shackles of freedom

      Ноги будто не слушались. Руби застыл, как-то неуклюже оглядывая её. Ава тоже смотрела на него, не веря своим глазам, как будто он вот-вот исчезнет, и она не успеет его толком разглядеть. Жизнь, наверное, всегда так играла: то разбрасывала людей, то собирала, то забирала, то возвращала.       Руби изменился. Волосы стали короче, торчали вверх, словно он забыл как ухаживать за собой. Лицо вытянулось, будто потеряло мягкость, стало более угловатым. И ростом тоже стал выше, крепче. Но вот в глазах того света, что когда-то искрился в них, уже не было.       — Привет, — Ава сделала первый шаг, и Руби, наконец, отвёл взгляд от неё, как будто осознал, что его неумолимое изучение могло затянуться.       — Привет, — Руби кивнул, но его жест был холодным. Перед Авой стоял человек, который был ей знаком, и в то же время совершенно чужой. — Давно не виделись, — добавил он, вытирая пот с лба, будто этот разговор сам по себе вызывал у него усталость.       — Да, — тихо ответила она, снова кивая. Неловкость сковала её, не зная, что сказать дальше. Оба как бы были тут, но что-то важное осталось где-то в прошлом.       Стояли, молча, и каждый пытался найти слова, но они как будто не подходили.       Наконец, Ава не выдержала тишины и спросила:       — Ты тут живёшь?       — Пока что, — сказал он, пожав плечами. В его голосе сквозила неопределённость, и Ава почувствовала, как это слово эхом отозвалось внутри неё. Пока что…       Ава стояла, нервно перебирая в голове сотни мыслей, но не могла заставить себя заговорить. Язык словно прилип к нёбу, а в груди нарастало странное, нелепое напряжение. Она не знала, как себя вести. Всё казалось чужим, неловким, будто невидимая стена выросла между ними, и она не могла понять, как её преодолеть.       Глупо. Она сама злилась на себя за эту внезапную нерешительность. Это же Руби. Тот самый Руби, с которым она когда-то носилась по полям, падала в траву, задыхаясь от смеха. Руби, с которым солнце казалось ярче, а ветер свободнее.       Но сейчас всё было иначе. Слова застревали в горле, и вместо прежней лёгкости в каждом движении ощущалась непривычная скованность. Казалось, время не просто разделило их, но стёрло нечто важное, оставив лишь зыбкую тень прошлого. Тень, к которой она не знала, как прикоснуться, не разрушив её окончательно.       Какого черта я теряюсь?       — Как ты тут? — спросила Ава, пытаясь стряхнуть с себя неловкость, будто это была паутина, липнущая к коже.       — Как все, — Руби скривил губы в слабой улыбке, больше похожей на гримасу. Жест, который, казалось, должен был скрыть что-то, но лишь подчёркивал напряжение. — Работаем. А ты?       — Ничего особенного, — пробормотала Ава, не выдержав взгляд на его руки, покрытые мозолями и иссечённые царапинами. Пальцы, которые когда-то могли держать её за руку, теперь казались ей такими чуждыми, как и сам Руби.       — Вот как, — он оглянулся на Армина, а затем на ребят, стоящих рядом с ним. — Ты уже знакома с Армином, — произнёс он, кивая в его сторону. После этого помахал им рукой, и Армин, что-то быстро пробормотав друзьям, начал медленно двигаться в их сторону. — Э… Это Эрен и Микаса. Ребята, это Ава. Мы из одной деревни, — сухо представил её Руби. Эти слова, обычные, простые, пронзили Аву, словно ледяной порыв ветра. Мы из одной деревни. И всё? Будто их смех, их безмолвное понимание друг друга свелось к сухому, безжизненному факту лишённому и веса, и смысла. Как будто они никогда не были близки, не делили ни тишину, ни солнце, ни дождь, ни долгие ночные разговоры.       Ава прищурилась, сдерживая вспышку раздражения. Обиду. Она не ждала восторженных восклицаний, но и не думала, что встреча с Руби окажется столь… холодной. В нём всё словно отдалилось, растворилось в прошлом, оставив перед ней лишь бледную тень того мальчишки, которого она когда-то знала.       — Привет, — нестройным хором пробормотали Эрен и Микаса. Ава лишь кивнула, не в силах скрыть своё напряжение, вновь скользнув взглядом по Руби. Он, казалось, был готов тут же исчезнуть, но оставался стоять, что только усиливало неловкость.       — Раз уж вы уже познакомились… — Армин замолчал, словно сам почувствовал, как повисло это молчание между ними, тяжёлое и неудобное. Его взгляд метался между ними, пытаясь уладить невидимый конфликт. — Давайте умоемся, нас к ужину зовут.       Его слова вырвали их из этого напряжённого момента. Ава глубоко вздохнула, пытаясь вернуть в себя привычную хладнокровность.       Первая ночь в бараке была гораздо хуже, чем Ава могла себе представить. Она не ожидала, что жесткая нара будет настолько неудобной, а холод в комнате проникнет в самые кости. Простыня, которую ей выдали, была тонкой и непрочной, и она ощущала каждый сантиметр грубой доски, на которой лежала.       От звуков, которые наполняли ночную тишину, Ава не могла заснуть. Где-то в углу кто-то тихо храпел, другие перебирали свои одеяла, пытаясь найти хотя бы немного тепла. В воздухе висела смесь сырости и старой древесины.       Под головой ощущалась твердость нары, и когда Ава попыталась прижаться к доскам, одна из них скрипнула, словно обвиняя её в нарушении их хрупкой гармонии. Она пыталась закрыть глаза, надеясь, что сон как-то сам найдет её, но каждое движение её тела только напоминало о боли и неудобствах.       Ночь тянулась как нескончаемый процесс, но в какой-то момент Ава просто замолчала и, несмотря на неудобства, позволила себе немного расслабиться. Слишком поздно было пытаться найти подходящее место для сна.       Утро началось с тихого шороха, когда Ава проснулась от звуков просыпающихся людей. Всё тело болело, и она почувствовала усталость, как будто не спала вовсе. Вскоре она взяла свою порцию утреннего хлеба и села за стол.       — Как спала? — с мягкой улыбкой спросил Армин, вытирая руки платком.       — Нормально, — коротко бросила Ава, не поднимая глаз.       Эрен мельком оглядел её, нахмурившись:       — Здесь все спят плохо. Привыкнешь.       Ава кивнула, не желая продолжать разговор. Внезапно перед ними вырос фермер. Армин вздрогнул, захрипел, подавившись водой. Эрен бросил на него быстрый взгляд, а Сэм усмехнулся, переведя взгляд на Аву.       — Ну что, как первый день? — спросил он, уперев руки в бока.       — Жива, — коротко ответила Ава, отламывая кусок ещё тёплого хлеба.       — Тут все выживают, — бросил Сэм, хлебнув из кружки. — Выглядишь крепкой. Значит, на поля. Участок вспахать нужно. Только времени не тяни.       