shackles of freedom

      Корпус гудел, словно потревоженный улей. Кадеты толкались, переговаривались на повышенных тонах, не в силах поделить вещи. Чей-то сапог с глухим стуком упал на пол, за этим последовала короткая перебранка, полная раздражения и усталости. В этом хаосе Ава сидела на нижней койке, принадлежавшей Энни, и рассеянно водила пальцем по шероховатой древесине каркаса, стараясь запомнить каждую трещинку, каждую пылинку.       Она убеждала себя, что ненавидит это место. Казарма пахла потом, деревом и чем-то неуловимо металлическим, словно сама суть армии проникала в стены. Кадетский корпус сломал её, отнял выбор, свободу, контроль над собственной судьбой. Теперь она часть армии, винтик в механизме, обязанная служить минимум пять лет, чтобы отплатить королю за кров и еду. Думать об этом было неприятно, и всё же что-то в ней отчаянно цеплялось за эти стены.       Имир спала, не замечая кипящей жизни вокруг. Она лежала на спине, раскинув руки. Криста склонилась над ней, отчаянно пытаясь разбудить подругу, но та лишь недовольно поморщилась и отвернулась, зарывшись носом в подушку. Ава невольно усмехнулась. Была бы её воля, она тоже бы сейчас спала.       Но усталость, которую не смыть ни сном, ни временем, въелась в неё, поселилась где-то глубоко в груди. Она не любила этот корпус. Или, может быть, не могла позволить себе его любить?       Их ждал Трост. Практика в гарнизоне лишь формальность, очередной шаг на пути к распределению. Ава застряла в зыбком промежутке между вчерашним кадетом и завтрашним солдатом, между привычной казармой и грядущей неизвестностью.       Каждые полгода, словно по часам, кадетов собирали в Тросте для освоения тактики, стратегии, взаимодействия с гарнизоном. По крайней мере, так это называлось. Настоящей практики здесь не было. Ни запаха крови, ни звона клинков, ни панических криков, срывающихся с губ. Только размеренная жизнь гарнизонца: бесконечные патрули по мощёным улицам, дежурства у ворот и учения, давно превратившиеся в рутину.       — Вставай, — командным голосом буркнула Энни. — Мне ещё постель убирать.       — А если я скажу, что не могу двигаться? Меня парализовало от ужаса перед выпуском.       — Тогда я тебе помогу, — спокойно ответила Энни и без лишних церемоний схватила её за руку, явно собираясь сдёрнуть с кровати. Ава быстро выдернула руку и села, устало потирая лицо.       — Ладно-ладно, маньячка. Только не трогай меня своими холодными пальцами.       Энни закатила глаза и без лишних слов выдернула из-под неё одеяло.       Стерва. Ава не знала точного значения этого слова, но для неё Энни была именно такой. Настоящей стервой. Она могла без тени смущения пропускать тренировки, делать вид, что устала, что у неё болит рука или нога, или просто смотреть на инструктора так, будто тот ей что-то должен. И что самое раздражающее — ей это сходило с рук.       Ава наблюдала, как Энни методично заправляет постель, не тратя лишнего движения. Ленивая, отстранённая, будто ей вообще всё это неинтересно. И при этом она стабильно была в десятке лучших.       Сложно было представить более странное взаимоотношение, чем то, что связывало Аву и Энни. Они не были подругами. По крайней мере, в привычном смысле. Не делились сокровенным, не поддерживали друг друга в трудные моменты, не искали взаимного утешения. Но и врагами их назвать было нельзя.       Просто… странная связь.       Энни была трудной. Закрытой, отстранённой, такой, будто всё происходящее вокруг не имело к ней ни малейшего отношения. И всё же она с пугающей лёгкостью поддевала мысли Авы, проникала глубже, чем хотелось бы, заставляя пересматривать взгляды, задумываться о том, чего Ава предпочла бы не касаться. Энни могла бросить всего пару слов, и эти слова застревали в голове. Могла взглянуть мельком, и этим взглядом перечеркнуть десятки доводов, которые Ава старательно выстраивала, убеждая себя в собственной правоте. Раньше подобное умела только одна женщина.       Мама.       Её взгляд разрывал маски, проникал под кожу. Читала мельчайшие изменения, замечала едва уловимые дрожания голоса, тени эмоций, которыми Ава пыталась себя выдать. И всегда говорила ровно то, что заставляло её замереть, опустить глаза, закусить губу.       Но Энни не была мамой.       «Это были первые недели в кадетском корпусе. Дни, когда Ава едва сдерживала себя от побега, от трусливого исчезновения. От мыслей, которые, словно паразиты, точили изнутри: зачем ты здесь? для чего? у тебя ведь есть выбор — ещё есть… Но выбора не было. Не на самом деле.       Ночью, когда казарма уже погрузилась в сон, Ава, ворочаясь, услышала странный шорох под собой. Она не сразу обратила внимание: мало ли кто из кадетов крутится во сне или шаркает ногами. Но когда звук повторился, она лениво свесила голову вниз.       Энни.       Та стояла, держа ботинки в руках, свет луны из окна скользил по её светлым волосам, и в этом бледном сиянии она выглядела… почти призраком.       — Сбегаешь? — тихо спросила Ава, прищурившись. Энни подняла на неё взгляд.       — Нет.       — Тогда почему ты крадешься?       Леонхарт не ответила сразу. Она села на кровать, будто раздумывая, стоит ли вообще говорить и тратить своё время на неё. Ава уже подумала, что та промолчит, как делает чаще всего.       — Иногда я думаю, что всё это бессмысленно, — наконец сказала она, глядя куда-то в темноту казармы.       Ава тихо фыркнула и, зарывшись лицом в подушку, пробормотала:       — Добро пожаловать в команду. Только не топай громко, если решишься уйти.       На секунду повисла тишина, потом Энни почти незаметно кивнула и, не говоря больше ни слова, продолжила собираться.       Правда она так и не покинула кадетский корпус.       Они делили двухэтажную койку: Ава спала наверху, Энни — внизу. Порой, когда ночь была слишком тихой и давящей, а беспокойные мысли метались в голове, Ава, лежа в темноте, слушала её дыхание. Даже во сне Энни полностью контролировала это.       — Не храпи, — бурчала Энни перед сном, слыша, как Ава ворочается наверху.       — Я не храплю, — отзывалась та. — Но если вдруг начну, просто толкни кровать.       — Если ты меня разбудишь, я сброшу тебя на пол.       — Попробуй, — Ава кривилась, устраиваясь удобнее.       Тишина, медленно опутывая казарму, разливалась по углам, заполняла пространство между койками. Слышалось только чьё-то мерное дыхание, шорохи, редкие ворочания.       Проходило несколько минут, прежде чем Ава, уже почти проваливаясь в сон, бормотала:       — Ты тоже не стучи ногами, когда встаёшь по утрам.       Энни не ответила. Может, уже уснула. Или просто не посчитала нужным. Но их соседство устраивало обоих.»       Если бы Аве пришлось назвать худших людей внутри стен, первым в этом списке, без сомнений, оказался бы Кис Шадис.       Сложно сказать, получал ли он от этого удовольствие, но факт оставался фактом: их не удостоили ни лошадьми, ни тележками для рюкзаков, ни даже малейшей поблажкой. Только плащ, жалкие пожитки в потёртом рюкзаке и долгий, мучительно однообразный путь пешком до Троста. Несколько часов бесконечного шага по ухабистой дороге, пыль, въедающаяся в волосы, и ноющая спина от тяжести снаряжения.       Кто-то шутил, что это полезная тренировка перед настоящей службой. Кто-то ворчал, что в таком темпе к Тросту дойдут только половина.       Их и так осталась лишь половина.       Сколько сбежавших? Сколько сломленных, потерявших надежду, решивших, что лучше стать беглецом, чем солдатом? Сколько пострадавших, кого увезли с переломанными костями после тренировок? Сколько тех, кого выгнали, кто оказался недостаточно сильным, недостаточно выносливым, недостаточно полезным?       