Новосибирск I
6 августа 2024 г., 09:04
Дождь лил и лил. Новосибирск встретил музыкантов не слишком радушно, демонстрируя только бесконечную сырость и серость. Плачущая погода в целом неплохо отражала настроение Ренегата. Откликалась в его душе. Позавчера они уехали из Томска, и он потерял последний шанс снова пересечься с Соней. Не то чтобы до этого шансы были сильно высоки, но тот факт, что они по-прежнему находились в одном городе всё-таки давал какую-никакую надежду. В конце концов, он мог просто случайно встретить её на улице. Томск — это ведь не Питер, значительно меньше, а значит и вероятность выше. Да даже в Питере такое могло произойти. Но как только музыканты сели в поезд, Ренегат осознал, что его поезд окончательно ушёл.
Конечно, он опросил всех гостей той злополучной вечеринки, когда после долгих блужданий по дворам вернулся ни с чем. Никто не знал ни телефона, ни адреса Сони. Если бы удалось выловить её подруг… Наверное, уже не подруг после такого. А ведь они даже Князю и Горшку номеров не оставили. Да даже если бы и оставили, Саша не питал особых надежд на то, что взбесившийся Горшок не съел бы со злости бумажку, лишь бы Ренику не давать.
Да, Горшок был на взводе последние два дня, которые оставались у них в Томске на отдых. Всё это время он куксился и ходил смурной словно туча, и только Князю удавалось немного поднять ему настроение. При них упоминать о Соне было опасно для жизни. Да и упоминай не упоминай, всё равно он её потерял. Теперь уж навсегда.
Так думал Ренегат, лёжа на своей верхней полке — нижней ему, как обычно, не досталось — и меланхолично пялясь в окно. Со стороны он, наверное, выглядел жалко, да ну и что с того? В конце концов, не только Горшок имеет право иногда побыть страдающим художником.
— Эй, Лось… — Саша очнулся от полудрёмы, почувствовав, что его легонько треплют за плечо. — Мы с пацанами собрались водку пить у Князя в купе, пойдешь?
Поручик приветливо улыбался и смотрел на Ренегата как-то… с сочувствием, что ли. Странно, Леонтьев даже не рассчитывал на дружескую поддержку от кого-либо. Все были заняты тем, чтобы не дать взорваться Горшку.
— Нет, спасибо, я, наверное, тут полежу, устал что-то.
— Это из-за той девушки, да? — спросил Пор. — Мощно она с Горшком тогда посралась. Мы потом ещё долго охуевшие сидели.
Поручик глядел всё так же обеспокоено. И Сашу как-то прошибло. Прошибло от того, что он понял — Пору действительно не всё равно. Кто-то и правда заметил его отсутствие. Кто-то помимо Сони из Томска.
— Ребята за тебя переживают, — подтвердил его мысли Пор. — Ты после той вписки сам не свой ходишь. Помочь, может, чем можем?
— Не стоит, Саш. Но спасибо, что поинтересовался.
— Да не за что. Мне не наплевать вообще-то. Пойдём водку пить?
В ту ночь Реник нажрался до зелёных соплей. Ну, не то чтобы совсем до зелёных. Так, до салатовых. В какой-то момент он понял, что должен остановиться, чтобы не заблевать весь тамбур, и усилием воли прекратил пить. Не умел Ренегат отключать рациональное начало ни под какими веществами. Наверное, именно поэтому он так и не смог стать настоящим панком.
Посидели тогда с ребятами просто отлично. Миха отмер и перестал кукситься. Весь вечер он висел у Князя на плече и обнимался с ним, как ни в чём не бывало. Сам Андрей, освободил Ренгату место рядом с собой, видимо зарывая тем самым топор войны, если тот вообще когда-либо существовал. Леонтьев с радостью утопил своё горе в спирте, приправив меланхоличными аккордами, созданными той же ночью с Михой на пару. Князь в пьяном бреду сочинил под эту мелодию какой-то до ужаса сентиментальный стих про запретную любовь и даже согласился по просьбе Ренегата добавить в него слово «физика», пусть даже в образном значении. Так родилась новая песня. И так умерла короткая, но красивая любовь интеллигента.