Ава с неуверенностью взглянула на мотыгу, которую ей сунули в руки. Рукоять скользила от старой, загнившей древесины, отчего она морщилась. Наблюдая за остальными, Ава попыталась повторить их движения, но выходило криво и неловко.       — Привыкнешь, — бросил фермер, проходя мимо и хлопнув её по плечу.       Рядом трудились её новые соседи. Микаса двигалась уверенно, легко, как будто орудовала мотыгой всю жизнь. Тёмные волосы выбивались из-за ушей, открывая сосредоточенное лицо. Она напоминала Нину.       Вечером того же дня, когда ужин уже давно закончился, Ава вернулась в барак, надеясь наконец-то выспаться. Но, переступив порог, она заметила госпожу Ханну, сидящую прямо на её постели. Женщина склонилась над тканями, медленно и терпеливо сшивая их тугими, ровными стежками. Свет лампы, тусклый и дрожащий, ложился на её морщинистое лицо, подчеркивая усталость и годы, прожитые в бесконечной работе.       Ава замерла в дверях, ощущая лёгкое смущение. Просить пожилую женщину уйти казалось почти жестокостью, но ей хотелось лечь и заснуть, забыв хотя бы на ночь о холоде и усталости.       — Что вы делаете? — спросила она, наконец, осторожно подходя и присаживаясь рядом.       Ханна не сразу ответила, продолжая водить иглу через слои ткани. Её пальцы дрожали, и вскоре, предсказуемо, одна из нитей соскользнула, а игла больно уколола палец. Женщина коротко ахнула, но лишь вытерла руку о подол платья и снова взялась за работу.       — Шью что-то вроде одеяла, — сказала она негромко. — Взяла простыни тех, кого забрали за стены. Наслаиваю их, чтобы тебе было теплее.       Ава нахмурилась.       — Мне?       Ханна подняла на неё взгляд, полный доброты, но не требующий благодарности.       — Ты ночью дрожала, — просто ответила она.       Ава опустила глаза и крепче сжала пальцы на краю одеяла. Она не знала, что сказать. Такой заботы — тихой, ненавязчивой, без ожиданий — она не получала, кажется, никогда.       — Спасибо.       Жизнь на ферме стала для Авы чем-то привычным. Вставать с рассветом, работать до изнеможения, таскать воду и убирать за животными — всё это больше не казалось таким чужим. Руки быстро привыкают к грубости, а тело к усталости.       Руби чаще всего работал с Эреном, и Ава давно заметила, что их непринуждённые разговоры стали таким же привычным фоном на ферме, как шелест травы или скрип колёс телеги. Её это раздражало. Не потому, что она ревновала, она ведь не умела ревновать. Или, возможно, просто не хотела признавать этого. Но всякий раз, когда до её слуха долетал очередной обрывок их беседы, внутри что-то едва уловимо саднило, оставляя тонкие, но нестерпимо болезненные следы.       Это чувство накатывало исподволь, с каждым разом всё настойчивее, словно змея, неторопливо сжимающая кольца вокруг жертвы. Ава неосознанно бросала взгляды в их сторону, наблюдала за тем, как они спорили, смеялись, поддевали друг друга, — и с каждой секундой нарастало желание вмешаться, разрушить их лёгкость, поставить себя между ними. Сказать хоть что-то, перебить этот, как ей казалось, невыносимо дурацкий диалог. Но она молчала.             Это бесило.       Бесило то, как её спокойствие давало трещину. Бесило, что она сама не понимала, почему её это так сильно задевает. Бесило, что она теряет контроль над собственными чувствами, Ава сторонилась их, не желая ввязываться в чужие разговоры, особенно когда Эрен начинал говорить про титанов и будущее за стенами.       Армин был другим. Не таким, как Эрен. Он не пытался втянуть Аву в разговор силой, не лез с вопросами, от которых хотелось отвернуться. Он просто говорил. Даже когда она отвечала односложно или вообще молчала, Армин всё равно находил, что сказать.       — Ава, ты замечала, как быстро здесь всё меняется? — спросил он однажды, кивая в сторону полей. — Ещё вчера тут была одна грязь, а теперь уже всходы пробиваются.       — Поля растут сами, — бросила она коротко, взглянув на него.       Армин усмехнулся, будто ожидал такого ответа.       — Не совсем, — мягко возразил он. — Мы их поливаем, пропалываем. Это ведь тоже важно.       Ава промолчала. Её не интересовали всходы, поля или умные рассуждения Армина. Но странно, его голос почему-то не раздражал. Она не понимала, почему так. Слова, которые у кого-то другого вызвали бы у неё скуку или злость, с его уст звучали почти уместно.       Он продолжал говорить, а она слушала, иногда кивая. Ей было всё равно до того, что он говорит, но почему-то хотелось, чтобы он не останавливался.       Микаса, напротив, была молчалива. Она работала с таким усердием, что казалось, будто её вообще не волнует, что вокруг. Ава пару раз замечала, как она украдкой смотрит на Эрена, и лишь хмыкала про себя.       — Почему ты всегда за ним ходишь? — спросила она однажды, когда они вдвоём таскали воду.       Микаса слегка повернула голову, но не замедлила шаг.       — Потому что это важно.       — Для него? — уточнила Ава, чувствуя, как жаркое солнце припекает затылок.       — Для меня, — коротко ответила Микаса.       Ава не стала больше спрашивать. Её это не касалось.       Руби изредка подходил к ней, но всегда ненадолго. Он бросал пару дежурных фраз — о работе, о погоде, о том, что пора подкинуть сена лошадям, — и снова возвращался к Эрену. Работать с ним бок о бок оказалось сложнее, чем с остальными. Он не был тем Руби, которого она знала когда-то. Теперь он был чужим, словно между ними натянули невидимую преграду, через которую невозможно достучаться.       Они обедали вместе, ужинали за одним столом, иногда прогуливались по ферме, но всё это казалось натянутым, будто кто-то незримо контролировал каждое их слово и движение. Не те разговоры, не тот смех. Руби был не тем. И Ава была уже не той.              Она проплакала три дня, когда Руби сообщил ей, что Эмма умерла вскоре после родов. Глаза Руби тогда были пустыми, а голос звучал так спокойно, что от этого становилось ещё хуже. Алекс, которую он так ждал, которую ждала Ава, умерла через несколько месяцев. Даже не успела толком начать жить.       Боль, привычная, знакомая до отвращения, смешалась с новой, совершенно другой. И эта тяжесть, эта глыба внутри стала невыносимой. Она вспомнила, как когда-то, в порыве злости, желала смерти Эмме. Как ненавидела её до дрожи, до сжатых кулаков. И теперь эта ненависть обратилась в вину.       Руби говорил о матери спокойно, но слова его звучали как эхо чего-то несказанного. Отец Руби ушёл на фронт и, скорее всего, не вернётся. Теперь Руби был сиротой. Он казался крепким, сильным, но Ава видела, как с каждым днём что-то внутри него угасает.       Почему дети должны терять матерей? Почему они должны провожать отцов на смерть?