А ещё были мёртвые. Те, кто замёрз в снежных горах, кто сорвался с каната на учениях, кто не успел среагировать на неправильный манёвр. Реальная служба даже не началась, а их уже осталось вдвое меньше.       Ава шла, глядя в спины тех, кто пока ещё был рядом, и думала: сколько из них переживут саму службу? Половина? Ещё меньше? Кого-то сожрёт титан за стеной, кто-то сорвётся вниз, оступившись на краю стены, кто-то погибнет, чей-то труп вытащат после обрушения здания. Или…       Или просто зарежут в грязной таверне, в пьяной драке, где нет титанов, приказов или военных действий.       — Ты ведь поступаешь в Военную полицию? — спросил Армин, пытаясь хоть как-то отвлечься от желания умереть.       Через три часа пути все уже выдохлись. Их наконец-то отпустили на короткий привал, а кадетский корпус окончательно исчез из виду.       Куда делись эти три года?       Только вчера Ава мучилась с УПМ, чувствовала боль в плечах от страховки, падала, училась подниматься, а сегодня уже идёт на настоящую службу.       — Ну да. А ты в разведку, — отозвалась она, едва заметно пожав плечами.       О планах Эрена, Армина и Микасы не знал разве что глухой. Прошлым ужином Эрен устроил свою последнюю пафосную сцену в стенах кадетских казарм, кричал о долге, о свободе, о том, как презирает трусов. Его фанатичный взгляд цеплял, слова вгрызались в мысли, и, что самое мерзкое, на кого-то это действительно подействовало.       Меню титанов увеличилось.       Ему бы в Военную полицию. Таким, как он, там самое место — пудрить людям мозги. Стоило ему лишь немного поиграть в умного, и даже самые трусливые вдруг обретали храбрость.       На одну короткую секунду даже Ава задумалась: а вдруг? Вдруг в его словах и правда что-то есть?              — Зачем тебе это? — Ава прищурилась, разглядывая Армина. — Выходить за стены?       Она не могла представить его на территории титанов. Хрупкий, с вечно задумчивым взглядом. Его сожрёт первый же попавшийся титан. Второй сожрёт Эрена.       — Знаешь, что за стенами есть? — от таких вопросов Армин загорался так же, как и Эрен. Он вдохновляюще выдохнул: — Море. Огромное и бескрайнее, наполненноое солёной водой.      Ава, сидя на земле, скучающе водила травинкой по пальцам.       — Солёная вода? — она подняла на него взгляд. — Прямо мечта всей жизни. А пить-то её можно?       Армин нахмурился, будто его мечту только что втоптали в грязь.       — Ну, не в этом дело. Море — это… — он замялся, подбирая слова, а потом продолжил с каким-то детским восхищением: — Это нечто невероятное. Ты даже представить не можешь, какое оно огромное. Когда стоишь на берегу, перед тобой только вода и горизонт. Бесконечность.       — Звучит как большая лужа. Только бесполезная. Зачем это твоя вода нужна, если даже пить её нельзя, — как бы она не уважала чувства Армина, свой скептицизм Ава скрывать не умела       — Это не просто вода! — почти рявкнул друг, и Аве пришлось удивлённо-смиренно поднять руки. — В ней живут существа, которых мы даже представить не можем. Рыбы, которые светятся в темноте, и даже существа размером с титана!       — Светящиеся рыбы? Серьёзно? Ты сам-то в это веришь? — Ава приподняла бровь, насмешливо разглядывая его. .       Ава попыталась представить светящихся рыб или существ размером с титана. Даже если они и вправду существуют, едва ли они окажутся мирными по отношению к людям. Мир за стенами не был сказкой и не ждал тех, кто решится выйти к нему с открытыми руками.       Армин понимающе улыбнулся. Пожалуй, он уже давно привык к тому, что его слова не всегда кажутся людям весомыми. Аве вдруг стало стыдно за собственное обесценивание мечты друга, но и жить, как он, одними грезами казалось глупым. И все же та непоколебимость, с которой он отстаивал свои мысли, заслуживала уважения. Не так уж часто увидишь Армина настолько упрямым и уверенным в себе       — Да. И однажды я увижу их. И ты тоже, если захочешь, — Армин говорил с таким восторгом, словно уже стоял у кромки воды и чувствовал, как ветер с солёными брызгами хлещет ему в лицо.       Ава досадливо сорвала травинку и накрутила её на палец. Глядя на Армина она видела перед собой ребёнка, который верит, что можно достать луну, если хорошенько подпрыгнуть.       Наивные. Что Эрен, что Армин, что Микаса. Они все жили в своих красивых иллюзиях, будто стоило им только попасть в Разведкорпус, и всё изменится. Будто именно их поступление станет тем самым событием, которое переломит ход истории, приведёт к грандиозной победе над титанами.       — Я не настолько любопытна, чтобы рисковать ради каких-то рыб, — фыркнула она, вновь бросая взгляд на Армина. — Ты уж сам там, за стенами, развлекайся.        На его лице мелькнула тень раздумья, а затем он тихо, но уверенно произнёс:       — Мне кажется, если бы ты увидела море, то всё поняла бы.       — Поняла что?       — Что это не просто вода. Это свобода.       Она ожидала услышать что угодно: пафосную речь в духе Эрена, скучные рассуждения о мире, очередную наивную мечту.       Свобода.       Как может вода быть свободой?       Ава прищурилась, вглядываясь в лицо Армина, словно надеясь найти в нём скрытый смысл. Но друг выглядел настолько озадачивающе, будто уже держал эту соленую воду в ладонях и знает, о чём толкует.       Ава закусила губу, пытаясь отогнать неприятное чувство. Она не любила такие разговоры. Они заставляли задумываться.       — Свобода, говоришь? — медленно повторила она, разглядывая тонкие, сжатые в кулаки пальцы Армина.       Он кивнул. Ава откинулась на локти, задумчиво глядя в небо. Слова застряли у неё в голове, словно приставучая мелодия, которую не удаётся выбросить.       — Может, ты и прав, — пробормотала она, затем, словно опомнившись, криво усмехнулась. — Но сначала переживи ещё пару лет, мечтатель.       Армин чуть прищурился, его глаза сверкнули озорством.       — Переживу. И, знаешь, покажу тебе море.       — Ладно, покажи. Только сомневаюсь, что мне оно понравится.              Армин не успел ответить — кто-то громко свистнул, и кадеты тут же засуетились, поднимаясь с земли и натягивая рюкзаки. Время привала закончилось.       Ава вздохнула, нехотя вставая на ноги. Спина ныла, плечи затекли, а впереди их ждали ещё часы однообразного марша по пыльной дороге. Она бросила на Армина короткий взгляд, затем отвернулась и медленно пошла вперёд. Хватит с неё сказок.       — Двигайтесь быстрее, кадеты! — рявкнул кто-то впереди.       Толпа вновь пришла в движение, и мечты о солёной воде остались позади, погребённые под шагами уставших ног.       Месяц в Тросте тянулся однообразно: сменные дежурства на стене, монотонная чистка пушек, уход за снаряжением. Одни и те же лица, одни и те же команды, одна и та же пыль, оседающая на воротнике.       Иногда, когда удавалось выкроить свободный вечер, они выбирались на рынок, где жизнь хоть немного отличалась от унылого распорядка гарнизона. В прилавках звенели монеты, торговцы наперебой зазывали покупателей, воздух был пропитан запахами жареного мяса и спелых фруктов. Но даже среди всей этой суеты Ава всегда держалась настороже.       Бок о бок с ними нёс службу Разведкорпус. Ава старалась изо всех сил, лишь бы случайно не наткнуться на отца. Оставаться в гуще событий, растворяться среди остальных, не выделяться. Ещё немного. Совсем чуть-чуть — и всё это останется позади.       Пара недель — и она отправится в Столицу. Пара недель — и займёт своё место в рядах Военной Полиции, там, где нет места для сражений, страха, крови. Просто нужно дотянуть.       