***
Приехав на следующее утро с похмелья в отвратительную слякоть, все хотели только одного — лечь спать и никогда не просыпаться. Но проснуться было надо. Хотя бы через день, чтобы отыграть последний в этом туре концерт. Поэтому у Реника были ровно сутки, чтобы пострадать и смириться. А дальше придётся собраться и выложиться по полной. Леонтьев дал себе слово так и сделать. После суток овощного существования мир и правда заиграл новыми красками. Реник с самого утра не отходил от гитары, пребывая в состоянии какого-то умиротворённого вдохновения. Всё шло легко и спокойно. Он приехал на саунд-чек, как он думал, раньше всех, так что позволил себе прогуляться по коридорам местного ДК. Они все, признаться, были похожими друг на друга, так что Леонтьев чувствовал себя буквально Тесеем в лабиринте минотавра. Только вместо оружия у него была горячо любимая гитара. Ему не терпелось занять своё место на сцене и заняться своим делом. Но до концерта времени была ещё прорва, поэтому он просто откровенно слонялся без дела. Сегодня вечером он пообещал себе никаких пьянок. Хочется спокойно посмотреть город. За этот тур его печень, да и нервы, уже и так изрядно натерпелись, надо дать им отдохнуть. Леонтьев не заметил, как, обойдя все тёмные коридоры, какие нашёл, он вернулся почти в ту же точку. Маленький коридорчик, представлявший собой что-то вроде аппендикса, должен был вывести его обратно в гримёрку. Он уже поднимался по лестнице, когда понял, что он не один такой самый умный. Как могли приехать пораньше те, кто всегда по-королевски заявлялся в самом конце? И главное, зачем? Ответ на вопрос мельтешил у Леонтьева перед глазами какой-то совершенно невероятной картиной. Горшок, стоявший у стены с томно прикрытыми в блаженной неге глазами и запрокинутой головой, тихо постанывал, стоя прямо, как гитарная струна, пока склонившийся над ним Князев выцеловывал ему шею с таким упоением, как будто ему дали по меньшей мере прикоснуться к святыне. Ренегат стоял и пялился на эту сумасшедшую картину, не в силах пошевелиться. Было бы более вежливо дать себя обнаружить лёгким покашливанием, но он не мог заставить себя это сделать. Он стал случайным свидетелем чего-то очень личного, чего-то почти нереального. Того, о чём все всегда догадывались, но свалились бы в обморок от шока, узнай, что это действительно правда. А кое-кто сразу говорил, что так будет… Или стоп. Или это случилось как раз потому, что Соня так сказала? Самосбывающееся пророчество, Рене о таком читал. Но тут скорее даже больше подходит метафора кота Шрёдингера. Любовь Шрёдингера. Ну по крайней мере у них есть хоть такая. У Саши вообще никакой. Почему-то Князя угораздило обернуться именно на этой мрачной Сашиной мысли. Он посмотрел на Леонтьева в упор сначала охуевшим, потом злым и наконец лихорадочно соображающим взглядом. Все эти перемены произошли в нём почти мгновенно, пока Саша ещё осознавал, где он, что он и что теперь делать. — Реник, съебись, — одними губами подсказал ему Андрей правильную траекторию. Миша всё ещё был в полуотключке, разомлевший от ласк, к которым Андрей вернулся в ту же секунду. Видимо, чтобы Миша не отвлёкся и не открыл глаза в самый неподходящий момент. Иначе это будет катастрофа. Князь сможет пережить обнародование их отношений, а вот Горшок — никогда. Леонтьев тихо, стараясь даже не дышать, поплёлся к выходу. Он ступал мягко как кот, даром что Лось, и думал только о том, чтобы дверь не вздумала скрипнуть. В этом Саше повезло, пусть и не повезло на личном. «Не везёт мне в смерти, а повезёт в любви» — вспомнил он очень кстати знаменитую строчку, воскресив в своей голове счастливую улыбку Михи. Ренегату везения в любви никто не обещал. Как впрочем, и ни в чём другом. Он вернулся в гимёрку другой дорогой и сел на диванчик, вмиг почувствовав себя ужасно