***

      Голод в лагере был привычным, как утренний холод. Он вползал в кости ещё до рассвета и не оставлял до самой ночи. Руби давно научился не жаловаться, ведь не на него одного давила эта безысходность. Еда выдавалась скудными порциями, а воды иногда не хватало даже для самых слабых.       Но хуже всего была тишина. Она накатывала, как волна, особенно в те ночи, когда кто-то умирал. Тогда лагерь замолкал, сжимался, будто боялся признать потерю. Именно в такую ночь умерла мама.       Руби помнит, как стоял у входа в шатёр, сжав кулаки, пока внутри за ширмой слышалось ровное, усталое дыхание госпожи Ханны и прерывистые, ослабевшие вздохи матери. Она не кричала, только дышала всё тише, всё медленнее. А потом… потом дыхание прекратилось, и раздался тонкий, едва слышный крик.       Когда Руби смотрел в потускневшие, безжизненные глаза матери, в её измождённое, намокшее от пота тело, серое от усталости и остывающее с каждым мгновением, в ушах его отчётливо звучали слова Авы. Давние, сорванные с губ в бессонные ночи, сотканные из ярости и отчаяния. Он помнил её шёпот. Молитвенный, лихорадочный, вознесённый к неведомым силам, которым и сама, казалось, не верила. Он помнил, как она стояла на коленях, сжав кулаки, впиваясь взглядом в пустоту ночного неба, и яростно твердилa, что его мать не должна была выжить.       Но она никогда не произносила этого ему в лицо. Никогда не позволяла своим словам стать оружием в его присутствии. Вместо этого были бегства. Резкие, почти панические. Были взгляды, полные неприкрытого презрения.       Руби не заслуживал этого. Его мать тем более.       Но разве в этом мире кто-то получал то, что заслуживал?       Мама умерла, и вместе с ней угасло то, что некогда связывало его с Авой. Она больше не заслуживала той привязанности, что Руби к ней хранил. В ней не осталось ни сочувствия, ни тепла, ни даже проблеска человечности. Или, может быть, их никогда и не было?       Теперь Руби уже не гнал от себя мысль, что Джия поступила правильно, позволив его матери остаться в этом мире. В отличие от Авы, ослеплённой детской преданностью, он всегда видел правду. Видел, как та женщина, которую Ава боготворила, легко отворачивалась от неё, оставляя одну на долгие дни. Как в её голосе чаще звучала усталость, чем ласка. Как её прикосновения были редки и отстранённы.       Но Ава предпочитала не замечать. Жила в иллюзии, где мать любила её так же, как она любила её. Вцепившись в это чувство, словно в единственную истину. И, наверное, именно поэтому её разум не выдержал, когда эта ложь рассыпалась прахом. Когда Джия выбрала смерть, а не жизнь рядом с дочерью.       Но Ава любила её. Любила слепо, отчаянно, с болезненной одержимостью. Она выстраивала вокруг матери целый мир, делая её центром своего существования, смыслом, оправданием, надеждой. И когда этот мир рухнул, унеся с собой всё, во что она верила, что ещё оставалось, кроме безумия?       Она не просто потеряла мать. Она потеряла саму себя.       Руби и сам был бы не прочь сойти с ума. Позволить себе ту же безумную скорбь, что терзала других. Рвать волосы, выть в подушку, проклинать богов и людей, разбиваться о стены, утопая в собственных слезах.       Но он не мог.       У него была причина жить. Было то, что удерживало его на этом свете, не позволяло раствориться в горе, как соль в воде.       Ради кого-то он должен был дышать. Должен был подниматься утром, идти, работать, говорить. Сжимать зубы, стискивать кулаки, зарывать боль глубже, глубже, глубже.       Он не имел права сойти с ума.              Сестра. Совсем крошечная, с неожиданно каштановыми волосами, чужими в их семье.       Руби застыл над ней, не зная, как прикоснуться, как согреть, как уберечь от этого ледяного, безразличного мира. Она казалась хрупкой, почти прозрачной, слишком маленькой для жизни, слишком слабой, чтобы бороться. Госпожа Ханна тогда пришла на помощь. Тёплыми, натруженными руками подхватила девочку, осторожно прижала к груди, закутала в тонкую, истончившуюся ткань. Её голос звучал ровно, спокойно, и Руби изо всех сил пытался зацепиться за эту уверенность, поверить, что всё ещё можно спасти.       Он не сразу понял, что дрожит. Лишь когда пальцы не слушались, запутываясь в пелёнках, когда дыхание сбивалось, а сердце билось в висках, он заметил, насколько слабы его руки. Но сильнее всего его потряс не собственный страх, а слёзы отца. Густые, бесшумные, горькие. Тот смотрел на дочь так, будто уже прощался, словно знал, что время ей отмерено слишком короткое. Однажды, не отрывая взгляда от её лица, тихо сказал, что цвет её волос напоминает его отца. Деда Руби.       Она ушла тихо, едва потревожив этот мир своим существованием. Просто однажды перестала дышать. Слишком слабая, слишком хрупкая, слишком несовместимая с этим миром.       Руби помнил, как смотрел на её крошечное личико в последние дни. Тихое, едва шевелящееся дыхание, кожа, тонкая, как бумага. Алекс умирала медленно, и он ничего не мог с этим сделать. Госпожа Ханна говорила, что он слишком мал, чтобы нести такую ношу, но Руби был уверен: если не он, то кто? Отец не смотрел на неё, не прикасался, не говорил о ней. Будто её не существовало.       Но она существовала. Её крохотные пальчики цеплялись за его палец, её губы дрожали, когда он пробовал кормить её из ладони. Она была его сестрой. Единственное, что оставила мама после себя. И всё, что он мог это сидеть рядом и шептать, что всё будет хорошо, даже когда знал, что это ложь.       Руби не плакал. Слёзы ничего не меняли. Они не могли вернуть мать, не могли согреть сестру, не могли удержать жизнь там, где ей не суждено было задержаться. Тогда он понял это впервые.       Госпожа Ханна гладила его по спине, её голос был мягок, исполнен той терпеливой заботы, что бывает у женщин, повидавших слишком много смертей. Она говорила, что он сделал всё, что мог. Что вина не на нём. Что жизнь иногда уходит, сколько бы ни цеплялись за неё человеческие руки.       