Но дни тянулись мучительно медленно. Ава чувствовала, как раздражение внутри растёт с каждым днём. У неё уже не было сил стоять на стене и в сотый раз смотреть на одно и то же поле, уходящее к горизонту. Не было сил слушать, как кто-то жалуется на жару, на скуку, на еду в столовых.       Она ждала дня, когда сможет выпрямить спину, надеть форму Военной Полиции и, наконец, оставить всё это позади.       Но чем ближе был этот день, тем страннее становилось на душе.       — Ты чего такая мрачная? — спросила Имир, громко жуя яблоко.       — А я разве не всегда такая? — Ава даже не повернулась к ней. Заноза, которой издевательства над другими приносит несравнимое удовольствие. Исключением была лишь одна Криста.       Имир фыркнула:       — Справедливо. Но сейчас ты хуже обычного.       Как объяснить, что чем ближе к цели, тем больше внутри скребётся что-то странное? Будто где-то на задворках сознания шепчет голос: «А ты уверена?». Да и вообще, с чего ей перед ними оправдываться?       Каждый час в Тросте тянулся вязко, словно сам воздух был гуще обычного. Узкие улочки, мощёные камнем, переулки, знакомые с детства.       Вон там, через пару кварталов, зелёные крыши больницы, где когда-то работала её мать. Целую вечность назад. Ава прищурилась, глядя на здание, и вдруг осознала, что забывает. Забывает звон её голоса, прикосновения тёплых рук, поправлявших непослушные пряди, аромат золотистых локонов, когда мать обнимала её перед сном. Забыла, как алые, точно маковые лепестки, губы растягивались в улыбке. Было ли в её памяти хоть одно цельное воспоминание? Или остались лишь обрывки, расколотые, как стекло, на сотни крошечных, бесполезных осколков? Ава долго всматривалась в собственное отражение, пытаясь отыскать в себе хотя бы отголоски материнского лица.       Светлые волосы, но не такие мягкие, не такие шелковистые. В них не было той лёгкой волнистости, лишь прямая, жёсткая тяжесть — наследие отца. Разрез глаз, губы — быть может, что-то и сохранилось. Но даже если так… Разве это имело значение, если она больше не помнила, какой была её мать на самом деле?       Она аккуратно собрала волосы в хвост, как делала всегда, так и не научившись плести косы. Её мать плела косы быстро и ловко — пальцы скользили по волосам так умело, будто это было частью её натуры. Ава тоже когда-то хотела научиться, но потом это стало неважным.       Она отвела взгляд от зеркала.       Трост душил её. Он был пропитан призраками прошлого — знакомыми запахами, переулками, голосами. Здесь, за каждым углом, таилось то, что она не могла вернуть. И хуже всего было даже не помнить, чего именно ей так не хватает.       Вон — церковь, где тётя Эмма любила молиться. Высокая, строгая, с гулким эхом шагов внутри и разноцветными осколками света, рассыпанными по каменному полу. Когда-то Ава заходила туда вместе с ними. Тогда ей казалось, что в этих стенах слишком холодно, слишком пусто, а шёпот молитв и перешёптываний звучит странно, почти зловеще. Она никогда не понимала, что находили люди в этом месте, зачем приходили сюда снова и снова, зачем сидели на деревянных скамьях, закрыв глаза, будто ожидая ответа.       Но Руби понимал.       Он молился каждую неделю, как по расписанию. Иногда Ава забывала об этом, но стоило ей зайти в казармы в увольнительные — и его уже не было. Ушёл, чтобы в очередной раз сесть в церковной тишине и сказать кому-то наверху всё, что не мог сказать вслух.       Он не говорил об этом, но Ава знала, что ему нравилось молчание церкви. Там никто не требовал от него слов, никто не смотрел с осуждением, не перебивал, не смеялся. Это было место, где он мог быть искренним, не опасаясь, что его неправильно поймут. И там он чаще всего вспоминал о своей семье.       Первой это заметила Нина. Теперь они молились вместе. Ава не знала, как это вышло, но со временем привыкла к тому, что они теперь исчезают вдвоём. Порой ей даже казалось, что в этом есть что-то милое. Но куда забавнее было видеть, как выходил из церкви Руби после разговора с Розой. Красный, смущённый, с нервным блеском в глазах. И всякий раз Ава едва сдерживала улыбку.       — Чем она тебе нравится? — Ава прищурилась, наблюдая за тем, как Руби торопливо возится со шнурками, будто надеясь спрятать лицо за этими ненужными движениями. Он сидел сгорбившись, локтями упираясь в колени, и выглядел так, словно был готов провалиться сквозь землю, лишь бы избежать этого разговора.       — Что? — он попытался сделать вид, что не понял, но голос выдал его.       — Не придуривайся, ты всё прекрасно понял.       Руби сжал челюсть, а затем выдохнул, будто сдаваясь.       — Не знаю даже. Она милая. Мне кажется, маме она бы понравилась.       — Ты так говоришь, будто жениться собрался, — Ава качнула головой и склонилась вперёд, поставив локти на колени.       Руби резко поднял голову и одарил её раздражённым взглядом. На секунду его пальцы сжались в кулаки, но затем он только хмыкнул и потёр шею.       — А что такого?       — Ничего. — Ава пожала плечами, срывая с травинки тонкий лист и лениво крутя его пальцами. — Просто интересно: тебе правда так важно, понравилась бы она матери или нет?       Руби опустил взгляд, сжав губы. Он медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стереть эмоции, а затем ссутулился ещё сильнее.       — А тебе нет?       Ава отвела взгляд.       На какое-то время повисло молчание. В воздухе пахло тёплой пылью и выцветшей травой. Где-то вдалеке кто-то смеялся, хлопнула дверь казармы. Ава скомкала в пальцах измятый листок и отбросила его в сторону.       А кто бы понравился её маме?       Руби?       Ава даже не могла представить себе такой расклад. Никогда в жизни она не рассматривала его в подобном плане. Да и он её тоже. Если бы мама увидела их вместе, она бы, наверное, слегка покачала головой и сказала что-то вроде: «Он хорошо о тебе заботится». Но не больше.       Эрен?       О, мама бы только закатила глаза. Выдохнула бы с ноткой снисходительного раздражения и назвала его идиотом. Или смертником. В общем-то, он и был тем и другим. Она бы, скорее всего, даже не дала ему толком открыть рот. Просто поставила бы перед фактом: «Ты помрёшь раньше, чем разберёшься в своих чувствах». И Ава бы согласилась. Незамедлительно.       Жан?       Он был амбициозным, умным и расчётливым. Его планы на жизнь были чёткими, твёрдыми, уверенно намеченными. Всё, к чему он стремился, вело к стене Сина, к её защищённым, ухоженным районам, к богатству, к лёгкости, к привилегиям. К жизни, какую выбрала для себя и Ава.       И да. Он бы маме понравился. Она оценила бы его здравый смысл, его нежелание бросаться в омут с головой. Она бы увидела в нём человека, который способен позаботиться о её дочери.       Но вот только… на кой он был нужен самой Аве?       Она могла добиться этой жизни сама. И без Жана. И с куда большим успехом, чем Кирштейн.       — Мамы мёртвые, Руби. Им всё равно.       Он долго молчал. Сидел неподвижно, будто обдумывал её слова, или, может, пытался отгородиться от них, спрятаться в гулкой тишине между ними. Потом тихо сказал:       — Ну, мне не всё равно.       Ава не стала дальше допрашивать. Она опустила взгляд, разрывая пальцами сухую травинку, и позволила мыслям ускользнуть в прошлое.       Эмме понравилась бы Роза, в этом не было сомнений. Кроткая, тиха, словно созданная для того, чтобы быть идеальной женой. Она бы встречала мужа у порога, аккуратно складывала руки на фартуке и улыбалась, не позволяя ни одной складке лечь на белоснежную скатерть их жизни. Добрая, милосердная, воспитала бы хорошеньких, правильных детей, которые молились бы перед едой и не задавали лишних вопросов.       Но Нина? Никогда.       