уставшим. В голове пульсировало Андреево «Реник, съебись». Сказано это было, конечно, не со зла и, если уж смотреть честно, очень по ситуации, но как же он смертельно устал быть этим самым «Реник, съебись». Это к нему приклеилось, как будто намертво. Он был везде лишним, куда бы ни пришёл. Реник, съебись. Съебись, Реник. Может, он и ушёл бы. Вот только ему так и не сказали куда, чёрт возьми, он должен съебаться. Куковать в гримёрке, жалея себя, больше не хотелось. Саша уселся на край сцены и принялся настраивать гитару. В голове всё ещё мелькали картинки сцены любви Андрея и Михи. Наверное, ему ещё не скоро удастся это развидеть. Они выглядели такими… правильными. Счастливыми влюбленными они были и до этого, пусть и сами того не зная, но этими поцелуями в загашнике местного ДК они будто доклеили последнюю деталь какой-то очень удачной модели, и вот теперь всё стало как надо. «Наверное, так и выглядит любовь», — подумал Саша. Конечно, он отдавал себе отчёт в том, что завидует. Мелочно было бы не принимать в себе это грязное качество. Для этого Реник был слишком честным сам с собой. Врать другим — нехорошо, но порой необходимо. Врать себе — просто глупо. Саша честно признавался хотя бы про себя в том, что ему смертельно хотелось бы того же. Его фраза «мне ничуть не завидно» весила бы сейчас ровно столько же, сколько Михино «Мы с Князем, блять, не пидоры». Время пролетело незаметно. Ребята подтянулись один за другим. В самом конце объявились Андрей и Миха. И только одному богу, ну и Ренегату, было известно, что они делали всё это время. Саундчек прошёл спокойно и даже весело. Миха был в хорошем настроении, а значит, хорошо было и всем остальным. Ренегат раз сто успел мысленно поблагодарить тихую нескрипящую дверь, потому что сделай он тогда хоть один неверный шаг, плохо сейчас было бы всем. Вместо этого Миха сиял как блин масляный и лип к Князю как ни в чём не бывало. После саундчека Андрей ожидаемо попросил Сашу отойти с ним в сторону. — Слушай, Лось, я хотел тебе сказать… — Я всё понимаю. Не узнает никто. Я ничего не видел. — Спасибо. А то, ты же понимаешь, Миха не переживёт. Ты же не будешь, как твоя девчонка, сцены устраивать? — У неё имя есть, — огрызнулся Леонтьев. — Её зовут Соня. Он больше ничего не сказал Князю, а только вернулся в свой угол к гитаре, объявляя разговор оконченным. Конечно, он не собирался «устраивать сцены». Ему, в сущности, было вообще всё равно. Даже если бы Горшок с Князем сейчас у него на глазах потрахались, он бы так и сидел в своей норе без единой эмоции на лице. Хотя, пожалуй, трахаться при других всё же не стоило. Да и вряд ли они там это самое. Да и не наплевать ли Ренику, это они или не это? Ему не наплевать только на то, что Князь так говорил о Соне. Так же, как в группе порой говорили о самом Рене. Словно о досадной неприятности. О нём пусть хоть как, но про Соню он так не позволит. Она лучше него. Она красивая, невероятно умная, она заслуживает если не почитания, то хотя бы уважительного отношения, потому что её есть за что уважать. Да, Саша едва её знал, и чёрт знает сколько всего приукрасил. А может, и вовсе выдумал. Если бы не ехидство Князя и не участие Поручика, он мог вообще засомневаться, правда ли всё это было. Может Соня была вовсе не такой, как показалось Ренегату. Но в этом, наверное, и есть сущность музы. Поэт всегда видит только одну её часть, самую лучшую и самую совершенную. Разве не так это должно работать? В конце концов, Ренегат играл не хуже любого из прославленных фронтменов группы. Он тоже своего рода художник и тоже имеет право на музу. Только успев обо всём этом подумать, Леонтьев тут же выругался, проклиная свою начитанность. И зачем он только вспомнил умное слово «идеализация»? Зал собрался не то что полный. Переполненный. Тут и там были слышны