Но он знал, что сделал недостаточно.              Что толку в стараниях, если исход неизбежен? Что толку в тёплых словах, если они не греют умерших?       В тот день, когда Алекс не стало, Руби вдруг вспомнил слова Авы. Вспомнил, как её шёпот разрывал тишину ночи, как слёзы в её глазах превращались в осколки льда. И ему показалось — нет, он почти был уверен — что её скорбь была проклятием. Что её боль, её гнев, её отчаянные молитвы воззвали к чему-то тёмному, неподвластному человеку.       И это нечто ответило.       Несчастья его семьи больше не казались случайностью. Казалось, что кто-то — или что-то — забрал у него сестру и мать.       Отец и он отправились работать на ферме. В то время, когда люди только оправлялись от трагедии, он приобрёл цель идти дальше.       Весна пришла рано. Земля ещё хранила ночную прохладу, но солнце уже начинало прогревать воздух. Руби вбил лопату в рыхлую почву, вытер запястьем пот со лба и на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь запахом влажной земли.       — Ты чё так копаешь, как старик? — раздался голос за спиной.       Руби обернулся. Перед ним стоял парень примерно его возраста, но с такой уверенностью, будто весь этот мир принадлежал ему. Зелёные глаза сверкали азартом, в уголке губ мелькнула усмешка.       — А ты кто? — спокойно спросил Руби.       — Эрен. И если ты будешь работать в таком темпе, солнце сядет быстрее, чем ты закончишь.       Руби фыркнул, опираясь на лопату.       — Если у тебя есть идеи получше, валяй.       Эрен закатал рукава и без лишних слов схватил вторую лопату, вонзив её в землю с такой силой, будто пытался пробить почву насквозь. Работал он быстро, резкими, порывистыми движениями, словно борьба с землёй была для него чем-то личным.       — Чего ты так злишься на неё? — пробормотал Руби, следя за тем, как глыбы земли летят в стороны.       — Я не злюсь, — фыркнул Эрен, не сбавляя темпа. — Просто ненавижу медлить.       Руби продолжил работать. В отличие от Эрена, он двигался размеренно, методично, но результат выходил не хуже.       — Так ты новенький? — спросил Эрен, переведя на него взгляд.       — Можно и так сказать, — отозвался Руби.       Эрен хмыкнул.       — Ну, раз мы работаем вместе, лучше не тормози. Мне не нужны напарники, которые отстают.       — Ты слишком много говоришь, — лениво бросил Руби.       Эрен был отчаянным. Во всём, за что бы ни брался, чувствовалась яростная, почти безрассудная решимость, словно каждая его попытка, каждое движение — вопрос жизни и смерти.       Он пришёл из Ада, из Шиганшины, первой павшей под натиском титанов. Из города, где люди сгорали в агонии, задыхаясь в завалах, где смерть не давала времени на молитвы. И он выжил. Руби не был в Шиганшине, но и он знал, каково это видеть, как рушится всё, что тебе дорого.       Они оба потеряли слишком много, но у Эрена была цель. Яркая, ослепительная, захватывающая дух своей невозможностью .Он не просто хотел выжить. Он хотел бороться. И в этом, пожалуй, было что-то пугающее.       Они работали бок о бок, пока солнце медленно поднималось в небе. Эрен уже успел намозолить руки, но, похоже, его это не волновало. Он двигался быстро, с напором, словно доказывал что-то самому себе.       — Я не собираюсь тут застрять, — вдруг сказал он, встряхивая лопату. — Когда мне исполнится нужный возраст, я пойду в кадетский корпус.       Руби скользнул по нему взглядом.       — В кадеты? — переспросил он. — Чтобы потом стать гарнизонцем и охранять стены? Или во внутренние стены метишь?       Эрен фыркнул, словно Руби сказал нечто возмутительное.       — Нет! Я хочу в Разведкорпус, хочу за стены.       Руби на мгновение замер.       — За стены? — он прищурился. — Ты вообще понимаешь, что там?       — Именно потому что понимаю, — с жаром сказал Эрен, — я и должен туда пойти. Ты ведь знаешь, что мы здесь, в этих стенах, словно скот. Взаперти. Титаны сожрали целые города, но людям всё равно. Их устраивает жить в страхе, прятаться.       Он выпрямился, опираясь на лопату, и с вызовом взглянул на Руби.       — Я не хочу так жить. Я не хочу быть, как они.       Руби смотрел на него, не отводя взгляда. Этот парень… он горел. Не так, как другие. Не просто болтал, как те, кто любил мечтать, но никогда не делал первый шаг. В словах Эрена была та самая сила, которая цепляла за живое.       — Ты просто скот, если готов так жить, — сказал Эрен, даже не глядя на него. Руби замер.       Руби почувствовал, как что-то внутри сжалось. До этой секунды он никогда не задумывался, кем был в глазах других. Фермером? Да. Человеком, который в лучшем случае продолжит работать на чужой земле, а если повезёт — заведёт собственную ферму. Он никогда не думал, что в этом есть что-то постыдное.       Но сейчас, глядя на Эрена, он чувствовал себя чем-то меньшим. Почти что не человеком.       Ведь даже хилый Армин, чьи руки дрожали от одной только мысли о сражении, даже Микаса, девчонка, уже сделали свой выбор. Они уйдут в армию, станут кадетами, будут учиться убивать. А он? Он собирался копаться в земле, сажать урожай, вести ту самую жизнь, которую Эрен презирал. Жизнь, которую тот называл рабской.       И самое ужасное было в том, что в глубине души Руби вдруг ощутил, что ему мало этого. Мало просто выживать. Руби вдруг понял, что чувствует этот жар и в себе.       — В таком случае, — медленно сказал он, — бери меня с собой, — Эрен прищурился, но в уголках губ мелькнула тень улыбки.       — Надеюсь, ты не отстанешь.       — Надеюсь, ты сможешь идти в мою ногу, — с ухмылкой ответил Руби.       Они снова взялись за работу, но теперь земля под их ногами уже не казалась такой твёрдой. Потому что впереди у них была цель.       Когда отец, не сказав ни слова, записался в добровольцы на экспедицию за стену — в ту самую безумную затею, что собирали из отчаявшихся беженцев, — Руби почувствовал, как внутри него разрастается что-то холодное, липкое, оставляющее привкус горечи во рту.       Отец не выдержал. Не смог. Не захотел тащить за собой этот груз. Не смог построить счастье на костях своей жены и дочери.       И вновь Руби вспоминал Аву. Её давние слова, её проклятия.       Теперь они точно сбылись.       Руби не был ни глупцом, ни идиотом. Он видел, он знал, он чувствовал, он понял. Теперь ещё острее, ещё яснее понимал, какая бездна боли разверзлась под Авой, как она захлёбывалась в своём горе. Но принять этого не мог. Не мог, потому что боль после потери неизбежна, но страдать или нет выбор самого человека.       Даже сейчас — после всего, после каждого взгляда, что прожигал его насквозь, после каждой капли ненависти, что капала с её слов, — он не желал ей смерти.       Ни ей, ни её отцу.       Никогда не пожелает.       Потому что он был человечнее.       Потому что собрался дать клятву. Клятву защищать человечество.

