shackles of freedom

      Утро было серым и душным, словно небо накрыло землю грязной тряпкой. Женские казармы пропахли дешёвым мылом, застоявшейся пылью и вялыми разговорами, что ведутся в полудрёме перед рассветом. Сквозь окна пробивался тусклый свет, но никто не спешил встречать новый день.       Ава лежала на спине, раскинув руки, глаза полуприкрыт. Серое одеяло давно сбилось к ногам комком, оставив её в одной мятой майке.       — Подъём, вдовушка, — раздался сверху голос Имир, полный противной утренней бодрости, которую хочется задушить. Она уже стояла у кровати Авы, полностью одетая, с издевательской улыбкой на губах. — Или ты собираешься весь день тухнуть на этой кровати, вспоминая его печальные глаза?       Ава только глубже уткнулась лицом в застиранную наволочку, пахнущую казённой прачечной.       — Ну да, молчи, как настоящие вдовы, — Имир драматично коснулась ладонью лба. — Страдание, благородное молчание, драматично раскинутые руки, — она упёрлась коленом в скрипучий матрас и принялась трясти Аву за плечо. — Только слёз не хватает для полной картины.       — Сдохни, — глухо пробормотала Ава, не открывая глаз. Никакой вдовой она не была, уж тем более вдовой Йегера.       — О, гляди-ка, умеет разговаривать! А я уж подумала, тебя совсем парализовало от скорби, — фыркнула Имир и изо всех сил толкнула её.       Ава среагировала мгновенно: резко вытянула ногу и пнула точно под голень. Удар получился чёткий и болезненный.       — Твою мать! — завопила Имир, потеряла равновесие и с грохотом завалилась назад, снося по пути Сашу, которая как раз проходила мимо с полурасстёгнутыми сапогами.       — Эй! — Браус с протяжным визгом полетела следом, и обе девушки с треском рухнули на деревянный пол.              Грохот эхом прокатился по всей казарме. Послышались стоны, приглушённый мат и звуки возни. Криста испуганно выглянула из-за шкафа, прижимая к груди полотенце. Её светлые волосы растрепались, а на бледном лице читалось беспокойство.       Ава не испытывала к Кристе Ленц особой любви или дружбы. Дело было не в том, что она считала ее слабой. Слабым вообще не место в армии, это даже не обсуждалось. Просто… она не могла это объяснить. Что-то в ней не откликалось на ту мягкость и свет, которыми легко восхищались другие.       — Вы… вы не ушиблись? — тихо спросила она, делая осторожный шаг вперёд.       — Нет, — огрызнулась Имир, кое-как отлепляясь от Саши и потирая ушибленный локоть. — Я просто решила устроить утреннюю зарядку и поваляться с этой коровой на полу.       — Саша не корова, — робко возразила Криста краснея.       — Да, спасибо, Криста, — буркнула Саша, массируя ушибленное колено.       Ава уже поднялась с кровати и молча натягивала рубашку. Она взглянула на Ленц и кивнула подбородком в сторону выхода:       — Хватит на них смотреть. пропустишь завтрак, — может, что-то и откликалось на наивность девушки.       — А… да, конечно, — согласилась Криста и пошла рядом, осторожно обходя валяющихся на полу.       — И вставайте уже, наконец, — бросила Ава через плечо, не оборачиваясь. — Пол здесь не настолько удобный, как кажется.       Саша в это время кое-как поднялась на ноги, смешно подпрыгивая и припадая на одну ногу. Ава, уже почти дойдя до дверей, обернулась:       — Если не успеешь на завтрак, я съем твою кашу.       Саша взвизгнула и рванула к выходу, по пути наступив на ногу Кристы.       — Ой! — воскликнула та, едва удержавшись на ногах.       — Ты что творишь, Картофельная?! — заорала Имир и кинулась вдогонку за Сашей, размахивая кулаками.       Воцарилась относительная тишина, нарушаемая лишь скрипом половиц и негромким шумом просыпающейся казармы.       Набухающие свинцовые тучи за окном сулили скорый дождь, но никто и не думал отменять выход в город. Это был последний увольнительный перед вылазкой за стены, редкая передышка, которую новобранцам разрешили провести так, как им хочется. Словно в награду за молчаливое согласие с возможной гибелью.       