восторженные вопли фанатов на разный лад, люди у сцены буквально толкались, пытаясь подойти ближе, а конца фанатской толпе не было видно, пусть Лось и надел очки. Первая минута славы эйфорией ударила по сердцу. Хотелось кричать от радости и нарциссично слать всем подряд воздушные поцелуи. Мол да, это нас вы так ждали, да это всё мы, это всё я. Но потом Реник быстро вспомнил, что это всё не он. Это всё Горшок и, может, немного Князь. А все остальные — просто свита короля. Но и это в сущности тоже неплохо. Не всем суждено стать королями, но можно удовлетвориться и другой какой-нибудь должностью. Можно, например, быть хорошим мэром. А Саша вот хороший гитарист. В этом он лишний раз удостоверился, когда в ответ на его приветственный риф зал хором завизжал, надрывая голоса. Ренегат как-то даже не сразу понял, что первый риф Яша на этот раз уступил ему. Может, когда-нибудь он и правда станет первой гитарой? А если бэк-вокалом? А если солистом? Мысли перебил громкий крик «Хой!». Вышел Горшок с Князем в обнимку, даже не шифруются, дурни, и группа начала играть. Заводное, яркое, динамичное. Зал бесился, и музыканты подхватывали за ним. Сашу понесло вместе со всеми. Всеобщий драйв залез под кожу чистой солнечной энергией. Он играл и играл, изо всех сил стараясь, стирая в кровь пальцы и даже не замечая этого. Он поймал состояние потока. Ничего не существовало, кроме гитары, аккордов, музыки, песен, которым он подпевал с той же жадностью, как если бы был вокалистом, и зала, для которого он играл. Много-много людей. И всем им нравится. И разве не для этого они работают не покладая рук и голосов? Ради того, чтобы приносить людям счастье. Чтобы им стало чуть веселее. Улучшать жизнь других. Саша в который раз проникся смыслом и важностью того, что он делает. Как же здорово, когда твоя жизнь имеет смысл. Он снова оглядел зал в поисках счастливых улыбок. Толпа бесновалась, орала песни, прыгала, показывая козу, девушки сидели на плечах у парней, кто-то пил пиво, кто-то просто покачивался в такт музыке. Зрители смешались в большую весёлую массу, как цветная картина по номерам, когда ты закрасил не все поля и рисунок ещё не сложился. Саша смотрел будто сквозь это пятно, играя для всего пятна в целом и для каждого отдельного его участника. Пока вдруг что-то не заставило его задержать взгляд на точке перед сценой. Эта точка выделялась из общего размытого ярко-оранжевым цветом. Саша проморгался, сначала не поверив своим глазам. Этого просто не может быть. Невозможно. Они ведь в Новосибирске. Даже больше не в Томске, вероятность практически нулевая. Как так могло?.. Всё же показалось?.. Девушка подняла глаза и посмотрела на Сашу в упор. И если бы по несчастливой случайности он забыл надеть очки, мог поклясться, что ничего бы не увидел. Но сейчас он видел чётко. Перед ним стояла Соня. Его Соня. Красивая, умная, рассорившаяся со всеми из-за него, Соня из Томска. Она смотрела на него, только на него и именно на него. Тело самопроизвольно задрожало, и гриф почти выскользнул из потных рук. Реник сбился. Впервые сбился за всю свою долгую карьеру блестящего гитариста. Он застыл, как статуя, вообще прекратив играть, стоял на сцене, как чужой, и просто пялился в пространство и в Сонины глаза. И крах был бы полным, если бы Яша вовремя не подключил свою партию, создавая видимость, что так и надо. Всеобщий слушательский запал был так силён, что заминку не заметил, казалось, никто. А Ренику было бесконечно всё равно. Пусть хоть сцена провалится, но Соню он второй раз не упустит. И только когда она пошевелила губами, показывая чёткое «играй», Леонтьев, наконец, смог отвиснуть. Остаток концерта прошёл в каком-то подобии прострации. Зал всё так же бился в экстазе, Миха всё так же надрывал голос, Яша всё так же надрывался полностью, прикрывая рассеянность