Эмма бы содрогнулась от одной мысли. Хмурая, матерящая всех на свете и знающая тысячу вариаций слова «хрен». Чумазая, худая, больная. С бледной кожей, отдающей почти зелёным оттенком, с руками, обветренными до крови. Руби бы и сам к ней не проникся. Конечно, нет.       Внезапно Руби бросил на неё странный, изучающий взгляд, от которого по спине Авы пробежал холодок. Она едва заметно приподняла бровь, не выдавая ни малейшего удивления, но Руби лишь расплылся в ещё более широкой, загадочной ухмылке. Его лицо сияло от внутреннего торжества, словно он только что разгадал тщательно охраняемую тайну. Подозрительно пакостно, раздражающе самодовольно — ещё немного, и казалось, он начнет подпрыгивать на месте, не в силах сдержать ликование от своей находки.       — А знаешь… — протянул он, растягивая слова, словно гурман, смакующий редкое лакомство. Его голос был полон предвкушения, и в глазах плясали лукавые огоньки. — Бертольд спрашивал о тебе.       Ава нахмурилась, пытаясь понять, что скрывается за этой странной фразой.       — В каком смысле?       — В самом прямом, — Руби хитро поблёскивал глазами, словно кот, играющий с мышкой. — Чем ты занимаешься, что тебя увлекает, о твоей семье… В общем, обо всём, что только можно представить.       — И ты, конечно же, выложил ему всё, как на блюдечке, да? — в голосе Авы зазвенело раздражение. Бертольд был другом Руби, но для неё он оставался чужаком.       — Ну, не совсем всё… — Руби театрально пожал плечами, делая вид, что размышляет. — Только о том, что твоя мать погибла, что с отцом у тебя отношения натянутые, как струна… Ну, и ещё кое-что по мелочи. В конце концов, если ему так интересно, он мог бы и сам спросить, верно? Но он почему-то не спешит. Уже третий год, между прочим.       — Третий?! — Ава подозрительно сощурила глаза. Если Руби скажет, что пошутил — век ему чистить за неё снаряжение.       Руби кивнул, наслаждаясь произведенным эффектом, словно художник, любующийся своей картиной.       — Ну да. Ты и сама не ангел, чего уж там. Стоило мне только попытаться вас сблизить, как ты тут же исчезала       Ава застыла, уставившись на Руби, словно он сказал что-то на непонятном языке. Внутри все сжалось от странного, незнакомого чувства. Слова застряли в горле, отказываясь формироваться в осмысленную речь. Влюбленность… это было что-то из чужого, далекого мира, не имеющего к ней никакого отношения.       Три года? Бертольд? Спрашивал? О ней? Целых три года?       Уголки её губ дрогнули в нервной, недоверчивой усмешке.       — Да ладно тебе, — фыркнула она, пытаясь скрыть нарастающее замешательство. — Это ведь какая-то дурацкая шутка, верно?       — Сам в шоке, — ухмыльнулся Руби, потирая руки от удовольствия, наблюдая за её реакцией. — Но нет, увы, это не шутка.       Ава нахмурилась, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как напуганные мыши. Бертольд всегда казался ей… обычным. Высокий, молчаливый, он неизменно держался в тени Райнера, словно тень его собственной тени, и его присутствие всегда было скорее чем-то незаметным, чем чем-то приятным. А когда он все же решался заговорить, его голос был настолько тихим, что приходилось напрягать слух, чтобы расслышать хоть слово. Неужели все это время, пока она жила своей жизнью, он наблюдал за ней издалека, собирая крупицы информации, но так и не решившись подойти и заговорить?       — Вот ведь… — пробормотала она, не зная, как закончить эту мысль. В голове царила легкая неразбериха. Руби расхохотался, довольный произведенным эффектом.       — А ты, наивная, думала, что никто не замечает, какая ты на самом деле милашка? Ну-ну, размечталась.       От заслуженного подзатыльника Руби спас лишь громкий голос, сообщающий об ужине. Ава уже замахнулась, готовая высказать ему все, что она думает о его излишней болтливости, но, сдержавшись, лишь фыркнула и резко развернулась на пятках.       — Считай, что тебе повезло, — бросила она через плечо. Руби только усмехнулся, не меняя самодовольного выражения лица.       — Да ладно, чего такого? Может, он просто не знает, как подойти, а ты ему шанса не даешь.       Ава закатила глаза.       — Если он за три года не нашел, как подойти, то пусть дальше смотрит издалека. Мне-то что?       — Ох уж эта твоя холодность… — протянул Руби, догоняя её.       Ава промолчала. Какая там холодность? Просто не хотелось забивать голову лишним. Тем более когда мысли и так путались в какую-то странную кашу.       Её не удивило, что половина лучших кадетов предпочла Разведкорпус. Это можно было бы списать на юношеский пыл, на безрассудство молодости, но разве только в ней крылась причина? Люди всегда тянулись к великим идеям, к высоким идеалам, даже если цена за них — собственная жизнь, отданная без остатка.       Она украдкой взглянула на Эрена. Он сидел, словно изваяние, сжимая кулаки на коленях так сильно, что костяшки побелели. В его глазах горел тот самый неистовый огонь, то безумие, которым он щедро заражал всех вокруг, словно искра, раздувающая пламя.       Жан в очередной раз обречённо вздохнул, бросив на него скептический взгляд, полный недоверия, но спорить не стал. Он лишь покачал головой, будто пытаясь унять нарастающее раздражение.       — Вы все сумасшедшие, — пробормотал он только.       Райнер улыбнулся, чуть покачав головой в знак несогласия       — Просто у нас разные цели.       — Кто бы мог подумать, что цель — это быть сожранным заживо, — не сдержалась Ава.       Капрал, к которому они приставлены одобрительно кивнул, услышав их решения, и отметил что-то в списке.       — Выбор сделан. Остаётся только дождаться приказов о назначении, — сказал он сухо.       Ава сцепила пальцы в замок, чувствуя, как внутри нарастает волнение. Осталась всего неделя до отправки в столицу. Ещё немного, и жизнь, к которой она так стремилась, станет осязаемой реальностью, словно сон, превратившийся в явь.       Жан едва слышно выдохнул, словно груз свалился с его плеч. Только сейчас, казалось, до него дошло, что всё действительно решено, что пути назад нет.       — Ну, хоть спать будем в нормальных условиях, — пробормотал он, скрестив руки на груди, словно пытаясь защититься от нахлынувших чувств. Ава хмыкнула, не отрывая взгляда от своих сцепленных пальцев.       — Надеешься, что там матрасы мягче?       — Надеюсь, что там хоть кто-то умеет готовить, — передразнил её Жан, пытаясь скрыть своё волнение за шуткой.       — А тебе не страшно? — вдруг спросил Бертольд, повернувшись к Аве. Она чуть приподняла брови, удивлённая его вопросом.       — Страшно?       — Ну… Всё же меняется. Думал, может, кто-то из вас сомневается, — пояснил он, опустив взгляд.       Ава на секунду задумалась, пытаясь разобраться в своих чувствах. Нет, она не сомневалась. Разведкорпус был чужой дорогой, не её. Она не собиралась умирать ради чьей-то идеи или чужих идеалов.       — Я знаю, чего хочу, — твёрдо произнесла она, не опуская взгляда. Жан кивнул в знак согласия.       — Тут я с тобой согласен.       — А пока отправляетесь в столицу и сдаёте документы, — голос капрала был ровным, чуть глухим от усталости, словно он повторял эти слова уже сотни раз. — До вашего выпуска вам должны выделить комнаты, форму и снаряжение.       Ава слушала его вполуха, словно слова капрала доносились издалека, сквозь пелену. Всё это казалось нереальным, каким-то далёким, чужим, будто происходило не с ней, а с кем-то другим. Ещё вчера они стояли на плацу, проклиная Шадиса за изнуряющие тренировки, за пот, за сбитые в кровь колени, а теперь… теперь их жизни менялись.       — Завтра на рассвете вас заберут, — продолжил капрал, закрывая журнал, словно ставя точку в этом разговоре.

