Нежно-розовый цветок

Утро последнего дня «Дикой мяты» встретило всех присутствующих на фестивале привычными тёплыми лучами солнца. Вообще, оно не собиралось прятаться за облаками ещё, кажется, с пятницы. И люди радовались хорошей погоде, ходили по полянам, оживлённо разговаривая внутри своих компашек, наслаждались природой и чистым свежим воздухом — короче говоря, отдыхали. Диме, однако, было не до отдыха. Последняя репетиция перед вечерним выступлением становилась всё напряжённее с каждой минутой, проведённой в «вагончике». И хоть все песни из трек-листа были отполированы до мелочей в плане инструментала, Мозжухин никак не мог заставить свой голос звучать адекватно и следовать обозначенной заранее вокальной партии. Все ноты путались под натиском сильной дрожи, которая уже хочешь-не хочешь, а вырывалась наружу. Участники группы, конечно, пытались помочь своему солисту, но тот отмахивался со словами «скоро само пройдёт». Репетиция продолжалась. Обжигающая всю грудную клетку тревога не стихала. Когда дело дошло до «Маленького», оказалось, что юноша не в силах даже выдерживать ритм вступления к песне — кисти рук тоже охватил тремор. — Так, всё, хватит, — вздохнул Максим, снимая ремень своей гитары с плеча. — Во-первых, мы уже довольно долго всё это «чистим». А во-вторых, ты ведь сам себя насилуешь. Не получается сейчас — да и хрен с ним, выступление всё поправит. Тот глянул на друга с недоверием. Гриф белоснежной «Арии» не отпустил. — Если бы Романкин был здесь, — Настала очередь Кульши вытаскивать белые флаги. — он бы сказал то же самое. Не надо всегда гнаться за идеалом. Фестиваль — не отчётник, а зрители — не комиссия экспертов. Тебе бы остановиться и расслабиться…

***

Надо. Для него — надо. Для него — отчётник. Так думал Дима, сидя уже за знакомым столиком со знакомой чашкой чая. Сейчас, после того, как его с ног до головы обглодало то самое неприятное предчувствие, даже вкус ромашки казался не таким уж и плохим. Кажется, вкус «на любителя» нашёл своего любителя… Хотя лучше бы поискал получше. Нет, бред какой-то, а не идея для песни… Почему именно сейчас в голову лезут подобные мысли?

***

Для него — комиссия, и при том самых строгих экспертов. Так думал Дима, проходя за «Сиреной» по направлении к гримёрке за двадцать минут до своего же выступления. Направление это подсказали ему работники, сам Мозжухин ничего тут особо-то и не знал. Ничего необычного, впрочем, тут не было: всё те же крепежи, всё то же оборудование звукарей, всё те же софиты и колонки, всё то же пустое пространство между этим всем. Просто на этот раз невероятно огромных размеров. Сюда осталось только орган из филармонии притащить для целостного вида. «Экскурсия по площадке» постепенно подходила к концу. Юноша уже подошёл к небольшому помещению, отведённому для выступающих — тут оно, кажется, выполняло роль гримёрки. Однако, услышав чью-то оживлённую беседу по ту сторону стены, солист «танков» догадался, что в этой «местности» он не один и чуть ли даже не затаил дыхание, чтобы не выдать своего присутствия. Зачем-то. Прекрасно ведь знал, что людям наплевать на то, что в гримёрке кто-то ошивается… — Хах, ты вообще их выступление видела? — раздался насмешливый голос парня явно помладше Димы. — Я держался из последних сил, чтобы не бросить это всё и не уйти. Собеседница, к которой обращался обладатель голоса возразила что-то очень и очень тихо, будто бы даже немного боясь его, но, тем не менее, их разговор продолжился. — Вокал не поставлен, инструментал будто прямиком из восьмидесятых, про тексты я вообще молчу. — Парень устало вздохнул. — На их месте я бы просто не вышел на сцену. Знаешь, если следующее выступление будет хуже этого, мне нечего будет тут ловить. То самое слегка обжигающее чувство внезапно стало разгораться внутри всё сильнее. Так вот какого уровня критика ожидала группу изначально. Двадцать тысяч обычных зрителей понять и заинтересовать ещё более или менее легко. Намного сложнее выступить перед двадцатью тысячами разочарованными в тебе людьми. Двадцатью тысячами разочарованными в тебе самыми строгими экспертами. Парочка эта, переключив тему, уже давно прошла дальше, но Дима никак не мог выбросить из головы слова, брошенные тем недовольным парнем. «На их месте я бы просто не вышел на сцену». Готовы ли «Дайте танк (!)» выйти на неё? Уже не просто жгущее, а полыхающее внутри чувство захлестнуло остальные, даже самые незначительные эмоции и превратилось в неимоверной силы пожар. «Огонь» мигом распространился по всей грудной клетке парня и сдавил её так, что тот не мог и вдоха нормального сделать без ощущения гнетущей тяжести. Воздух, казалось, всё стремился наружу, даже и не пытаясь доходить до лёгких, из-за чего очень скоро начала чувствоваться его нехватка. Ноги стали ватными и категорически отказались держать остальное тело, из-за чего Мозжухина «отбросило» к ближайшей стене. По ней он сполз на пол и сел, поджав колени к себе. Все четыре конечности неистово била дрожь, поэтому сидеть в такой позе без единого движения не очень-то получалось. Вдобавок к этому сердце колотилось так сильно, что казалось, ещё чуть-чуть, и оно проломит рёбра насквозь. Какие-то обрывки мыслей юноши превратились в целый водоворот из событий, людей и сказанных ими слов. Люди эти говорили, шептали, кричали на самые разные голоса, создавая шум, среди которого мало что разбиралось. Однако отчётливо слышалась интонация: грубая, жестокая, презирающая, беспощадная интонация тысяч собравшихся в одном месте критиков. И среди всего этого громкого набора звуков Дима слышит до боли знакомый звонкий, словно колокольчик и почему-то срывающийся голос.