Ренегата, появившуюся словно из ниоткуда, а сам Ренегат старался усидеть на двух стульях. Поговорка про рыбку больше подошла бы другим участникам группы, но как бы там ни было, он должен был и играть, сохраняя прежнее качество, и смотреть на Соню, иначе вдруг она исчезнет, как тогда? Когда Горшок объявил последнюю песню, Леонтьев сначала даже ничего не понял. А потом его прошибло холодным потом. Последняя песня, и всё. А что делать дальше, он так и не смог придумать. В голове было пусто, как тогда на вечеринке. И именно так всё могло и закончиться. Один раз — случайность. Дважды — закономерность. Ну почему Саша каждый чёртов раз не может сделать всё, как надо? Порой ему казалось, что ему одному не вшили под кожу инструкцию, как правильно жить. Они вышли на бис два раза. Не стали третий, только потому что Князь наложил вето, чтобы сберечь Михины нервы. Пот стекал со всех градом, а от дыхалки оставалось одно название. И всё-таки Ренегат вовсе не чувствовал себя уставшим. В груди бушевал адреналин. Он не знал, куда деться, куда применить неуёмную энергию, разъедавшую изнутри. Мир перед глазами плыл. Всё было, как тогда. То же самое оцепенение. Он снова знал, что должен что-то сделать и снова ничего не делал. А когда решится, будет уже поздно. Внутри двухметровой глыбы неуверенности бился, словно в конвульсиях, человек, который отчаянно хотел оттуда выбраться и сделать наконец по-своему. Какой-то другой Александр Леонтьев. Который всегда жил внутри него, но проснулся лишь после знакомства с Соней. Он знал её всего ничего. Можно сказать, что и не знал вовсе. То, что из-за неё он открыл в себе новые грани личности, было просто каким-то форменным безумием. Но разве любовь — не есть безумие? У Горшка с Князем спросите. Вдох-выдох. Сердце заколотилось ещё быстрее. Всё стало по-новому. И осталось по-прежнему. Саша решился. Тот другой Леонтьев, не только умный, но ещё и решительный и смелый, наконец-то вырвался наружу. Ледяная оболочка треснула, и Саша сорвался с места, как ошпаренный. — Лось, ты куда? — крикнул ему вдогонку Поручик. — В зрительный зал. Мне надо. — Ты что спятил? Фанаты тебя разорвут! — Я им даром не нужен. Пресекая попытки остановить его и не слушая аргументы, Леонтьев ринулся через сцену, так было быстрее, в почти не поредевшую толпу всё ещё возбуждённых фанатов. Море людей утопило его почти сразу, стоило только спрыгнуть со сцены. Он силился разглядеть рыжую копну волос. Яркие ведь, должны быть заметными, но всё было тщетно. Он начал вертеть головой в разные стороны, но тоже без особого результата. — Соня! — крикнул он достаточно громко, но звук утонул в какофонии фанатской болтовни. — Соня! — повторил он уже громче. Всё зря. — Александр, дадите автограф? — А можно фотографию? — А в какой гостинице вы остановились? — Ребят, смотрите, тут Ренегат! Леонтьева облепили со всех сторон. Его то трогали, то требовали посмотреть в камеру, то совали какие-то визитки или плакаты с ручками. Каждый из фанатов хотел внимания. И каждый требовал, а если не получал, то продолжал навязчиво лезть, напрочь забывая о нормах приличия. К нему тянулись десятки рук. Но среди них не было Сони. Он думал, что такого с ним никогда не случится. Может, в другой ситуации он был бы рад, что его, оказывается, все настолько любят. Но сейчас эта любовь была больше похожа на ненависть. Толпа — страшная вещь. Но ещё страшнее, когда эта толпа хочет тебя настолько, что готова разорвать. Лучше бы он не читал «Парфюмера». Возвышение в виде сцены больше не защищало Леонтьева. Теперь он был сам по себе. В полном одиночестве. Кто-то резко дёрнул его за рукав косухи и Ренегат чуть было не потерял равновесие. Руку отдало тупой болью, но он не успел пострадать и от этого, потому что в ту же секунду кто-то дёрнул его за волосы и попытался забраться на