтобы не выдать ни капли сомнения в собственных словах. – Твои «хочу» никак не вяжутся с той реальностью, в которой мы живем. Особенно теперь, когда вокруг черт знает что творится. Голос его срывается на мгновение, и он, сдавшись, наконец понимает: он напуган. По-настоящему, возможно, даже больше остальных. На его глазах не просто калечатся близкие люди – вся его жизнь, вся та огромная идея, которой он посвятил все свои силы и время, в которую влил свою душу и бросил сверху кровавый кусок сердца, вырванный добровольно из груди, все это висит на волоске. Одно неловкое движение, один просчет – и путь в двадцать с лишним лет полетит в пропасть, утащив за собой сотни карьер, десятки проектов, а может, и еще пару ни в чем не повинных жизней друзей. Или его самого. Кто знает, может, следующей жертвой станет он сам? Стас поежился от собственных мыслей, крепче сжал пальцы вокруг чашки, пальцем проводя по острому сколу, и снова поднял глаза на Арсения. Тот не двинулся с места, лишь пугающая улыбка сошла с его лица. – Оставь Антона в покое, – Стас произносит это тихо, почти с мольбой в глазах. – Спасибо, что помогаешь ему сегодня, но после – уходи. Арс, я серьезно. Шутки кончились. Взгляд Попова поледенел. Растрепавшаяся челка спадала на лицо, создавая тень, отчего глаза казались совершенно черными. Втянув носом воздух, он разомкнул плотно сжатые губы и с вызовом бросил в ответ: – Нет. Прости меня, Стас, но теперь моя очередь отказывать тебе в «хотелках». Он мне дорог. И я ни при каких обстоятельствах, слышишь, – он приблизился к столу, оперся о него руками, приближая свое лицо к Шеминову, который за секунду побледнел, – ни при каких обстоятельствах не оставлю его в покое. Как бы тебе не было от этого гадко, мерзко или страшно. Это, – он абстрактно ткнул пальцем в стол перед собой, – только мое и Антона, но никак не твоего ума дело. – Арс, ты либо эгоист конченный, либо идиот, – Шеминов резко откидывается на спинку стула, разрывая дистанцию. – Не до выяснения любовных отношений сейчас, понимаешь? Антону это нахрен не сдалось, ему и так стресса хоть отбавляй сейчас. А ты, будь так добр, позаботься о себе и своих желаниях в одиночку. Уже получил по ребрам один раз, мало тебе? – Это я эгоист? – мягко проговорил Попов, и, не выдержав, спустил себя с цепи, которая так надежно держала его эти долгие минуты разговора. Удар пришелся по столу плашмя, и несчастная чашка, дрогнув, опрокинулась, разлив черное кофейное озеро по скатерти. – Да меня тридцать раз прикончить могли, пока я с вами по больницам и студиям мотался! Я мог бы сбежать в Питер, залечь на дно и носа не показывать! Я своей жизнью рискую, переживаю о нем больше, чем о собственной шкуре, а ты только о своей репутации и можешь думать! – Вот именно в этом и проблема! – Стас взрывается в ответ, словно только и ждал, когда кто-то из них решится спустить курок. – Плохо, что не сбежал в свой Питер сразу же! Раз на тебя так тянет всех маньяков вокруг, может, есть смысл задуматься и отдалиться от тех, кто тебе, как ты говоришь, «дорог»?! – Так вот чего ты хочешь на самом деле, – глаза Попопа расширились, он картинно развел руки в стороны, изображая искренний шок. – Шеминов, очнись! Я чуть не погиб уже дважды! А ты хочешь сослать меня на остров, чтобы меня там тихо прибили, и вы жили спокойно дальше? Очень приятная позиция! А я, идиот, другом тебя считал! – Да ты даже в полицию не пошел! Ни после концерта, ни после того, как Поза отравили! Ты ведешь себя так, будто все эти покушения вообще никак тебя не касаются, хотя говоришь обратное! Если тебя твоя собственная жизнь не особо беспокоит, с чего мне верить, что ты за остальных переживаешь?! – Шеминов поднялся, в одно мгновения оказываясь стоящим на расстоянии вытянутой руки от Арса. Высоко вскинув подбородок, он почти перешел на крик, стараясь всеми силами задавить, сломать, выбить того из колеи, заставить стушеваться либо окончательно свалиться в бессильную истерику. Но перед ним стоял человек из камня, и ничего на лице Попова не выдавало даже подобие страха, когда Стас оказался рядом с ним. Напротив, гнев его как будто отступил, а на его место пришло отвращение. – Стас, если ты всю жизнь живешь по принципу «сначала я, потом другие», это не значит, что у меня должна быть та же философия, – спокойный голос Арсения контрастом ударил наотмашь. – Хочешь считать меня эгоистом? Если тебе так будет проще справиться со страхом – пожалуйста, считай. Только знай: я хоть сейчас себе пулю в лоб готов пустить, если бы это гарантированно остановило этот ужас. И Стас, нервно сглотнув, отступает. Верит: пустил бы не задумываясь. Арс моментально ловит мельчайшие изменения в лице Шеминова, понимает, что эмоционально перехватил ситуацию. Слегка расправив напряженные плечи, ни на капли не охлаждая при этом тон, выпаливает горячо, добивая: – И