Ава застёгивала плащ, не торопясь, глядя в окно на тёмные крыши, которые готовились встретить ливень. Сегодня она собиралась увидеться с Руби. Он остался в Тросте, чтобы помогать восстанавливать город после атаки. В своих письмах он редко жаловался. Скорее наоборот, уверял, что всё идёт на лад, что улицы снова полны жизни, что у него есть работа, пусть и тяжёлая, и что он рад помогать. Говорят, Трост уже почти пришёл в себя, если не считать обломков зданий и пустых мест там, где раньше жили люди. Ава не была уверена, что хочет туда ехать, но в то же время не ехать было бы ещё хуже. Она давно не видела Руби. С тех пор как их пути разошлись, их связывала только редкая переписка.       Роза тоже осталась там же. Ава не задавала лишних вопросов, но догадывалась, что между ними что-то уже есть. Возможно, это и к лучшему.       В суете и суматохе Разведкорпуса Ава всё чаще ловила себя на том, что ей не хватает тишины. Сейчас это для неё воплощалось в одном человеке — в Руби. Он всегда знал, что сказать, чтобы успокоить её. Наверняка, если бы был рядом, снова бы пожаловался с притворной обидой, что Роза в который раз рассмеялась над его флиртом. А потом бы засмеялся сам и сказал что-то вроде. «Зато в меня не влюблён Бертольд». И ей действительно стало бы легче. Что до влюбленности Гувера, это было довольно сомнительно и, скорее всего, просто придумано Руби. Ему нравилось смотреть, как подруга шугалась от парня, как от огня.       Но сегодня она стояла в одиночестве у входа в мужские казармы, кутаясь в форменный плащ, вглядываясь в серое небо, тяжелое от надвигающегося дождя. Бертольд задерживался. Он собирался идти с ней в Трост и, кажется, не меньше Авы хотел увидеться с Руби.       — Кого-то караулишь? — прозвучал позади лёгкий, слегка шутливый голос. Ава оглянулась. Жан небрежно облокотился на перила, а рядом стоял Райнер.       — Жду Бертольда, — спокойно ответила она. — Идём вместе в Трост. Хотим встретиться с Руби, - отчеканила Ава, точно отчитываясь перед командованием. Иногда выйти из роли солдата было сложнее, чем вспомнить собственное имя.       — Отлично, пойду с вами, — сказал Жан и выпрямился. — Мне всё равно туда. Хочу заглянуть к маме. Ну и на всякий случай попрощаться. Никогда не знаешь, как всё повернётся, — он попытался улыбнуться, правда никого этим фальшивым искривлением губ он не обманул бы. И чего только ввязался в разведку, раз теперь трусит и трясется?       А сама? Разве и ты не трясешься перед вылазкой?       — Я бы многое отдал, чтобы снова её увидеть, — пробормотал Райнер чуть тише, разглядывая землю под ногами.       Жан озадаченно взглянул на него. Разумеется, ему этого не понять. Он не терял человека, который выносил его в себе и кормил своим молоком. Повисла неловкая пауза. Её прервал Бертольд, наконец появившийся. Он спешил, немного запыхался, но как всегда был собран и вежлив.       — Извините, что задержался, — бросил он, подойдя к ним.       Жан кивнул, поправляя капюшон плаща.       — Тогда идём?       — Идём, - Ава шагнула вперёд, не дожидаясь их.       Трост выглядел менее уныло, чем месяц назад. Казалось, город наконец начал дышать, пусть не в полную силу, но уже без надрывного хрипа боли. Исчез липкий, въевшийся в кожу запах разложения, погребальных костров и сырой крови. Кое-где на улицах вновь закипела жизнь. Торговцы выставляли ящики с фруктами и пучки зелени, пекари раскладывали ещё тёплые булки. Ава заметила, как группа детей перебежала дорогу, громко споря о чём-то своём. Один из них нёс самодельный деревянный меч, другой куклу без руки. Они играли. На этой самой улице, где совсем недавно люди умирали в криках, где тела разрывали прямо на глазах у сослуживцев. Будто ничего не произошло и никого не съедали здесь живьём, никто не собирал свои собственные внутренности по заплеванной, окровавленной земле.       Руби стоял у любимого гарнизонцами паба, прислонившись плечом к потрескавшейся каменной стене. Над головой поскрипывала старая вывеска, раскачиваемая ветром. Жан неловко кашлянул в кулак, пытаясь разрядить повисшую паузу.       — Отлично выглядишь, друг, — произнёс он, натягивая улыбку.       Но Ава не стала церемониться:       — Руби, ты лысый, — она моргнула, будто всё ещё не верила своим глазам. Жан шагнул вперед, дружески хлопнув Руби по плечу.       — Ну зато теперь тебя точно не спутают с девчонкой, Грейс.       — И что, сам побрился?       — Нет, — он пожал плечами с показным равнодушием. — Попросил Розу.       — Всего месяц прошёл… — пробормотала Ава себе под нос. — Думала, будешь выглядеть лучше.       — Спасибо за воодушевляющую оценку, — хмыкнул Руби, постукивая пальцами по стене. — Я всё ещё прихрамываю, если не заметила.        Возможно, Руби было бы легче, получи он травму в честном бою, а не в попытке сбежать. Его мучило осознание, что это он сам себя покалечил. Будь он храбрее, умнее или хотя бы благороднее, то возможно, с ногой проблем не было бы. Или он погиб бы в той резне. Но Аве не нужен был мёртвый герой. Ей нужен был живой друг.       — Нога всё ещё беспокоит? — осторожно спросил Бертольд, переминаясь с ноги на ногу. Руби пожал плечами, словно речь шла о сломанной пуговице.       — Мышцы повреждены. Врачи говорят, может так и остаться навсегда. Повезло, что сейчас нехватка солдат. Кому в армии нужен калека?       Жан тяжело опустился на низкий камень у стены, потирая поясницу.       — Чувствую себя выжатым, как тряпка. Хоть кто-нибудь из нас нормально отдохнул?       — Сомневаюсь, — пробормотал Бертольд, нервно почёсывая затылок. — Здесь стало тише, но не спокойнее.       Руби кивнул. Выглядел он действительно лучше, чем месяц назад, но одновременно более потрёпанным. Ава не могла понять это противоречивое чувство при взгляде на него.       — Всё ещё мычишь во сне? — спросил Руби у Бертольда, слегка улыбнувшись.       — Только когда Жан рядом спит. Дышит, как испуганная лошадь.       — Эй! — обиженно начал Кирштейн, но Руби уже хихикал. — А как дела в гарнизоне? — поспешно сменил тему задетый колкостью Жан.       Руби слегка кивнул, сдержанно улыбнувшись.       — Неплохо. Город отстраивается. Камень, которым Эрен заткнул пролом, стал местной достопримечательностью. Пацаны рисуют на нём рожи титанов углём. Мы их, конечно, отгоняем, но ребята настырные. И хитрые, — он несколько весело прищурился. Разведчики хмыкнули. Им бы такие заботы. — Кстати, как там Эрен? Жалко, что не увидел его превращение.       — Его никто не видит в последнее время, — Бертольд понизил голос, оглянувшись по сторонам.       — Он вообще от всех прячется, — добавил Жан, зевнув в кулак. — Будто заразный.       — Держат на цепи, как бешеную собаку, — поддержала Ава. Руби помедлил с ответом, явно обдумывая её слова. Затем резко переключился, бросив взгляд на Жана:       — А вот тебя, признаться, не ожидал здесь увидеть. Бертольд с Авой понятно. А ты…       Жан почесал висок, взгляд стал мягче.       — К матери хотел заехать перед экспедицией. Может… составите компанию? Да и дождь скоро, переждём, — говорил он неуверенно, словно боялся отказа. Руби кивнул первым.       — Если не лень с хромым таскаться.       — Ава тебя дотащит, — протянул Жан, махнув рукой. — У неё сегодня прекрасное настроение. Видишь, как улыбается?       — А где Роза? — она пропустила колкость Кирштейна мимо ушей, быстро сменив тему с хромой ноги Руби. Он мог шутить сколько угодно, но всякий раз это заставляло его неприятно морщиться.       — На дежурстве, — Руби пожал плечами. — Не смогла освободиться. Передавала, что будет провожать у ворот. Вы же через Каранес выдвигаетесь?       — Ага, — буркнул Жан, кривя губы. — Честно говоря, этот Каранес мне уже поперёк горла стоит. Как и вся эта чёртова экспедиция.       Дом Жана был небольшим. Скромный, с облупившейся штукатуркой и перекошенной, скрипучей дверью, которую приходилось чуть приподнимать, чтобы она закрылась. На стенах тонкие трещины, змеящиеся от пола к потолку, как напоминание о недавно пережитых событиях. И всё же, в этом доме было что-то поразительно тёплое, почти забытое: запах хлеба, тушёных овощей, развешанного на заднем дворе белья и старой древесины. Ава невольно задержала дыхание. Так пахло домом. Не казармой или полигоном, а домом. Они уже и позабыли, каким удушливо теплым и слезливым бывает запах дома. Она замерла у порога, словно граница между улицей и этим уютным пространством была чем-то священным.              — Жанчик?! — донёсся женский голос из глубины дома. Тёплый, звонкий, с хрипотцой, будто давно не говорила вслух, но успела соскучиться. — Я всё ждала, когда ты зайдёшь к нам. Уже думала, что и не попрощаешься перед вылазкой.       