***

      Как-то за ужином Ава окончательно поняла: прежний Руби остался за стеной. В их деревне, похороненный вместе с её матерью.       Теперь перед ней стоял чужак с рыжими волосами и слишком серьёзным взглядом. Чужак, который всё ещё носил имя Руби, но уже давно перестал быть тем, кого она знала.       День выдался тяжёлым. Ава устало стянула перчатки, провела рукой по разгорячённому лбу и привалилась к забору. Вечернее солнце лениво растекалось по полям, заливая их мягким золотом, и длинные тени ложились на землю, удлиняясь с каждой минутой. Она невольно задержала взгляд на Руби. Он стоял чуть поодаль, будто намеренно держа дистанцию, но при этом не уходил.       Когда Ханна обмолвилась, что Руби вскоре отправится в кадетский корпус, Ава сперва отмахнулась. Ей казалось, что ослышалась или неправильно поняла. Но чем дольше её мысли возвращались к этому, тем яснее становилось: это действительно его выбор. Его дорога. Его решения. И, возможно, его могила, к которой ей суждено будет приходить. В знак памяти. В знак дружбы.       Она не собиралась спрашивать. Это не её дело. Не её жизнь. Но что-то в ней всё же дрогнуло, и слова сами собой сорвались с губ.       — Армия? Серьезно? — её голос прозвучал на удивление ровно, почти равнодушно, но в груди всё сжалось, как пружина.       — Да, — Руби покачал головой. — Я долго об этом думал. Это мой выбор.       Ава оттолкнулась от забора, едва не сбив деревянные доски с петель. Движение было резким, как порыв ветра, и в нём чувствовалась злость, которую она даже не пыталась скрыть.       — Выбор? — хмыкнула она, насмешка в её голосе была колючей, как шипы. — И кто тебя надоумил? — Ава с трудом выдержала его упрямый взгляд.       — Никто.       — Никто? — переспросила она. — А Эрен?       — Причём тут Эрен?! — взорвался Рыжик, его голос дрогнул, словно отбивался от её обвинений. — Ты вообще слушаешь меня?!       — Я слушаю, — её слова прозвучали чётко, словно лезвие, скользящее по коже. — И ты понимаешь, что это значит? Ты пойдёшь туда и погибнешь, Руби.       Он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки, но не отвёл взгляд.       — Я не могу просто сидеть, прятаться, ждать, ничего не делать, надеясь, что всё наладится! — выпалил он, отступив на шаг, будто хотел поставить между ними дистанцию.       — А умирать можешь? — её слова прозвучали тихо, но от их холодной, обжигающей ясности в воздухе стало тяжело дышать. Руби отвернулся, избегая её глаз. Пауза повисла между ними, наполненная невысказанным.       — Это моя жизнь, Ава. Моё решение, — наконец ответил он. В его голосе звучала твёрдость, но за ней угадывалась боль. — Я хочу защищать людей. Делать что-то важное.       Она стояла, глядя на него, словно пытаясь разгадать, когда он успел так вырасти. Мальчишка, который раньше трусливо боялся насекомых, теперь говорил о решимости, о борьбе. И от этого ей было одновременно горько и страшно.       Она смотрела на него, и это был не тот Руби, что таскал её за руку по лесу, смеясь над своими же глупыми шутками. Не тот Руби, который ненавидел армию, потому что армия отняла у него дедушку. Тот Руби любил жизнь, искал в ней свет, а не бросался в объятия смерти с решительной, почти безумной улыбкой.       Её Руби исчез. Остался лишь этот чужой парень, с рыжими волосами и руками, которые дрожали от усталости, но сжимались в кулаки, будто могли удержать то, что уже давно упущено.       Но это не значило, что этот чужак стал ей менее дорог. Напротив, с каждым днём он будто становился ещё ближе, ценнее. С падения стены Мария Руби превратился в единственное, что связывало её с прошлым, с домом, с детством, с самим понятием тепла.       Никого важнее него больше не было в её мире. Даже собственный отец не казался таким близким, каким когда-то был её рыжий друг.       И именно это делало боль от его слов такой острой, такой жгучей. Его выбор казался ей предательством, как будто он собирался вырвать из её жизни последний якорь. Ава тяжело вздохнула, её руки бессильно повисли вдоль тела.       — Тогда делай, что хочешь, — бросила она, с трудом удерживая голос от дрожи.       Руби не ответил. Они оба смотрели друг на друга, словно пытались понять, остались ли ещё силы тянуть эту нить, которая так долго связывала их вместе.       Спустя три недели, как отец оставил её на ферме, новости о вылазке начали доходить с задержкой, как это всегда бывает. Вначале ходили лишь слухи и громкие шепоты на фермерских полях, украдкой брошенные фразы в очередях за водой.       «Говорят, почти половину потеряли.»       «Отряд разведчиков уничтожили полностью.»       Ава, привыкшая к тишине своего труда, невольно ловила эти обрывки разговоров. От них холодело в груди, а руки словно наливались свинцом.       Когда слухи стали превращаться в подробности, Ава поняла, что тревога, которую она тщательно прятала, начала перекрывать всё остальное. Фермеры, привыкшие к тяжёлой жизни и плохим новостям, лишь качали головами и шептались в углу, но Ава не могла избавиться от ощущения, что эти разговоры размывали землю под её ногами.       Руби был здесь, на ферме, но это почему-то не успокаивало. Его решимость поступить в кадетский корпус не ушла, а значит, рано или поздно он тоже окажется в этом ужасе. А пока… пока её отец был в самом центре пекла, о котором так тревожно шептались.       Может, Леви уже мёртв.       Может, он давно стал пищей для титана.