***

      Камень с глухим стуком врезался в стекло, и в казарме, словно потревоженный муравейник, раздался возмущённый шёпот. Кто-то, ворча, перевернулся на другой бок, кровать с недовольным скрипом отозвалась, а Эрен, не теряя времени, уже шарил по земле в поисках нового «снаряда» — если с первого раза не вышло, придётся повторить. Ещё миг, и окно распахнулось настежь. В темноте мелькнул силуэт, затем на подоконник оперлась Имир.       — Какого черта?! — прошипела она, сонно щурясь и пытаясь разглядеть нарушителя спокойствия. Эрен, словно отмахиваясь от назойливой мухи, раздражённо дёрнул плечом.       — Где Ава?       Имир прищурилась, словно пытаясь вспомнить, о ком он, а потом её губы растянулись в хитрой ухмылке. Она склонила голову, растягивая паузу, а затем с притворным удивлением протянула:       — Ого, это что, ночное признание в любви? С серенадой из камней?       — Ч-что?! Что за бред ты несёшь, идиотка?! — Эрен, словно рыба, выброшенная на берег, задохнулся от возмущения.       В проёме показалась Криста, кутаясь в одеяло. Её светлые волосы растрепались, глаза едва открывались от сонливости. Она зевнула, прикрывая рот ладонью.       — Ава? Она где-то тут…       — Спит, как нормальный человек, — фыркнула Имир, облокотившись на подоконник и демонстративно зевнув.       Эрен сжал кулаки, чувствуя, как по телу разливается раздражение.       — Просто поднимите её! Или мне самому туда влезть?!       — Настолько не терпится? Ты бы хоть цветы принёс, а то что это за ухаживания с камнями? — Имир ухмыльнулась шире, её глаза весело блеснули в темноте. Эрен злобно выдохнул, пытаясь подавить желание заорать.       — Имир!       — Ладно-ладно, не заводись, — протянула она, поднимая руки. — Сейчас разбужу.       Она спрыгнула с подоконника и исчезла в глубине казармы.       Эрен скрестил руки на груди, расхаживая по мокрой от росы траве. Внутри всё кипело — Имир, с её шутками, будто испытывала его терпение. Порой ему казалось, что прорваться сквозь вражеские стены легче, чем выдержать её насмешки.       Минуты тянулись мучительно долго. Тишина казармы давила сильнее, чем любые подколки. Он успел сменить ногу, досчитать до двухсот и попытаться успокоиться, но безрезультатно.       Окно скрипнуло, открываясь.       — Иди к чёрту, Эрен, — раздался хриплый, недовольный голос Авы.       Она выглядела так, словно сражалась с бессонницей. Волосы спутаны, рукав сполз с плеча, глаза щурились от ночного воздуха. Одеяло волочилось за ней, будто она надеялась утащить с собой постель и уснуть на подоконнике.       — Ты знаешь, сколько сейчас времени? — пробормотала она, потирая лицо.       — Знаю, — отрезал Эрен. — У нас дежурство. И тебе пора выполнять обязанности.       Ава зевнула, не прикрывая рот, и облокотилась на подоконник, явно намереваясь снова закрыть глаза.       — Я завтра уезжаю в столицу, — пробормотала она. — Дашь хоть раз проспать дежурство?       — Нет, — отчеканил он, скрестив руки. — Ты ещё не в столице, так что не отлынивай.       Ава издала страдальческий стон, закрывая лицо ладонями.       — Эрен… ты невыносим.       Он ухмыльнулся, качнув головой.       — Знаю. Давай, двигайся, пока я не притащил тебя сам.       — Попробуй, — Ава прищурилась. Эрен ощутил, как внутри закипает азарт.       — Уверена, что хочешь проверить?       Она смерила его взглядом, взвешивая возможности, а потом со вздохом оттолкнулась от подоконника.       — Ладно, иду. Но если я засну на посту, это на твоей совести.       — Отлично, — ухмыльнулся Эрен, разворачиваясь. — Поспишь в столице.       — Да заткнитесь уже! — раздался из глубины казармы злой, хрипловатый голос Энни.       Ава автоматически повернула голову на звук, и тут же что-то тяжёлое с глухим стуком шлёпнулось рядом с её локтем. Она моргнула. Это был ботинок.       — Ты что, кинула в нас ботинок? — возмутилась она, разглядывая злосчастную обувь, которая выглядела так, словно ей уже не первый раз приходилось выступать в роли оружия.       — Выбирай: или ботинок, или второй ботинок, — лениво отозвалась Энни, даже не открывая глаз. Она по-прежнему лежала на кровати, небрежно закинув руку за голову, будто её ничуть не волновал происходящий бардак.              Ава что-то пробормотала себе под нос — про проклятия, катастрофу в виде Эрена Йегера и вселенскую несправедливость. Потом с тяжёлым вздохом хлопнула окно, видимо, всё-таки отправляясь переодеваться.       Эрен самодовольно усмехнулся, но не успел насладиться своей маленькой победой, как из темноты послышался весёлый голос:       — Вот зануда, — протянула Имир, ухмыляясь, будто только что получила отменное развлечение. Эрен резко обернулся и раздражённо сузил глаза.       — Ты всё ещё тут?       — Ага. — Имир зевнула, потянулась, словно никуда не спешила. — Интересно же. Это похоже на дешёвый любовный роман. Ты так трогательно выводишь её на свидание в ночи…       Эрен почувствовал, как к горлу подкатывает возмущённый звук.       — Это не свидание!       — Ага, ага, — хихикнула Имир, сложив руки на груди. — Ну всё, не мешаю вам наслаждаться звёздной ночью.       С этими словами она махнула рукой и, с кошачьей ленцой растянувшись в улыбке, скрылась в темноте.       Эрен раздражённо выдохнул, пальцы с силой прошлись по волосам, пытаясь вырвать из головы навязчивую мысль. Ну вот же…       Он вновь остался один, переминаясь с ноги на ногу, взглядом сверля дверь казармы, словно пытаясь прожечь в ней дыру. Две минуты. Минута. Он уже почти уверился, что Ава предпочла сон дежурству, что она сдалась и вернулась в тёплую постель, когда дверь, с тихим, почти извиняющимся скрипом, поддалась.       Ава вышла, натягивая ремни снаряжения, пытаясь побыстрее закончить с этим делом. Волосы, кое-как собранные в хвост, торчали в разные стороны, глаза, сонные, но уже смотрели на него с привычным скепсисом.       — Ладно, герой, веди, — проворчала она, застёгивая последнюю пряжку, словно подписывая смертный приговор. Эрен скрестил руки на груди и бросил на неё хмурый взгляд.       — Ну наконец-то. Я уж думал, ты заново решила лечь спать.              Ночь выдалась спокойной, даже слишком. Лес за стеной казался застывшим, словно в ожидании. Ветер лениво шевелил листву, но ни звука, ни движения — ничего, кроме пустоты.       Эрен стоял у края стены, подавшись вперёд, словно надеясь рассмотреть что-то в темноте. Его пальцы сжимали ремень снаряжения, а челюсти были напряжены. Привычка быть настороже въелась в него слишком глубоко.       Ава же, ссутулившись, сидела на сложенных досках, оставленных здесь кем-то из дневного караула. Лёгкий сквозняк шевелил её волосы, но она даже не пыталась их поправить.       — Ты выглядишь так, будто вот-вот прыгнешь вниз, — заметила она, крутя в руках небольшой камень, найденный у стены. Эрен старательно игнорировал её. — Если не хочешь, конечно, устроить себе бесславную смерть в полёте, то лучше отойди от края, — она подбросила камень и ловко поймала его. Эрен покачал головой, но тут же нахмурился, словно что-то внезапно вспомнилось.       — Военная полиция, да?       — Ага. Осталось чуть больше недели, и я уеду, — она пожала плечами.       Он отвернулся, уперевшись ладонями в холодный камень стены.       — И ты правда думаешь, что тебе там понравится?       — Почему нет? — Ава вытянулась, запрокидывая голову и разглядывая звёзды, словно пытаясь найти в них ответы. — Там безопасно. У меня будет собственная комната, где никто не будет меня беспокоить. Нормальная еда, без странных привкусов. Да и вообще, думаю, жизнь в столице мне понравится.       Эрен стиснул зубы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу слова.       — Ну, удачи, — сухо бросил он. Ава вскинула, ожидая от него чего-то большего.       — Всего-то? Ни одной пафосной речи о долге перед человечеством? — с усмешкой спросила она.       — Бесполезно, — пробормотал он.       — Вот видишь, ты растёшь, Йегер, — спокойно сказала Ава, наблюдая за огоньками факелов внизу. — Может, как-нибудь загляну проводить Армина и Микасу на вылазку.       Он вскинул на неё взгляд, пытаясь понять её мотивы.       — А меня?       — Тебя? Разве что на похороны, — Ава чуть повернула голову, будто проверяя его реакцию. Эрен резко выдохнул, как если бы получил удар под дых, его лицо исказилось от возмущения.       — Ты вообще слышишь себя?       Ава медленно кивнула, не отводя взгляда.       — Полностью, — спокойно ответила она. Он застыл. Даже злость на мгновение уступила место растерянности.       Ава больше не смотрела в его сторону. Лёгкий ветер шевелил её волосы, тронутые отблеском луны, и тени скользили по её лицу.       Сначала Эрен говорил. Раздражённо, упрямо, с той убеждённостью, что всегда звучала в его голосе, когда он защищал свои взгляды. Говорил, ожидая привычного язвительного комментария, колкого ответа, которым Ава обычно подкалывала его, когда он начинал заводиться. Но не получил ничего.       Эрен продолжал, все так же едко и настойчиво, цепляясь за собственные слова, словно они могли удержать разговор на плаву. И снова ничего. Это начинало казаться странным. Он нахмурился, чувствуя, как в груди медленно поднимается тревога, и обернулся.       Ава сидела, привалившись к ящикам, вытянув перед собой ноги. Голова ее была чуть запрокинута назад, глаза закрыты, дыхание ровное, непривычно ровное.       Эрен нахмурился еще сильнее. Болеет, что ли?       — Эй, ты чего? — почти мягко и непривычно для себя произнёс он.              Подойдя ближе, Эрен наклонился, разглядывая её лицо. Волосы растрепались, тонкая прядь легла поперёк щеки, неровно вздрагивая на ветру. Губы едва приоткрыты, дыхание ровное, безмятежное.       Спала. Прямо на посту.       Эрен уставился на неё, сначала не веря своим глазам, а потом чувствуя, как внутри вскипает раздражение.       — Ты серьёзно?.. — пробормотал он, качая головой. Стиснул зубы. Уже протянул руку, чтобы встряхнуть её, но вдруг замер. Что-то в этом зрелище заставило его насторожиться.       Эрен медленно опустил руку.       Обычно её вечное равнодушие раздражало его. Казалось притворством, неестественной маской, за которой она скрывает настоящие эмоции. Но теперь… теперь он смотрел на неё и понимал, что это было не равнодушие. Это была усталость. Глубокая, выжигающая изнутри.       Иногда Эрену казалось, что Ава вообще не умеет уставать. Что сколько бы часов она ни проводила на тренировках, ни одна мышца не сведется судорогой и дыхание не собьется. Теперь же он понимал, что дело не в отсутствии усталости. Просто Ава обладала почти неубиваемой выдержкой       Он отвёл взгляд, скрипнув зубами.       — Дура, — пробормотал он, но злости в голосе уже не осталось. Он вздохнул и сел рядом, не будя её. Порыв ветра тронул волосы и кинул в его лицо несколько растрёпанных прядей Авы.       Всё равно рано или поздно кто-то пройдёт мимо и поднимет её на ноги. Но пока… пусть поспит.