спину. «Чёрт-чёрт-чёрт» — ругался он про себя. Ну почему его никак не оставят в покое?! — Соня! — закричал он снова, почти в отчаянии. И чудо случилось. — Саша! — донеслось еле различимое откуда-то со спины. — Соня! — Саша! — уже чуть громче. И тут он её увидел. Соня была не так уж и далеко, но пробраться к ней через такую толпу, да ещё и стремящуюся разорвать его на трофеи, было практически нереально. — Эй, панки, кому автограф? Ренегат рефлекторно обернулся на голос. На краю сцены стоял Князев. Он очаровательно улыбался, силясь отвлечь на себя всеобщее внимание. Пришёл помочь? Невероятно. Как же, чёрт возьми, Леонтьев был ему благодарен в эту секунду! Повторять ошибку, спрыгивая со сцены, Князь, слава богам, не стал. Оставаясь в безопасном месте, он смог отвлечь на себя добрую половину толпы, и Ренегату сразу стало легче дышать. Большинство оставило попытки выклянчить внимание у Ренегата, когда то же самое предлагал сам Князь, и у Саши появился шанс. Он двинулся к Соне, беззастенчиво расталкивая людей локтями. Но это не помогло. Толпа понесла его в обратном направлении. Приходилось стараться изо всех сил, чтобы просто оставаться на месте. Он снова позвал Соню, перекрикивая общий гул. И увидел, что она тоже идёт в его сторону. Медленно, но верно, они всё-таки продвигались друг другу навстречу. Когда девушка была уже достаточно близко, Леонтьев протянул руку. Соня сделала то же самое, но вдруг кто-то оттолкнул её вбок. Толпа подхватила её и понесла течением всё дальше. Пришлось начинать всё сначала, снова пробираясь шаг за шагом. — Соня! — Саша! Шаг. Ещё шаг. Он. Блять. Протолкнётся. Они уже смогли коснуться друг друга кончиками пальцев, но ухватиться за руки не удавалось. Как одинаковый полюс магнита: приблизиться можно лишь до определённого предела. Но это всё равно. Как бы там ни было, на этот раз они смогут. Леонтьев опустил руку. Так они ничего не добьются. Нужно хорошо подумать. Бездумным толканием он получит в лучшем случае пару синяков, но только не Соню. Напряги мозг, Леонтьев, это ведь единственное твоё гребанное достоинство! Он лихорадочно прокручивал у себя в голове всё, что знал по психологии толпы. А знал он не то чтобы очень много. Был какой-то псевдонаучный факт, мол, если смотришь вперёд на свою цель и ни на что больше, толпа начнёт перед тобой расступаться. Видимо на толпу панков этот факт не распространяется. Огромная обезличенная масса теряет логику и думает рефлексами. Если ты не часть толпы, то, вероятнее всего, она тебя задавит. Но ведь их с Соней не задавили. Пока что. Стоп. Идея ударила в голову как будто кувалдой. Ну точно! Толпа — обезличенная масса. Обезличенная, значит, нет личности. Да уж, наблюдение достойное интеллектуала. Разум проснётся, если разбудить личность. Кричать на всех бесполезно. Нужно воззвать к личности каждого в отдельности. Леонтьев опустил глаза, увидев прямо перед собой миниатюрную девушку в белой футболке с буквой А в круге. И вместо того, чтобы оттолкнуть или потребовать дорогу, он понимающе заглянул ей в глаза и улыбнулся. Девушка опешила, совершенно не ожидая такого поведения, и так и стояла, хлопая глазами. Саше безумно хотелось верить, что в эту секунду с этих глаз сходит пелена. — Девушка, милая, там Князь автографы раздаёт. А с такой красавицей ещё и сфотографируется, хотите? Фанатка кивнула, кажется, так и не обретя дар речи от неожиданного внимания. — Только нам надо разойтись, давайте аккуратно. Ренегат мягко взял девушку за плечи и маленькими шажками поменялся с ней местами, чтобы тут же наткнуться на какого-то парня. Ему он тоже сказал что-то вкрадчивое и убедительное, так что и тот посторонился. Так повторилось и со следующим человеком, и со следующим после следующего. И вот уже совсем рядом замаячило лицо Сони. Леонтьев снова протянул руку, и на сей раз