На пороге появилась женщина. Низенькая, со светлыми волосами, собранными в пучок. Её лицо было уставшим, и одновременно полным жизни. Глаза такие же, как у Жана, только мягче. Она вытерла руки о фартук, не дожидаясь, пока он закроет дверь, и тут же подскочила, обняв сына с неожиданной силой. Её голова упиралась ему в грудь, но казалось, ей всё равно. Она просто вжалась в него, как будто хотела запомнить его запах, тепло, дыхание.       Ава отвела взгляд, сжав губы. Что-то внутри сжалось от непривычного чувства. Не зависть, скорее тоска.       — А это кто с тобой? — поинтересовалась женщина, чуть отстранившись и бросив внимательный взгляд на притихших у порога гостей.       — Мама, это мои… друзья, — с лёгким запозданием и неуверенностью произнёс Жан, потупив взгляд.       — Да я вижу, что не враги, — весело фыркнула она. — Ну проходите же! Чего вы там столбенеете? Ох, не ожидала, конечно, но как же я рада!       Гостей усадили за стол без всяких церемоний. Со скоростью, которой позавидует всякий солдат, мать Жана накрыла на стол. В центре стояла большая глиняная миска с тушёной картошкой, румяный хлеб в корзинке и чайник с чаем. Им стало неловко, ведь женщина приготовила еду явно не для них.       — Ешьте, ешьте, не стесняйтесь! — подбадривала она. — Вы ж все худющие… Как будто не в армии, а в плену вас держат.       — Мы и правда в плену, — тихо пробормотал Руби, с усталой полуулыбкой.       Бертольд вежливо кивал, держа кружку чая обеими руками, но взгляд его всё время скользил по комнате, по занавескам, по старому шкафу с посудой, по потрескавшемуся потолку. Как будто он боялся ненароком что-то испортить одним своим присутствием. Ава по-прежнему сидела немного скованно. Оказаться внутри чужой счастливой и уютной жизни оказалось ошеломляющим. Жан же выглядел так, будто его забросило лет на десять назад. Съежившись, он сидел как мальчишка, которого вот-вот отчитают за съеденное перед ужином пирожное. Уши пылали, глаза отворачивались, а руки отчаянно возились с хлебом, будто это могло скрыть его смущение от всех вокруг.       — Мама, не надо так суетиться… — пробормотал он, неловко кроша ломоть.       — Ещё скажи, не волноваться! — отрезала она, расставляя ложки. — Сын уходит в экспедицию, а я тут сижу, как ни в чём не бывало? Ну нет уж! — её голос едва заметно дрогнул, но она тут же отвернулась к плите, будто вспомнила, что нужно что-то проверить. Ни одна слеза не упала, однако каждый почувствовал напряжение, которое от неё исходило.       Никто из ребят не собирался сегодня приходить в гости. Всё вышло случайно, почти по наитию. И всё же никто не пожалел. Впервые за долгое время они просто сидели за обеденным столом, будто обычные молодые люди. Не бойцы и будущие мертвецы, а просто те, кому позволено смеяться, спорить, перехватывать из чужой тарелки хлеб и притворяться, что впереди нет ничего страшного.       — Как вас зовут, милые мои? — с живым любопытством обратилась госпожа Кирштейн, глядя на гостей с искренним теплом. — Жан у меня ни разу никого не приводил, всё один да один. Мог бы предупредить. Я бы пирожков напекла, да и стол собрала получше!       — Не волнуйтесь, госпожа Кирштейн! Всё просто чудесно, — отозвался Руби, улыбаясь так ярко, как только мог. Вот только его шарм сдулся вместе с волосами. Сбритая голова делала его больше похожим на Конни, чем на себя прежнего. — Даже напоминает еду моей мамы, — добавил он тише, с еле уловимой грустью. — Я Руби, кстати.       Женщина, тронутая его словами, подошла ближе и с материнской уверенностью похлопала его по щекам. Руби слегка покраснел, смущённо хмыкнул, а она, не заметив, ещё немного посуетилась над его тарелкой, подлила чая, убрала крошки и уже повернулась к следующему гостю.       — А ты какой высокий! Сильный, видно. Мамина гордость, да? — обратилась она к Бертольду, которому, похоже, хотелось раствориться в стуле.       — Я… Берто… Бертольд, — выдавил он с запозданием, моргая слишком часто, словно сдерживая что-то. Его уши пылали так же ярко, как у Жана минутой раньше.       В этот момент за столом повисла почти осязаемая тишина. Трое молодых людей, потерявших матерей, сидели и, словно заворожённые, ловили каждое её слово, каждое движение. Слушали, как она смеётся, как хлопочет, как тепло называет их «мои хорошие». И где-то внутри не сказанное, но общее чувство: тень зависти, тоски, воспоминаний. Как же звучал голос их собственных матерей?.. Когда-то.       