***

      Они потратили на дорогу до Стохесса целый день. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая стены в багряный свет, когда повозка, наконец, пересекла городские ворота. Веки слипались от усталости, спины затекли от бесконечной тряски, а ноги гудели так, будто Ава не сидела в повозке, а шагала весь путь пешком.       Воздух внутренних стен оказался тяжёлым, застоявшимся, будто пропитанным ленивым безразличием здешних жителей. Но самое отвратительное ждало впереди.       Их не приняли. Офицер — гладкий, надменно спокойный, с идеально выглаженным воротником — лишь скользнул по ним равнодушным взглядом и, едва скрывая скуку, заявил:       — Рабочий день окончен.       Одним словом, им следовало бы приехать раньше, а раз не приехали — их проблемы. Двери штаба Военной полиции закрылись перед ними так же бесстрастно, как если бы их просто не существовало. Пришлось довольствоваться ночлегом в старом корпусе.       Стены в нём были холодными, влажными на ощупь, матрацы — жёсткими и продавленными, точно их никто не менял со времён первого короля. Окна шатались на ржавых петлях, дрожали от каждого порыва ветра, пропуская внутрь ночной холод. Где-то за стенами поскрипывали крысы.       — Ну и мерзость, — пробормотала Ава, бросая хмурый взгляд на здание Военной полиции.       Идеально ровные мостовые, вымытые до блеска фасады, гладко подогнанные униформы. Всё здесь было чистым, вылизанным до стерильности.       Неприятный, липкий осадок поднимался внутри, будто она слишком близко подошла к чему-то тухлому.       Это был мир, в который она стремилась. И в который ей ещё только предстояло ступить.       Энни и Жан шли впереди. Энни выглядела так, словно ей было всё равно, словно вся эта суета, чистые улочки и надменные лица вокруг её не касались. Но Ава знала, что это не так. Этот город раздражал её так же, как раздражал саму Аву.       Жан держался ровно, старался сохранять невозмутимость, но напряжённые плечи и плотно сжатые губы выдавали его недовольство. Райнер и Бертольд шагали позади, время от времени бросая друг на друга быстрые взгляды.       Здание, в которое они вошли, отличалось от казарм, к которым они привыкли. Просторное, с гладкими, безупречно чистыми стенами, оно больше напоминало резиденцию какого-нибудь чиновника, чем штаб военной организации. Внутри пахло пылью, дорогой бумагой и лёгким привкусом власти.       Их встретил тот же офицер. Имя его не зацепилось в памяти. Возможно, он даже назвал его, но Ава не сочла нужным запоминать.       Офицер говорил медленно, лениво, с тем выражением лица, какое бывает у людей, которых заставили работать против их воли. Он сидел, развалившись за широким столом, небрежно крутя в пальцах перо, будто этот разговор утомлял его до глубины души.       — Мы здесь, чтобы завершить оформление, — сказал Жан. Голос его звучал ровно, но напряжённость угадывалась в каждом слове.       Офицер лениво поднял взгляд, скользнул по ним, словно осматривая скот на рынке, и поморщился, точно перед ним стояла не группа будущих сослуживцев, а грязное пятно на идеально вычищенном полу.       — Ага… — протянул он, откидываясь на спинку стула. — Кто за вас отвечает?       — Кис Шадис, — отозвалась Ава, скрестив руки на груди. Губы мужчины тронула едва заметная самодовольная усмешка.       — О, этот псих? Ну, теперь многое становится понятно.       В груди неприятно кольнуло раздражение, словно внутри что-то стянулось ледяным узлом.       — Что это должно значить? — резко огрызнулась она. Офицер даже обрадовался её вспышке. В его взгляде промелькнуло что-то вроде насмешливого удовольствия. Он лениво перевёл глаза на неё, поигрывая пером между пальцев.       — Да ничего особенного, — его голос был пропитан сдержанным высокомерием. — Просто от него всегда приходят самые… своеобразные кадеты.       Кулаки сжались сами собой, ногти впились в ладони. Ава чувствовала, как внутри всё закипает, как раздражение поднимается к горлу, но прежде чем она успела открыть рот, вперёд шагнул Жан. Он, кажется, заметил её состояние и попытался сгладить ситуацию.       — Нам сказали, что с документами всё в порядке, — его голос звучал ровно, хотя в глазах мелькнула тень напряжённости.       Офицер медленно, с нарочитой небрежностью взял в руки стопку бумаг, пролистал их так, словно разглядывал не важные документы, а скучный бюллетень погоды. Затем громко зевнул, даже не прикрывая рот, и лениво пожал плечами.       — Не совсем, — протянул он. — Тут кое-чего не хватает.       Энни слегка наклонила голову. В её глазах стало ещё меньше тепла, чем обычно.       — Чего именно? — холодная и острая нотка нетерпения скользнула в её голосе.       Мужчина посмотрел на неё так, будто её вопрос был каким-то глупым, и с напускной усталостью вздохнул.       — А кто вас знает, — проворчал он, даже не пытаясь ответить по существу. Затем, с показным безразличием, бросил бумаги обратно на стол, словно они не стоили его времени. — У нас тут не архив. Хотите служить — разберитесь с этим сами.       Ава почувствовала, как по позвоночнику пробежала горячая волна ярости. Её брови дёрнулись, губы сжались в тонкую линию.       — То есть нас просто так отправили сюда? — её голос звучал жёстче, чем она планировала, но смягчать тон не хотелось.       Офицер медленно наклонился вперёд, сцепил пальцы в замок и хитро прищурился.       — Не просто так, — он чуть склонил голову набок, делая паузу, будто наслаждаясь моментом. — А чтобы вы поняли, как у нас тут всё устроено.       И улыбнулся. Мерзко, самодовольно.       У Авы на секунду мелькнула мысль, что даже если бы она ударила его сейчас, её бы это не удовлетворило. Она сжала челюсти, пытаясь подавить бурлящую внутри злость. Всё здесь раздражало: ослепительно чистый пол, натёртый так, что отражал свет фонарей, безупречно выглаженные мундиры, ленивые взгляды, скользящие по ним, словно по бесполезному мусору.       Ава чувствовала, как в груди закипает презрение. Эти люди не знали, что такое жить с постоянным страхом в глазах. Не знали, что значит пахнуть потом и кровью, пока ты тренируешься, пока стоишь на дежурстве, пока затыкаешь раны своим же плащом. Им не приходилось заглядывать смерти в лицо. Они просто сидели в своих уютных кабинетах и смеялись над теми, кто их защищает.       Она открыла рот, готовая сказать что-то резкое, но в этот момент Жан с силой сжал её плечо.       — Ладно, — резко сказал он. — Пошли отсюда.       — Но… — начал Бертольд, осторожно наблюдая за офицером. — Может, всё-таки можно уточнить, какие именно документы…?       — Ха! — Мужчина откинулся на спинку стула, явно развлекаясь ситуацией. — Можно, конечно. Но мне сейчас, понимаешь, некогда.       — Чего вы добиваетесь? — хмуро спросил Райнер, сжав кулаки.       — О, да ничего. Просто привыкайте, детки, — офицер зевнул, лениво перелистывая бумаги. — Тут у нас так всё работает.       Жан тяжело выдохнул и провёл рукой по лицу, пытаясь сдержаться. Энни молча смотрела на офицера, но в её взгляде было что-то жёсткое, будто она оценивает, куда удобнее всего будет ударить, если понадобится. Райнер потёр затёкшую шею, напряжённо сжав губы, а Бертольд, казалось, окончательно смирился, глядя в пустоту.       — Как же мерзко, — пробормотала Ава, чувствуя, как в груди закипает презрение. Райнер тяжело выдохнул, бросив на неё короткий взгляд.       — Ничего не поделаешь. Мы всё равно пока не можем ничего изменить.       — Вот именно, — добавил Жан, тянувший Аву к выходу. — Давай, пошли, пока не сорвались.       Ава не могла избавиться от тошнотворного чувства. Воздух внутренних стен казался тяжёлым, приторно-сладким, будто густой сироп, который вот-вот перекроет дыхание. Всё вокруг было слишком чистым, слишком правильным, слишком далёким от того, к чему она привыкла. Гладкая брусчатка мягко глушила шаги, узкие улицы тонули в утренней тени, а приглушённый гул разговоров местных жителей звучал отстранённо, словно другой мир жил своей неспешной жизнью, не замечая пришлых.       