еще пару пуль следом, если понадобиться. Но будь уверен – не чтобы тебя прикрыть, после таких-то заявлений. Только ради Шаста. Я люблю его, Стас, – уверенно, глядя куда-то внутрь зрачком, сверлом вкручивая в голову, не давая ускользнуть. – На себя мне плевать, но, если с Антоном хоть что-то случится, я готов убить любого, кто приложит к этому руку. Даже если это будешь ты. На секунду в глазах Шеминова промелькнула нешуточная тревога. Лоб покрылся испариной, дыхание участилось. – Ты же не хочешь сказать, что я мог… – не веря в то, что услышал, начал он, приходя в бешенство от подобных обвинений. Пусть и неявных, и сказанных на эмоциях, но все же. Однако остановился на середине фразы, чувствуя затылком чужой взгляд. Резко развернувшись, он уставился на кухонную дверь, которая теперь была открыта Антон стоял в проеме, совершенно потерянный, но абсолютно точно проснувшийся. Крики из-за стены не могли не разбудить его, несмотря на принятое успокоительное. Он перевел взгляд с Арсения на Стаса, и сложно было сказать, что за эмоция гуляла на его лице. Губа была закушена, руки придерживали накинутый на плечи плед, а во взгляде было много вопросов, сомнения, но больше всего – разочарования. – Антон, прости, что разбудили, – с сочувствием в голосе произносит Попов, выводя Шеминова из ступора, который уже пару секунд не сводил глаз с перевязанной руки Шаста. – Тебе пора, – от голоса Антона во рту – привкус металла. – Антон… – Арс с сожалением поднял на него глаза, готовый к долгим объяснениям, но увидел, куда направлен взгляд Шастуна и замолчал. – Это мне пора? Ты уверен? – Шеминов с сомнением склонил голову, намекая на затуманенность рассудка Шастуна. – Я, вообще-то, проведать тебя приехал. – Проведал. Я, как видишь, пока жив, – так же отстраненно. Так же разочарованно. – А теперь можешь ехать. – И куда же? – Шеминов все еще цеплялся за ниточку этого недо-разговора, пытаясь определить, как долго Антон стоял в дверях и сколько успел услышать. – Куда хочешь. На остров, например, – с вызовом бросил Шастун, ясно давая понять, что слышал он достаточно. Стас шумно выдохнул, опустив голову. Пытаться объяснить вырванные из контекста фразы казалось идеей не просто бесполезной – заведомо провальной. Обернувшись на Арса, он бросил предупреждающе: – Смотри, чтобы твои слова не стали пророческими. Арсений не хотел уточнять, к чему именно это относилось, ибо продолжать коммуникацию было бессмысленно. Быстро пройдя мимо отступившего в сторону Антона, Шеминов покинул квартиру, оставив двоих в повисшей тяжелой тишине. Антон пялился себе под ноги и молчал, покусывая губу. В голове лишь вертелся обрывок услышанного разговора, а смысл слов доходил медленно. Эмоциональный колодец не успел наполниться за те жалкие пару часов, что он был в отключке. – Ты, наверное, хочешь объяснений, – тихо начал Попов, кашлянув, потер пальцами переносицу. – Прости, что так вышло, он приехал сразу с претензией на скандал и я… – Я не хочу объяснений, – прервал его Антон. – Пошли. И, не поднимая головы, он развернулся и направился прочь из кухни. Арс, в полном замешательстве, молча последовал за ним. Зайдя в спальню, он смотрел, как Антон кидает подушки с кресла на кровать и ложиться, накрываясь пледом, в который до того кутался как в кокон. Арсений, все еще ничего не понимая, подошел ближе. – Ложись, – приподняв край пледа, Антон похлопал рукой по кровати рядом с собой. Помедлив всего секунду, Попов стянул с себя толстовку, оставаясь в футболке и шортах, до того позаимствованных из шкафа Антона, пока тот спал, и осторожно лег рядом. Его тут же накрыли пледом, а горячая ладонь опустилась на живот, заставляя слегка вздрогнуть. Арсений интуитивно повернулся спиной, и Антон с готовностью притянул его к себе, прижимаясь каждым сантиметром, тяжело выдыхая в макушку. – Ты измотан не меньше меня, тебе тоже нужно поспать, – прошептал Антон, обжигая дыханием, и по спине и рукам Арсения побежали предательские мурашки. Голова была тяжелой, и только сейчас он почувствовал, насколько он выдохся. За последние сутки, месяц, а может, несколько лет. Но вот он, Антон, наконец прижимает его к себе как спасательный круг, и тепло разливается по всему телу, борясь с тревогой и почти побеждая. – Я волнуюсь за тебя, Шаст, – тихо проговорил он, зажмуривая глаза, стараясь не выдать участившегося дыхания. – Прекращай, – Антон невесомо оглаживает пальцами шрамы через ткань футболки. – Ты загнал себя. Дай хоть кому-то позаботиться теперь о тебе. Дыхание все же сбивается окончательно, а сердце тяжелыми ударами бьется о ребра, еще немного – и снова начнет кровоточить. – Арс, – зовет совсем тихо. Не отвечает, просто ждет вопроса, чего угодно, неясным звуком обозначая, что слушает. А Антон лишь крепче прижимает к себе, мягко коснувшись губами затылка, выдыхает над ухом: – Я тоже тебя люблю.