***

      Ава не выдержала.              Она долго себя сдерживала, но теперь, когда обеденный перерыв был в самом разгаре, а Эрен, свежевымытый и довольный, развалился на скамье в тени дерева, что-то в ней надломилось.       Она шагала к нему быстро, бесшумно, с той опасной сосредоточенностью, с какой хищник приближается к жертве. Если бы одного лишь гнева оказалось достаточно, Эрен Йегер уже лежал бы бездыханным, раскинувшись под этими самыми кронами.       — Это ты ему в голову это вбил? Про армию и титанов, — голос её резанул по воздуху. Эрен вскинул голову, удивление вспыхнуло в его глазах, но быстро сменилось раздражением, когда он уловил обвинение в её тоне.       — О ком ты? — спросил он резко.       — О Руби, — её губы скривились, будто одно лишь произнесение этого имени обжигало язык. Эрен шумно поставил кружку на землю, сжав кулаки.       — Что? Нет. Я просто сказал, что каждый должен бороться за свою свободу.       — Ах, свобода, конечно, — Ава коротко усмехнулась. — Ты раздаёшь свои идеи, а люди вроде Руби идут на убой, воодушевлённые чужими словами.       Эрен прищурился, и в его взгляде вспыхнула злость.       — Руби сам решил.       — Руби не решает сам, — жёстко отрезала она, подходя ближе, так, что теперь между ними оставалось лишь пару шагов. — Это ты ему сказал.       — Я сказал то, что должен был, — Эрен повысил голос, не сдержавшись. — За стенами наша жизнь! Мы не можем всю жизнь сидеть здесь, прячась от титанов!       — Так и что? — Ава подалась вперёд, её голос стал ледяным, а в уголках губ затаилась злая усмешка. — Ты решил, что он тоже должен стать героем? Ты вообще видел, как он работает? Он не выдержит даже первого дня.       — Ты недооцениваешь его.       — Нет, — её голос стал тише, но от этого только резче. — Я знаю, — она шагнула вперёд, совсем близко. — Я знаю Руби лучше, чем ты когда-либо узнаешь.       Она наклонилась ещё ближе, так, что могла видеть, как у Эренa дёргается мышца на щеке от сдерживаемого гнева.              Эрен откинулся назад, сузив глаза, словно пытался найти слабину в её словах, раздавить их, превратить в ничто.       — Может, тебе просто стоит перестать решать за других? — его голос был твёрдым, но внутри проскальзывала острая злость. — Ты не лучше тех, кто прячется, цепляясь за стены, вместо того чтобы хоть что-то изменить.       Ава сдвинула челюсть, но в остальном не выдала ни тени эмоции. Она скрестила руки на груди, скользнув по нему оценивающим взглядом, неспешно, будто взвешивая.       — Может, ты и готов умереть, — негромко произнесла она, будто бы это не имело особого значения. — Но зачем втягивать в это других?       Эрен дёрнулся было вперёд, в глазах вспыхнуло пламя, но прежде чем он успел сказать хоть слово, воздух прорезал громкий, напряжённый голос:       — Да заткнитесь вы уже!       Они оба резко обернулись. Руби стоял между ними, раскинув руки, будто пытался физически удержать их друг от друга. Его лицо пылало от злости, дыхание сбилось.       — Вы оба ведёте себя, как придурки! — в его голосе звенело раздражение, смешанное с отчаянием.       Эрен отвернулся, стиснув зубы. Ава осталась стоять неподвижно, её взгляд метнулся к Руби, но уже без прежней ярости.       — Я сам всё решил, — продолжил он, голос был твёрд, но внутри этой твёрдости пряталась дрожь. — Никто меня не заставлял.       — Ты даже не понимаешь, что говоришь, — спокойно ответила Ава       — Ты меня за идиота держишь? — его слова ударили, как пощёчина. Ава напряглась, но Руби не отступил.       — Всё, что ты делаешь — это цепляешься за прошлое, как ребёнок за мамину юбку, — он говорил жёстко, слишком жёстко, для себя самого, но не остановился. — Ты не хочешь, чтобы я делал выбор, потому что боишься, что я выберу не то, что нужно тебе!       Её сердце болезненно сжалось, но она не дала себе дрогнуть.       — Я… — начала она, но он перебил.       — Ты просто привыкла думать, что знаешь, как правильно, — выплюнул он, стиснув кулаки. — Но на этот раз ты ошибаешься.       В его взгляде застыло что-то новое. Не только злость, но и разочарование. Он уже не просто пытался казаться сильнее. Он был сильнее. Ава смотрела на него, но не видела — будто мир вокруг померк.       Слова Руби царапали изнутри, цепляясь за всё, за что могли зацепиться. Она хотела возразить, хотела сказать, что он не понимает. Но понимала ли она сама?       Она была уверена, что знает его лучше, чем кто-либо другой. Знала, как он сжимал кулаки, когда боялся. Как прятал взгляд, когда не хотел показывать, что ему больно. Как ссутуливался, когда чувствовал себя не в своей тарелке. Она видела его в худшие моменты, слышала его страхи. Она всегда считала, что защищает его.       Но теперь он стоял перед ней, не мальчишка, которого нужно беречь, а человек, которому не нужна её защита. И это пугало её сильнее всего.       Ты боишься, что я выберу не то, что нужно тебе.       Он был прав. Она действительно боялась. Боялась, что его втянет этот поток фанатичного стремления к свободе, который захлестнул Эрена. Что он пойдёт за ним, ослеплённый красивыми словами, забывая о том, что за этими словами всегда стоит смерть.       Но разве она имела право решать за него?       Ава сжала зубы. Её пальцы дрожали от напряжения, и, чтобы скрыть это, она скрестила руки на груди. Не хотелось показывать слабость. Не хотелось признавать, что этот разговор вывел её из равновесия. Она перевела взгляд на Эрена. Тот смотрел на Руби пристально, оценивающе, будто пытался понять, действительно ли он принял своё решение сам.       — Делай что хочешь, — наконец выдавила она, голос её звучал ровно, даже слишком. Руби поморщился, но ничего не сказал.       Ава развернулась и пошла прочь.