Она шагала рядом с Энни и Жаном, глядя на фасады зданий с каким-то болезненным раздражением. Идеальные окна с белоснежными занавесками, добротные двери, медные таблички с выгравированными именами владельцев. Словно город сам собой писал хвастливую историю о своём благополучии.       — Проклятое место, — пробормотала она, отводя взгляд. Жан усмехнулся, сунув руки в карманы.       — Да ладно тебе. Разве ты не этого хотела? Жить за этими стенами, пить вино вместо гнилой воды, спать на перине?       Ава скривилась.       — Когда я думала о Военной полиции, мне казалось, что я хотя бы буду среди нормальных людей. А здесь…       Она замолчала, прокручивая в голове недавнюю встречу.       Эта ленивая полуулыбка, этот скучающий взгляд, это равнодушие, пропитавшее его голос… Он не знал, что такое страх. Не знал, что такое борьба. Здесь всё было иначе. Здесь люди не боялись, что завтра их дома сровняют с землёй. Они не дрожали перед тварями, пожирающими их друзей. Они жили, не зная настоящей цены своему существованию.       — Здесь все настолько самовлюблённые, что забыли, ради чего их кормят, — выплюнула она, сжимая пальцы в кулак.       Энни шагала рядом молча, но по её лицу скользнула лёгкая тень усмешки.       — Разочарована?       — Даже не то слово, — Ава бросила ещё один взгляд на идеально чистые мостовые, на дорогие фасады, на прохожих, двигавшихся размеренным, неспешным шагом.       Ей казалось, что весь этот город один сплошной обман. Показательная роскошь, под которой скрывается не грязь, а полное безразличие.       Прямо под её ногами, за идеально вымощенной мостовой, скрывался Подземный город. Там не было солнца, только сырость, грязь и вечный полумрак. Там люди не прогуливались, а прятались. Не обсуждали последние модные ткани, а дрались за кусок гнилого хлеба. Там же осталась часть её самой. Там, где её друг так и не был похоронен. Там, где её детство растеклось вместе с глазом пьяного ублюдка. Там, где она впервые разочаровалась в отце.       Стохесс был чистым. Вылизанным, словно нарочно пытался стереть всё, что находилось под ним. Но Ава-то знала. Знала, что под этой идеальной картинкой гниёт настоящая реальность.       — Как можно жить вот так? — вдруг вырвалось у неё. — Не видеть того, что у тебя под носом?       — Легко, — тихо ответил Райнер, нагоняя их. — Главное — не смотреть вниз.       Ава невесело усмехнулась.       — Не смотреть вниз? Да тут все не просто не смотрят, они делают вид, что этого мира не существует.       Она бросила взгляд на проходящую мимо пару. Мужчина в дорогом пиджак с золотыми пуговицами и женщина в лёгком платье цвета слоновой кости. Их разговор был полон тихих смешков. Они даже не оглянулись на пятерых кадетов в форме, прошедших мимо.       — Мы для них пустое место, — усмехнулся Жан, перехватывая её взгляд.       — Ошибаешься, — пробормотала Ава. — Для них мы мошки, которые случайно залетели в их уютный, вылизанный мирок.       Бертольд шагал чуть позади, словно стараясь не мешать. Он редко вступал в разговор, но теперь, наконец, заговорил:       — Может, оно и к лучшему? Лучше быть мошкой, чем ничем.       Ава покосилась на него, пытаясь понять, что он имеет в виду. Но Бертольд только слегка улыбнулся и замолчал.       Ава чувствовала как злость медленно, но верно поднимается из глубины груди. Как она разливается по венам, пульсирует в висках. Её пальцы сжались в кулаки. Их даже не попытались выслушать. Никто не объяснил, что именно было не так, никто не предложил решения.       И теперь — ещё день на обратный путь. Ещё день в душной повозке, в пыли, под палящим солнцем, в раздражающей тишине. Ещё день, украденный у их жизни бессмысленностью, чужим безразличием.       Ждать до утра? Снова ночевать в этом проклятом месте? Нет.       — Уезжаем сегодня, — резко бросил Жан. Никто не возразил.              Дорога обратно оказалась ещё хуже.       Стояла удушливая жара, воздух дрожал над пыльной дорогой, превращая её в раскалённую ленту, по которой приходилось тащиться без особого смысла. Камни под колёсами громко хрустели, лошади фыркали, раздражённо мотая головами.       Ава почти сразу же забралась в повозку и свернулась клубком среди тюков, едва касаясь затылком жёсткого дерева. Усталость взяла своё: веки налились свинцом, тело наконец позволило себе расслабиться, и она провалилась в сон, пока повозку снова и снова подкидывало на выбоинах.       В какой-то момент ей даже приснилось, что Стохесс с его напыщенной чистотой был лишь бредом, но, когда она открыла глаза, картина перед ней не изменилась: пыльный край дороги, спины всадников и неизменное мерное покачивание.       Рядом со скрипом устроился Бертольд. Он устало вздохнул, привалившись спиной к борту повозки.       — Ну и дела, — протянул он, закрывая глаза.       Ава едва заметно покосилась на Бертольда. Слова Руби всплыли в голове: насмешливое, сказанное вполголоса, но явно с намёком: «Да он в тебя влюблён, ты что, не видишь?»       Ава не видела. И не особо задумывалась.       — Что, тоже мечтал о красивой жизни? — лениво спросила Ава, не поднимая головы.       — Нет… — протянул он, зевая. — Просто… Чёрт, мы только вернёмся, и сразу дежурство.       — Так не повезло, так не повезло, — проворчала она, натягивая капюшон на лицо.       — Я серьёзно, — вздохнул он. — Это же ужасно. Целый день в пути, ни нормального сна, ни отдыха, а потом — карабкайся на стену и стой там.       — Считай, готовишься к Военной полиции, — язвительно вставила Ава, снова зарываясь в ткань.       Бертольд недовольно скривился.       — Если честно, я больше мечтаю о нормальной постели, о возвращении домой, а не о Военной полиции…       Сейчас, глядя на него исподлобья, она пыталась понять, было ли в этом хоть доля правды. Бертольд сидел, опустив плечи, с привычной печальной складкой у губ. Он выглядел уставшим и, как обычно, казался человеком, который предпочёл бы исчезнуть в тени, а не привлекать к себе внимание.       Мечтает о возвращении домой…       Его голос всё ещё звучал в голове. Обычная фраза, простая, бытовая, но почему-то задержалась в мыслях. Ава фыркнула, отводя взгляд, снова устраиваясь удобнее.       — Тогда ты явно ошибся с выбором, — сказала она, прикрывая глаза.       Бертольд замялся, словно подбирая слова.       — А ты? — спросил он осторожно, почти несмело. — Не хочешь домой?       Ава не сразу ответила. Несколько мгновений она просто смотрела на проносящиеся за повозкой пыльные дороги, на бесконечные поля, на редкие кроны деревьев, раскачивающиеся под ветром. Дом?       Она чуть пожала плечами.       — Мой дом за стенами, — произнесла она ровно. Ни одно место, кроме деревни, Ава не смогла бы назвать домом. Лишь там у неё были спокойные дни. — Куда мне идти?       Бертольд тихо вздохнул, едва слышно.       — Мой тоже, — сказал он после паузы. Ава снова скользнула по нему взглядом. Он сидел, чуть ссутулившись, разглядывая собственные руки.       Возвращение в Трост напоминало пробуждение после долгого кошмара. Вспоминать поездку даже не хотелось. Райнер время от времени протирал глаза, моргая чаще обычного, будто пытаясь прогнать сонливость. Энни, как всегда, сохраняла равнодушное выражение лица, но периодически поправляла сапог, словно ища более удобное положение. Жан раздражённо ёрзал, то потирая шею, то меняя положение рук, будто не мог найти себе места.       Ава почти всю дорогу проспала, укачанная мерным скрипом колёс. Лишь когда повозка резко дёрнулась, она распахнула глаза, чувствуя, как ноет затёкшая шея. В груди неприятно тянуло, словно сон не помог, а только добавил усталости. Она поморщилась, размяла затёкшие пальцы и огляделась. Бертольд сидел рядом, рассеянно глядя на небо, где уже проступали первые проблески сумерек. Райнер подавленно молчал, опустив голову на скрещённые руки. Энни по-прежнему казалась непроницаемой, хотя едва заметно водила пальцем по кольцу, словно привычным жестом прогоняя напряжение.       