им удалось сцепиться. — Тут недалеко запасной выход, я покажу, — сказала девушка, утягивая Сашу за собой куда-то в сторону от общей кучи. Они вышли почти без происшествий и почти быстро. Соня вела к неизвестной двери, а Саша убеждал их пропустить. Он понял, главное обращаться к каждому персонально, тогда гораздо меньше вероятности быть проигнорированным. И их пропускали. Где-то неохотно, где-то пришлось всё же потолкаться, где-то отхватить пару синяков, но всё-таки они дошли. Они смогли. Они справились. Соня рывком толкнула дверь и тут же закрыла на полуживую задвижку, как только Леонтьев вошёл следом. Они тяжело дышали, стоя в каком-то предбаннике. Снаружи отдавало сибирской свежестью, но Саше было жарко. Боже мой, неужели всё действительно по-настоящему? Было темно. Темно и муторно. Сонины зелёные глаза как будто светились во мраке, как у какой-нибудь ведьмы. В старые времена её бы сожгли. Неясно только за красоту или за инакомыслие. У Саши перехватило дыхание, а сердце, ему показалось, сделало движение вверх-вниз. Выброс адреналина отдал почти физической болью. Неужели получилось? И откуда столько чувств у бесчувственного, казалось, Ренегата? Ужель и правда всё из-за неё? Ведьма. Он притянул Соню к себе резко, как будто его проверяли на быстроту реакции. Одна рука на талии, прижатая крепко, насколько возможно, другая — чуть более аккуратно, на её затылке. Губы на губах. Соня ответила, приоткрыв рот и скользнув языком по губам Леонтьева. Тоже быстро, почти жестко. Как будто только этого и ждали. Адреналиновый поцелуй. Яркий, как Сонины кудряшки, которые мягкими волнами ощущались на пальцах. Саша не очень соображал, что делает. Впервые, наверное, так мало и плохо анализировал. Всё получалось как-то само, по инерции. «Как на сцене с гитарой», — ни к селу ни к городу подумал он. Осторожными шажками они переместились к стене, и Леонтьев сам не заметил, как вжал девушку в эту самую стену. Поцелуи стали ещё резче. Он прошёлся кончиком языка по её нёбу, засосал нижнюю губу, выдохнул тяжело и ни о чём, ни о чём не успевал подумать. Соня подалась вперёд, двигая языком более настойчиво. Он позволил ей вести. Руки девушки оказались на его щеках, между их телами по-прежнему было минимальное расстояние. Они всё целовались и целовались, не обращая внимания на чуть затихающий шум толпы буквально за дверью. Всё было как надо. Всё было правильно. Давно бы так. Как они окольными путями добрались обратно в гримерку, Ренегат едва ли помнил. Мозг заполнила пелена эйфории, похожая на сладкую вату. А он уже и забыл каково это — влюбляться. А ведь это дико приятно. Постоянно тянет улыбаться и ощущаешь себя как пьяный. Или как околдованный ведьмой. С этим Реник уже давно смирился. Кажется, вместо «Ведьма и Осёл» им стоило написать песню «Ведьма и Лось». Надо будет подкинуть Князю идею. — Это чё ещё такое, нахуй? — прервал эйфорический припадок взбешенный Горшок, только увидев Соню на пороге гримёрки. — Я Соня, — ответила девушка, своим спокойствием только больше раздражая фронтмена. — Да я, блин, знаю кто ты, ё-моё, — выплёвывал Миха, глотая слова, — чё ты припёрлась вообще? — Спокойно, — попросил Ренегат, — я свои вещи заберу, и мы уйдём. Давай не будем конфликт развивать, Мих? — Это я-то развиваю? Да это твоя девка нас с Князем тогда оклеветала! «И в чём же интересно она была не права?» — подумал Леонтьев. Но вслух он ничего не сказал. Только принялся молча собираться. — Мих, ну ты чё, — встрял ни с того ни с сего Князев, — с порога так не по-рыцарски даму встречаешь. Тогда инцидент был и прошёл, мы же все в стельку пьяные были, мало ли какой чуши кто мог наговорить? И к огромному удивлению Леонтьева, это сработало. А он-то уже думал о том, как будет взбешенного Горшка от Сони отдирать. В этот раз он не намерен был отсиживаться в