***

      Ава устало провела рукой по волосам, вытирая потный лоб. Она сидела на пороге барака, глядя вдаль, где горизонт смывался с полями. Мысли её тяготили, накладываясь одна на другую, как рваные тучи перед грозой.       А какая ей разница, в самом деле? Если её друг решил быть идиотом и умереть под руку с таким же идиотом, это не её дело. Она уже теряла дорогих ей людей. И ничего.       Кол и Нина… когда-то они, наверное, были ей друзьями. В том странном, искривлённом смысле, в котором существовали под землёй. Ава не знала тогда, что такое настоящая дружба, но имена этих двоих порой всё ещё всплывали в её памяти. Ава всё ещё не совсем понимает, что такое настоящая дружба. Думала, что познала её, но стоило лишь пройти времени, как она стёрлась.       Если Руби умрёт, что изменится? Она погорюет месяц, ну, может, два. Поплачет над его могилой, как плакала над могилой матери. И что? Жизнь продолжится. Всегда продолжается. Ей всё равно. Время течёт, люди рождаются и умирают, солнце садится и снова встаёт. Всё это бесконечный, бессмысленный круговорот, которому она не может и не хочет противостоять.       Аве всё же пришлось признать очевидное: она ревновала Руби к его новым друзьям. Это чувство она не любила, не хотела признавать, но оно сидело в ней, как заноза, царапая каждый раз, когда он смеялся с Эреном или болтал с Армином.       В деревне Руби был только её. Никого больше. Ни чужих голосов, ни посторонних взглядов — только они вдвоём, их собственный мир, в котором не было места третьим. Она привыкла к этому. Привыкла к тому, что он всегда рядом, что он слушает только её, говорит только с ней.       А теперь всё изменилось. Теперь он принадлежал не только ей. Он шутил с Эреном, обсуждал с Армином какие-то планы, иногда помогал Микасе с работой. Это было невыносимо. Как будто её место рядом с ним сжималось, отодвигалось, пока она совсем не исчезнет из его жизни.       Рядом шевельнулись рыжие волосы, едва заметно, почти неслышно. Он сел тихо, без привычного шума, вздохов и неловких движений, будто знал, что сегодня слова не помогут.       Ава не обернулась. Только глубже втянула голову в плечи, глядя в бездонное небо, где облака лениво тянулись друг за другом, медленные, беспечные, чужие.       Она ненавидела дневное небо. Оно было слишком ярким, слишком живым. Словно нарочно ослепляло, выжигая глаза, заставляя щуриться, вынуждая замечать его присутствие. Оно не давало спрятаться. Не давало дышать.       Солнце палило без устали, прожигая землю, траву, кожу. Оставляло после себя только сухость, только тени.       Ава никогда не была такой живой. Никогда не умела дышать в такт этому миру, так же беззаботно, как облака.       В этот момент Ава ненавидела Руби сильнее, чем когда-либо. Ненавидела за то, что он заставлял её чувствовать себя слабой. Неправой. Глупой девчонкой, которая кричит, когда не может подобрать нужных слов.       Она никогда не была такой. Но с каждым днём всё меньше походила на себя.       Тишина между ними тянулась нестерпимо долго. Где-то вдалеке гомонили остальные, звенела посуда, кто-то смеялся — обычный день, обычные разговоры, обычная жизнь. Только для неё сейчас всё будто застыло.       А если он погибнет?       Эта мысль ударила по ней, как ледяная вода. Ава резко опустила голову, спрятала ладони в рукава, стиснула пальцы так сильно, что ногти впились в кожу. Лучше бы они никогда не встречались. Лучше бы он так и остался воспоминанием. Мальчишкой, которого она видела в последний раз почти два года назад. Тогда, по крайней мере, она могла думать, что у него всё хорошо. Что Эмма удачно разрешилась от бремени. Что на свет появилась рыжая, крикливая Алекс. Что они были счастливы.       Но теперь перед ней сидел упрямый, упорно глядящий вперёд Руби.       — Ты должна извиниться перед Эреном, — внезапно нарушил тишину Руби.       Ава вздрогнула, будто он бросил в неё камень, и медленно подняла на него взгляд. В темноте его силуэт казался чуть размытым, но она видела, как напряглись его плечи, как губы дрогнули, прежде чем он снова заговорил.       — С чего бы это? — её голос прозвучал резко, будто ломающаяся под ногами ветка.       — Потому что он мой друг, — спокойно ответил Руби, едва заметно дёрнув плечом. Но в его глазах не было упрёка, только что-то тёплое, почти извиняющееся. — И ты тоже мой друг.       Ава хмыкнула, но улыбка вышла кривой, горькой.       — Неужели?       Руби медлил, и от этого короткого молчания по её спине пробежал холод.       — Я злюсь на тебя, — наконец сказал он. Ава застыла. Простые слова, но от них у неё перехватило дыхание. — Я злюсь за то, что ты сказала про моего отца. Что лучше бы он умер. За то, что винила нас в смерти своей матери, — его голос звучал ровно, но в нём прорывалась старая, заглушенная временем боль. — После того как мама… умерла… — он осёкся, тяжело сглотнув. — Злость разъедала меня изнутри, — продолжил, сжимая кулаки. — Ты желала нам смерти.       Ава отвела взгляд, и ей вдруг стало трудно дышать.       