Почти у каждого человека, особенно у кадетов, было что-то, что они хранили как напоминание о прошлом, о доме, о ком-то важном.       У Энни — её простое, ничем не примечательное кольцо, которое она часто крутила на пальце, словно проверяя, на месте ли оно. Иногда оно исчезало из виду, но вскоре вновь появлялось.       У Микасы — старый шарф, ставший её второй кожей. Он был с ней всегда, обвиваясь вокруг её шеи, словно защищая не только от холода, но и от всего мира. Казалось, этот кусок ткани - часть её самой.       А у Авы — потускневшие серьги, подаренные Руби когда-то давным-давно, в другой жизни. Они не были дорогими или особыми, не сияли, не привлекали взгляды, но вес их в её ладони всегда был ощутимым, тёплым. Их металл хранил в себе нечто большее, чем просто старые воспоминания. Может быть, часть того, кем она была прежде, и часть того, кем могла бы стать, если бы судьба сложилась иначе.       Они прибыли в Трост, когда ночь ещё держала город в своих холодных объятиях, а рассвет даже не пытался пробиться сквозь темноту. Воздух был густым и неподвижным, наполненным запахом влажной земли и далёкого дыма от ночных костров. Казармы встретили их тишиной, пронзённой лишь редкими шагами запоздалых часовых. Ни у кого не осталось сил даже на формальный доклад. Они просто молча разбрелись по казарме, волоча за собой усталость, как тяжёлый плащ.       Ава даже не пыталась вскарабкаться на свой второй ярус. Мысль о том, чтобы приложить хоть каплю усилий, казалась ей непосильной. Вместо этого она бесцеремонно рухнула на постель Энни, всё равно у той дежурство через час. Мягкость матраса, прохлада простыней — всё это показалось Аве самым приятным ощущением в мире.       Она бы, наверное, пожалела Энни. Правда. В другой ситуации. Но сейчас, когда тело словно проваливалось в долгожданный покой, для жалости просто не осталось места.       Сон цепко держал её, словно липкая паутина, не отпуская обратно в реальность. Казармы уже давно наполнились утренним шумом: шаги, голоса, скрип кроватей, лязг металлической посуды проскальзывали сквозь дремоту, но оставались где-то далеко.       Ава чувствовала, как тепло впиталось в её тело, словно одеяло, и не желала шевелиться. Здесь, на постели Энни, было удивительно удобно, несмотря на жёсткий матрас и грубоватую ткань простыни.       Но Микаса не сочувствовала чужой усталости. Резкий и сильный рывок выдернул её из забытья, и Ава едва не свалилась с кровати, судорожно хватаясь за край.       — Вставай, — ровным голосом произнесла Микаса, не отпуская её рукав. Ава зажмурилась, сонно морща лоб. Сквозь спутанные волосы она взглянула на подругу с немым упрёком.       — Ты могла бы… я не знаю… помягче?       Микаса лишь наклонила голову, чуть прищурив глаза, будто оценивая её степень упрямства.       — Я могла бы не будить тебя вовсе, — хмыкнула она. — Но тогда ты останешься без еды.       Ава тяжело выдохнула, садясь на постели. Тело болело от долгой дороги, веки наливались свинцом, но желудок, словно назло, напомнил о себе глухим урчанием.       — Ладно, ладно… — пробормотала она, потирая лицо. — Но если завтрак окажется не стоящим этого насилия, я тебя убью.       Микаса не ответила, лишь развернулась и направилась к выходу. Ава ещё пару секунд боролась с желанием плюнуть на всё и снова рухнуть в подушки. Но потом нехотя слезла с кровати, зябко кутаясь в рубашку.       Чёртова Микаса. Чёртов голод. Чёртов этот день.       В почти пустующей столовой стоял тяжёлый запах остывшей каши, несвежего хлеба и разбавленного чая, едва теплого и лишённого вкуса. Воздух казался застоявшимся, как будто здание само ещё не проснулось. Над столами лениво покачивались тусклые лампы, отбрасывая дрожащий свет на потрёпанные скатерти и деревянные столешницы, испещрённые следами ножей и прожжённые каплями воска.       Жан сидел напротив, клюя носом в свою тарелку, время от времени резко моргая, словно надеясь отогнать сонливость. Локтем он опирался на край стола, небрежно сжимая вилку, которая уже несколько минут оставалась неподвижной. Вокруг глаз у него темнели круги, а плечи сутулились от усталости.       Ава жадно хлебнула холодной воды, надеясь, что ледяная струя разгонит туман в голове, но вместо этого только пробудила неприятный озноб где-то в груди. Она потерла лицо ладонями, ощущая усталость, которая, казалось, въелась в каждую мышцу.       — Я поговорил с начальством, — вдруг хрипло пробормотал Жан, голос его был грубым, будто пересохшее горло протестовало против слов. Он не поднял глаз, продолжая рассеянно буравить взглядом свою тарелку. Ава сонно вскинула голову, недовольно моргнув.       — И?       Жан медленно выдохнул, его пальцы сжались вокруг вилки. Затем, скривившись, он резко швырнул её на стол. Металл с глухим звяком ударился о деревянную поверхность, отлетел к краю тарелки. Несколько человек с соседних столов вздрогнули и обернулись, но Жана это не волновало.       — С документами всё в порядке, — процедил он, и в голосе его звенело такое раздражение, что, казалось, ещё немного, и оно обернётся яростью. Он провёл рукой по лицу, словно надеясь стереть накопленную за эти дни усталость. — Этот ублюдок…       Он не договорил.       Грохот.       Он ворвался в реальность — раскатистый, безжалостный звук, будто сам воздух разорвался в клочья. Стены вздрогнули, пол едва заметно вздыбился, а с потолка осыпался сухой дождь пыли. Балки застонали, скрипя от напряжения, и на мгновение показалось, что всё вокруг не просто дрожит, а рушится и разваливается по швам. Воздух сгустился, стал плотным, словно выжженный этой звуковой волной. В груди стянуло тугим обручем, и дышать стало трудно. Ава резко вскинула голову.       — Ч-что это?.. — чей-то голос раздался сбоку, приглушённый, с хрипотцой, как будто его обладатель задыхался от неожиданного страха.       Столовая замерла. Время остановилось вместе с ней.       Но тишина была обманчива. Гул не угасал, напротив, он нарастал, становился глубже, тяжелее. Он был повсюду, вибрировал в стенах, оседал в костях, словно земля под их ногами готовилась разверзнуться.       И тут он сменился другим звуком. Снаружи раздались сдавленные, беспорядочные, перемежающиеся быстрыми шагами голоса. Кто-то побежал, кто-то выкрикнул что-то, но слова тонули в хаосе. Паника ещё не захватила людей полностью, но уже была в воздухе.       Жан повернулся к Аве. В его глазах застыл ещё не осознанный, ещё не оформившийся во что-то конкретное, но уже поселившийся внутри страх.       — Это что сейчас было? — сдавленно и неуверенно прозвучал он.       Ава не знала, что сказать. Только сердце билось слишком быстро, а пальцы предательски дрожали. А потом тишина разлетелась на осколки. Четкий приказ разрезал пространство, и мир снова сорвался с места.       — Всем военным силам, включая кадетов, немедленно собраться! Явился Колоссальный титан! Ворота пробиты!       Гул.       Сначала в голове — вязкий, давящий, будто мысли слиплись в ком, не успевая оформиться в осознание. А потом снаружи. Тяжёлые, отрывистые удары, совпадающие с бешеным ритмом сердца. Земля вздрагивала, воздух вибрировал.       Треск.       Кто-то вскочил так резко, что табуретка грохнулась набок, с сухим скрипом прокатившись по полу. Ещё секунда, и двери распахнулись, ударившись о стены. Люди кинулись в коридор, сталкиваясь плечами, цепляясь за воздух, за мгновение, в котором страх уже захватил их целиком.              Жан выругался.       — Это не может быть…       Микаса вскочила так резко, что стул отлетел назад, с глухим скрежетом скользнув по полу.       — У Эрена дежурство на стене! — впервые Ава видела её такой испуганной.       Микаса не стала ждать. Она развернулась и исчезла в потоке людей, стремящихся наружу. Ава осталась стоять.       Её сердце всё ещё билось в такт грохоту.