сторонке. Его хата больше не с краю. Но Князев всё решил раньше. Как обычно, когда дело касалось Михи, Князев всё решил. — Да, ты прав, наверное, — неуверенно признался Миха, почесав затылок. — Чё с пьяных-то возьмёшь, правильно? Ты извини, Соня, если что не так. — И ты извини, — примирительно ответила девушка, — ошиблась в выводах. Миха как-то тяжело вздохнул и, сухо кивнув на прощание, ушёл курить. Андрей на этот раз за ним не пошёл, видимо, опасаясь за их уже сто раз запятнанную репутацию. Напряжение никуда не ушло, но Реник был безумно рад уже тому, что скандала удалось избежать. Соня стойко выдерживала изучающие взгляды всей группы, хотя на неё откровенно пялились как на какую-то диковинку. Ну да. Ренегат ведь раньше никогда не приводил девушек. — Слушай, Рене, ну куда ты пойдёшь? — нарушил почти мёртвую тишину Князев: — Сейчас уже автобус приедет, поехали с нами, вещи закинешь? Соне места хватит. — Мы на метро поедем. — На метро с гитарой? А если сопрут? — Это интеллигентный академический город, — вмешалась Соня, — тут не сопрут. — А академический это как? — спросил Князь. Леонтьев очень хотел вставить едкий комментарий про ПТУ, но благодарность Князю за то, что он вышел на сцену, чтобы вытащить его, и уладил конфликт сейчас, пересилила стервозность. — Город, где много учёных, — пояснила Соня. — И мне неудобно с вами напрашиваться. — Давай тогда я хотя бы сам отвезу твои шмотки, — обратился Андрей к Ренегату, и, видя, что тот колеблется, добавил: — Я у Михи вещи постоянно забираю, мне не сложно. С гитарой вон Яша поможет. Ренегат всё ещё мялся. — Не переживай, я лично проконтролирую, чтобы никто не тронул твою гитару, — поддержал Яков. — Ну хорошо, — наконец согласился Леонтьев, — головой отвечаешь. И спасибо, ребят. Уже на выходе из ДК Реника с Соней остановил запыхавшийся Князев: — Извиниться хотел, — пояснил он, пытаясь отдышаться, — за Миху, ну и немного за себя. Смотрел он при этом только на Соню, так что Реник догадался, что извинения предназначены не ему. — Да ты-то за что? — спросила девушка. — Это я должна извиняться, перегнула. Не стоило лезть к вам в постель, тем более меня туда никто не приглашал. «А я бы пригласил», — подумал Леонтьев, не успев отогнать непрошенную мысль. Думать о том, что приглашение могло быть отвергнуто, было физически больно. Но ведь в его руке лежала рука Сони. И на поцелуй тогда она ответила. Это, наверное, что-нибудь да значило?.. — Ты не ошиблась, — тихо сказал Князев, пялясь в серый асфальт, — не ошиблась в выводах. — Андрей, не стоило… — встрял было Реник. — Да нет, стоило. Стоило оно того. Всё это того стоило. Ты мне, можно сказать, глаза тогда открыла. Я долго потом об этом думал, ночами не спал, гадал, какого хрена я все эти годы был таким тупым. Оно же у меня под носом было. Как так, блин, вышло, что это все заметили, кроме нас с Михой! Ну ладно Миха, какой с него спрос, но я-то куда смотрел… — С него спрос точно такой же, как с тебя, — заметила Соня. Князь только махнул рукой. А потом неожиданно сгрёб Соню в объятия и также быстро отпустил. «Спасибо» — буркнул он и тут же скрылся в коридорах ДК, не оглядываясь. Минутное замешательство вновь сменилось эйфорической радостью. Они наконец-то одни. И могут провести этот вечер вместе. — Ты знала, что так будет? — спросил Леонтьев. — И помыслить не могла, — удивленно отозвалась Соня. — Я думала так до конца жизни бегать и продолжат. — Ты слышала про теорию самосбывающегося пророчества? — Слышала. Но нарциссизмом не страдаю. Саша усмехнулся. Он же ещё ничегошеньки не сказал, а она сразу поняла, к чему он клонил. Удивительная девушка. Соня взяла его за руку и повела куда-то в неопределённом направлении. — Куда мы идём? — На край света, — по-хулигански улыбнулась Соня. — Согласен? — Согласен, — без раздумий ответил Леонтьев.