Ава старалась не выдать себя, но поймала себя на мысли, что ей не хочется уходить. Хоть бы на чуть-чуть остаться здесь, в уютной кухне, где пахнет хлебом и молоком.       — А ты, девочка? — обратилась к ней хозяйка. — Такая хрупкая, маленькая…       — Меня зовут Ава, — коротко представилась она, проигнорировав смешки.       — Какое красивое имя! — хозяйка подошла ближе, с лаской поправляя выбившуюся прядь у неё на лбу. Осторожно, почти по-матерински. — Я ведь так хотела дочку, да только сын единственный. Но ничего, — вздохнула она с игривым блеском в глазах, — у меня замечательный мальчик. Приведёт в дом невесту, и будет мне дочка! Кстати… — она прищурилась, — А ты случайно не та девочка, которую мой Жан рисует?       Все, кроме Кирштейна и его мамы, взорвались смехом. Жан задыхался, швырнул вилку в хлеб, стукнул по столу, стал дуть на еду, обмахивать себя салфеткой. Словом, делал всё, чтобы отвлечь внимание. Остальные не выдержали и едва ли не катились по полу.       — Жанчик, ну что ты? — хозяйка дома не поняла, от чего сыну стало плохо. — У тебя же уши красные!       — Просто жарко, — пробормотал он, отворачиваясь. — Суп горячий.       — Но я не варила суп…       — Хочет казаться серьёзным, — фыркнула Ава.       — У него лицо плавится, — добавил Руби, сдерживая новый приступ смеха.       — Тише вы, — проворчал Жан, но было в этом ворчании что-то домашнее, почти счастливое. Чтобы уйти от темы, он резко повернулся к матери: — Что с дверью? И где папа?       Женщина замерла, едва уловимо. Её улыбка на мгновение померкла.       — Ушёл к внутренним стенам, — сказала она, не оборачиваясь, вытирая руки о фартук. — Говорили, что будут компенсации для пострадавших после Троста. Так он пошёл выяснять, почему нам ничего не дали, — она поставила кувшин обратно на стол и попыталась снова улыбнуться, но теперь в её лице было что-то уставшее, тревожное. — А дверь… скрипит, да. Смазать некому.       Все разом взглянули на дверь. Она действительно скрипела. Она скрипела даже тогда, когда никто её не трогал - просто от сквозняка. Видимо, прошедшие события знатно подкосили дом Кирштейнов. Повезло, что хоть целым остался.       Неловкость повисла в комнате. Будто стало на пару градусов холоднее.       — Я починю, — внезапно сказала Ава и встала из-за стола.       — Да ну, милая, — всполошилась мать Жана. — Ну что ты… Разве девушки должны такое делать? Это же не вышивка, а дверь…       — Не волнуйтесь, — лениво протянул Руби, откинувшись на спинку стула и сцепив руки за головой. — Она, если захочет, не только дверь, а новый дом сколотит. Только скажите.       — Заткнись, — буркнула Ава, не оборачиваясь.       После ужина, несмотря на все возражения хозяйки, вся компания вышла к двери. Бертольд, немного смущённо почесав затылок, принялся перетаскивать инструменты, которые она передавала ему с громким ворчанием и неохотой. Жан возился с петлями, ковыряя ножом ржавчину, а Ава уже подкатала рукава и прищурившись осматривала конструкцию, как будто всю жизнь занималась исключительно починкой старых дверей.              — Брось, Ава, — попытался остановить её Жан. — Папа сам сделает, когда вернётся. Ава лишь покачала головой. Внутри что-то тянуло её между рёбер, сжимая грудь, ком стоял в горле, злой и плотный. Хотелось отблагодарить женщину за этот обед — за то тепло, что исходило от неё, за каждый налитый чай, за кусок хлеба, который она так аккуратно клала на тарелку. Дело было не в еде, а в том, что за ней стояло, в этом спокойствии и заботе, которых давно не было рядом. В груди будто вскрылась старая рана. Всё это напоминало деревню, где тётя Эмма орала на них с Руби, пинками загоняла домой, чтобы они поели. А потом, вытирая руки о фартук, - точно так же, как делала это госпожа Кирштейн, - ругалась, что те опять влезли в речку по пояс.       Руби остался в доме. Ему и не дали выйти, усадили обратно на стул, с причитаниями и хлопотами.       — Бедненький… — вздыхала мать Жана, гладя его по плечу. — И хромой, и лысый, и всё равно пришёл. Герой… Все вы герои. Герои Троста, а совсем ещё дети…       Снаружи ремонт шёл, мягко говоря, через пень-колоду. Скрипело под ногами, доски не стыковались, инструменты всё время куда-то девались. Бертольд уронил коробку с гвоздями и они рассыпались по земле. Жан что-то перепутал с петлями.       — А ты точно знаешь, с какой стороны у доски верх? — подозрительно спросил Жан, прищурившись, словно искал на доске инструкцию.       — Да, в отличие от тебя, — отрезала Ава и, скрипнув зубами, схватила молоток сверху вниз. Она не была в настроении церемониться. — Хватит ныть! — звонко раздалось, когда дерево стукнуло Жана по лбу. — Да зачем мне эти доски, если нужно всего лишь починить петли и смазать их? Уходите уже, не мешайте. Я сама справлюсь.       Ава опустилась на корточки у двери и медленно провела пальцами по петлям, проверяя, как они двигаются. Металл был шероховатый, покрытый ржавчиной, и даже лёгкое движение сопровождалось скрипом.       Жан, насупившись, отступил к ступенькам и уселся, наблюдая за её действиями, будто пытался понять, что она делает и зачем. Бертольд же остался рядом. Он наклонился и осторожно протянул ей баночку с маслом, словно боясь нарушить сосредоточенность, с которой Ава работала.       Она капнула масло на стыки и аккуратно втерла его тканью, пока потемневший металл не начал блестеть. Потом взяла отвёртку и медленно, тщательно подтягивала винты, удерживающие петли. Иногда она упиралась ладонью в рукоятку, чтобы провернуть её сильнее.       — Спасибо, — коротко бросила Ава, даже не обернувшись.       — Ты хорошо с этим справляешься, — сказал он с лёгким удивлением. — Жан бы так не смог.       — Я тебя слышу, — буркнул Жан с крыльца, но уже без злости. Он сидел, закинув ногу на ногу, и ковырял отверткой в подошве грязь, мол, занят важным делом.       Воздух был насыщен ароматами домашней еды, влажной земли и тёплого дерева. Казалось, что мир, хотя бы на этот вечер, замер в тишине и покое, а снаружи не было войны, страха и стен, что вот-вот снова рухнут.       Ава, не поднимая головы, подумала, что не прочь была бы остаться здесь ещё немного. Хоть на день. Хоть на час.       Ава приподнялась, разминая затёкшую спину, и оглядела дверь. Она стояла ровно, петли больше не скрипели. Собираясь облегчённо выдохнуть, она внезапно заметила силуэт перед собой. Мужчина. Высокий, загорелый, с дорожной пылью на одежде, с усталым, но внимательным взглядом. Он был так похож на Жана, что сразу стало ясно — это отец. На плече висела потёртая сумка, а уголки глаз морщинились, будто он часто щурился на солнце.       — А это что за представление? — медленно протянул он, хмурясь. Его взгляд остановился на том, как Ава держала грязную тряпку и масло, и на Жане, который стоял в сторонке, лениво крутя в руках отвертку.       — Пап… — Жан дёрнулся, распрямляя плечи. — Ты уже вернулся?       Его отец не сразу ответил. Он прошёл ближе, взглянул на новенькую дверь, потом на Аву с руками в пыли, потом на сына.       — Ты, значит, сидишь и глазеешь, как девочка дверь чинит? — прежде чем Жан успел хоть что-то объяснить, ладонь господина Кирштейна привычно, по-отцовски смачно хлопнула сына по затылку.       — Ай! — Жан взвыл и отпрыгнул. — Да я…       — Молчи. Пока ещё глупее не сказал, — бросил отец, тяжело вздохнув. Он всё ещё хмурился, но на губах едва заметно дрогнул уголок. Может, от облегчения, что дома всё на месте.       Бертольд резко выпрямился. Он застыл, как по стойке «смирно», с неловкой улыбкой.       — Простите. Мы просто хотели помочь, — сказал он с искренней неловкостью.       Отец Жана прищурился, окинул его взглядом с ног до головы, будто проверяя с душой ли сказано. Потом хмыкнул и хлопнул его по плечу, не сильно, но с одобрением.       — Ты-то ладно. Хоть гвозди таскаешь. Не то что… — он мотнул головой в сторону Жана, но не стал продолжать.       Жан только закатил глаза, всё ещё потирая затылок. Руби из окна, наблюдая всё происходящее, едва не поперхнулся от смеха, прикрывая рот ладонью, чтобы не выдать себя. Ава, не говоря ни слова, встала в полный рост.       — Готово, — сухо сказала она и вытерла ладони о штаны. — Больше не скрипнет. Как новенькая.       — Как новенькая… — повторила мать Жана, выходя из дома с чашкой воды. — Спасибо вам, детки. И за визит, и за дверь, и за всё.       