Слова, сказанные в гневе, в отчаянии, в безысходности. Она помнила каждое из них. Теперь они вернулись к ней чужим голосом.       — Я… - нет. Этого было мало. — Руби! — Ава вскочила, резко разворачиваясь к нему. Её пальцы, холодные и напряжённые, вцепились в его плечи, и она сжала их, сильнее, чем нужно, сильнее, чем должна. — Я была сломлена! — её голос дрожал, глаза блестели, но она не моргала. — Я злилась. На весь мир. На всех. Но я никогда, слышишь, никогда не желала смерти тёте Эмме! И тем более тебе!       Руби смотрел на неё молча. Затем вздохнул. И слабо улыбнулся.       — Я знаю.       Он мягко коснулся её запястий и осторожно отвёл её руки.       — Поэтому ты всё ещё мой друг.       Ава молча отодвинулась и снова села на своё место, избегая взгляда Руби. Её плечи чуть ссутулились, а в движениях появилась заметная замедленность, словно этот всплеск эмоций выкачал из неё последние силы.       Руби тоже не сразу заговорил. Некоторое время он просто смотрел в землю, будто раздумывал, стоит ли продолжать.       — Эрен тоже потерял маму, — наконец проговорил он тихо. — Её съели у него на глазах.       Ава вздрогнула, но лишь качнула головой.       — Причём здесь Эрен?       Руби поднял голову к небу, словно ища там ответы. Свет фонарей не доходил до звёзд, но в его глазах отражался тусклый, дрожащий свет ламп.       — Мне кажется, ты могла бы понять его лучше, чем кто-либо другой, — сказал он, после чего на секунду замолчал. Затем, почти шёпотом, добавил: — Мы все остались без матерей. Но… я благодарен, что моя мама не стала кормом титанов.       Ава резко повернулась к нему, её губы дрогнули, скривившись в горькой усмешке.       — Думаешь, я пойму его, только потому что наших мам сожрали титаны?       — Да, но теперь, когда ты это сказала, это звучит ужасно, — он коротко усмехнулся, и она тоже, хоть её смех был скорее выдохом.       Некоторое время они сидели молча, пока Руби не заговорил снова, глядя куда-то вдаль:       — Он хочет отомстить за мать, поэтому рвётся в разведку.       В его голосе не было осуждения, только понимание.       — Но я не такой, как Эрен, — продолжил он, медленно переплетая пальцы. — Я хочу быть таким же решительным, таким же сильным. Но… я не такой.       — Ты тоже сильный, Руби, — твёрдо возразила Ава. Он взглянул на неё, и его улыбка была печальной.       — Недостаточно. Армия может дать мне крышу над головой. Еду, пропитание. Силу. Смысл.              Разве Руби виноват в том, что хочет стать сильнее?       Разве Ава виновата в том, что больше не хочет никого терять?       Ханна нашла их когда солнце уже клонилось к закату, окутывая двор тягучим янтарным светом. Воздух был тёплым, но в нём уже чувствовалась приближающаяся прохлада ночи.       Ава сидела, упершись локтями в колени, её плечи казались напряжёнными, а взгляд потухшим. Она была похожа на сжатую пружину, которая слишком долго находилась под давлением. Руби рядом не шевелился, только водил пальцем по шершавому дереву ступеньки, будто пытаясь стереть с него что-то невидимое.       Ханна остановилась, скрестив руки на груди.       — Вы что, так и собираетесь тут сидеть всю ночь? — в её голосе лёгкая укоризна и забота, спрятанная за будничной прямотой. Ава никак не отреагировала. Руби тоже молчал. — Ну и упрямцы, — вздохнула Ханна. — А если вы мне тут замёрзнете или свалитесь с голоду, что мне с вами делать, а?       — Мы не замёрзнем, — буркнул Руби, наконец подав голос.       — Конечно, конечно, — фыркнула она. — А ещё вы не голодны, не устали, и у вас вообще никаких проблем.       Ава чуть сжала кулаки, но ничего не сказала. Ханна, прищурившись, посмотрела на них обоих, а потом, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла в дом.       Через минуту Ханна вернулась, но уже не с пустыми руками. В руках она держала пару кусков хлеба и две глиняные миски с тёплой похлёбкой, от которой поднимался лёгкий пар.       — Держите, — сказала она, ставя всё между ними.       Ава не пошевелилась.       — Я не хочу, — выдавила она наконец, но голос у неё был тусклый, без прежней жёсткости.       Ханна только улыбнулась, спокойно усаживаясь рядом с ними. Ава сдвинула брови, но, словно сдаваясь, всё-таки взяла хлеб. Откусила медленно, словно не ела уже давно и забыла, как это делать. Несколько минут прошло в тишине, нарушаемой только тихим чавканьем и редкими вздохами. Ханна смотрела на них, потом вдруг протянула руку и осторожно положила ладонь на голову Авы.       Движение было лёгким, почти невесомым, но Ава тут же замерла.       — Ты упрямая, — тихо сказала Ханна. Ава сжала зубы. — И злишься, — тёплые пальцы прошлись по её волосам — аккуратно, осторожно, будто пытаясь успокоить. — Но пока ты злишься, ты живая.       Ава закрыла глаза. Руби отвёл взгляд в сторону, притворяясь, что ничего не видел. Всё, что им оставалось в этот момент, — это тепло руки Ханны, запах горячей похлёбки и лёгкий ветер, уносивший за горизонт последние отблески уходящего дня.