На миг наступила та редкая, тёплая тишина, какая бывает только в домах где любят, пусть и не всегда умеют это показать. Отец Жана кивнул, глядя на Аву уже с уважением. И, может быть, с лёгким удивлением. Ава только кивнула в ответ и пошла умываться, будто починка двери была для неё самым обычным делом в мире.       Когда Ава вернулась, вытирая руки о брюки, отец Жана стоял у двери, с молчаливым одобрением рассматривая её работу. Он провёл ладонью по гладкой поверхности, дёрнул за ручку, покачал створку, проверяя, как закрывается.       — Неплохо, — хмыкнул он, явно впечатлённый. Повернулся к Аве и похлопал по плечу крепко, будто свою. Та чуть дёрнулась от неожиданности и застыла, не зная, как реагировать. — Дочь плотника?       — Э… нет, — ответила она, чуть запнувшись. Он скосил на неё внимательный взгляд и почесал щетину.       — Вас в армии и такому учат? — буркнул он и кивнул в сторону сына. — А мамкин сынок, значит, отдыхает.       — Пап! — взвыл Жан, покраснев уже, кажется, даже за ушами. Он выглядел так, будто хочет сквозь землю провалиться.       — Мы с мамой жили вдвоём, — неуверенно добавила Ава, чтобы как-то разрядить обстановку. — Вот и пришлось всему учиться.       Отец Жана забрал молоток из её рук и снова хлопнул по плечу, на этот раз чуть мягче.       — Вот как. Спасибо. И прости моего оболтуса за тугодумство. Не сразу, но дойдёт. Когда-нибудь.       Жан обречённо вздохнул, подошёл к матери и уронил голову ей на плечо. Она, как и полагается матери, с усмешкой, но ласково потрепала по голове. Настоящая идиллия, если бы Жан не выглядел так, будто готов сбежать на передовую прямо сейчас, лишь бы подальше от своей семьи.       — Я солдат. — покачала головой Ава, Отец Жана задержал на ней взгляд. Его глаза стальные и пронзительные. Ничего общего с ленивым и малость высокомерным выражением Жана.       — Может, ты и солдат, — произнёс он почти мягко. — Но ты ещё и женщина. И мне жаль, что не сумел привить сыну уважение к женщинам, которым такое по плечу.       — Да я уважаю! — подал голос Жан. — Я просто… просто она первая схватила молоток!       — И правильно сделала, — буркнул отец. А потом, как по традиции, врезал сыну подзатыльник. — Но мужчинам не положено зевать и отдыхать, пока женщина пачкает руки.       — Ай! — Жан схватился за голову. — Да эта женщина половину города ушатает и не моргнёт! А когда моргнёт, то уже вторую половину! Я просто уступаю!       — Бесстыжий! — отец Жана вдруг ловко потянул сына за уши, и тот засопел, отбиваясь как мог, пока не оказался втянут в крепкие, пахнущие потом и дорогой объятия. — Бестолковый ты мальчишка. Кто ж тебя в Разведку потянул, а? Совсем голову потерял? А как же мечты о Военной Полиции?       Жан только вздохнул и с неожиданной нежностью прижался лбом к отцовскому плечу. В нём вдруг исчезли вся его бравада, все шуточки. Остался только мальчишка, впервые за долгое время оказавшийся дома.       Ава, Руби и Бертольд замерли в неловком молчании. Они поняли, что стали лишними в этой вспышке чего-то семейного. Аве этого не понять. Она никогда не прижималась к отцу, боясь отпустить. Мать не хлопотала вокруг неё, да и вокруг её друзей - тем более. Руби она, по правде говоря, едва терпела.       — Хочу служить людям, а не своему карману, — наконец выдохнул Жан и чуть отстранился, глядя отцу в глаза. — Я уже не мальчик.       — Повзрослел, да, — мужчина долго смотрел на него, будто пытался запомнить это новое лицо сына. — Уже не прячешься у себя в комнате, не закрываешься на замок, как раньше. Храбрый солдат.       Госпожа Кирштейн словно очнулась от транса. Она спешно обняла каждого, задерживая взгляд, будто проверяла: всё ли в порядке, всё ли на месте. Аву она погладила по волосам с каким-то тихим, почти материнским благоговением, от которого у той сжалось горло. По спине пробежал холодок от чего-то чуждого и непривычного. От нежности. Такой, которую ей почти никогда не доводилось чувствовать.       Ава вспомнила мать, которая так редко прикасалась к ней. Та и к себе едва умела быть нежной, что уж говорить о других. В каждой её неловкой попытке проявить заботу чувствовалось напряжение, будто она не верила себе и не знала, как правильно. За каждой вспышкой ласки неизменно следовало отстранение, словно сама мысль о чувствах пугала её. И всё же именно такую Джию Ава и любила — сломанную, растерянную, далёкую, но всё равно свою.       — И ешь побольше, — уговаривала госпожа Кирштейн Бертольда, беря его за плечи, словно собиралась накормить прямо сейчас. — А то сдует на ходу!       — Я… спасибо, правда, — пробормотал он, застенчиво улыбаясь и пряча взгляд.       — Мам… — простонал Жан.       — Что «мам»? — фыркнула она, всё ещё не отпуская Бертольда.       Возвращаться обратно они не спешили. Вечер окутывал город мягким полумраком: свет фонарей расплывался по каменной мостовой, ветер нес запах пыли, хлеба и чего-то домашнего — варёных трав, может быть, или ужина на чужой кухне.       Позади, чуть на расстоянии, шли Бертольд и Руби. Они переговаривались вполголоса, их слова доносились неразборчиво. Иногда Руби спотыкался, и Бертольд без слов подхватывал его за локоть, не прерывая разговора. Только когда шаги позади стихли и улица будто затаила дыхание, Жан негромко заговорил, не поднимая взгляда:       — Помнишь, как ты меня тогда вмазала? Когда я наорал на мать. При всех.       — Когда ты сорвался, потому что тебя назвали «Жанчик»? - Ава прищурилась, вспоминая. Он кашлянул, будто имя до сих пор стояло поперёк горла:       — Ну… да. Тогда, — пауза. Потом чуть тише: — Спасибо.       Ава резко повернула к нему голову, с показным изумлением трогая его за лоб.       — Ты в порядке? Кажется, твой отец перестарался с последним подзатыльником?       — Нет, — тихо ответил Жан. — Просто… тогда я вёл себя как идиот. Кричал на неё, будто она мне враг. А она ведь просто волновалась. Всегда волнуется. Всю жизнь, — он выдохнул. — Я не понимаю, как вы живёте без своих матерей. Это… пугает. И спасибо, что тогда избила меня, - Аву ещё никогда в жизни не благодарили за избиение. Тем более с такой признательностью. Но когда-нибудь всё случается впервые, верно? Такими темпами, глядишь, и Эрен однажды отпустит свою идею о свободе.              В ней что-то шевельнулось, едва слышно, не решаясь прорваться наружу.       Это было больно. Больно слышать от Жана, что у него есть то, чего у них нет. У неё. Больно понимать, что он не хвастается и сравнивает, а всего лишь говорит правду. Больно было сидеть на той уютной маленькой кухне. В доме, где пахло хлебом, древесиной и чем-то неуловимо тёплым. Больно было смотреть, как мать хлопочет у плиты. Смотреть и знать: Аве некуда возвращаться. Некому пообещать: «Я вернусь живой». Не отцу же, тот и сам может не вернуться с любой вылазки.       И зависть… Зависть шевелилась внутри. Липкая, вязкая, как змея, клубящаяся где-то под сердцем.       — Обращайся, — сказала Ава наконец. Слова прозвучали почти равнодушно. Буднично. Почти удалось спрятать за этим тоном всё остальное.       Жан фыркнул, сдерживая улыбку:       — У тебя, конечно, странный способ дружить.       — Другой… не приживается, — Ава чуть заметно пожала плечами, будто сбрасывая с себя что-то лишнее. Или пряча укол эмоций.       Позади слышался смех Руби. Бертольд оживлённо рассказывал что-то вполголоса, размахивая руками, словно защищался в дружеском споре. Руби, слегка прихрамывая, ковылял рядом, не отставая, хотя видно было, что боль всё ещё отдаётся в шаге. Ава с Жаном замедлили ход, поджидая их.       — Глянь на них, — хмыкнул Жан, оглядываясь. — Эй! Поторапливайтесь! Мы ужасно голодны!       

***

      Уснуть не получалось. Сколько бы Ава ни закрывала глаза, сколько ни старалась отогнать мысли, сознание всё равно возвращалось к одному: уже завтра, возможно, она не проснётся, не откроет глаза, не вдохнёт этот воздух, пропитанный запахом конюшни.       Небо над головой было по-летнему чистым, звёзды казались особенно яркими, как будто тоже знали, что ночь может стать последней. И от этого их блеск почему-то раздражал, слепил, мешал забыться. Она пыталась их считать, одну за другой, как делала в детстве, думая, что это поможет оттолкнуть страх, заглушить тревогу, заткнуть внутренний голос, шепчущий о завтрашнем утре… но не вышло.       Тело казалось слишком живым, каждая мышца напряжена, каждое движение отдаётся эхом в груди.       В казармах было шумно. Кто-то смеялся слишком громко, как будто через силу, кто-то молчал и смотрел в темноту, и никто не торопился спать, потому что всем, как и ей, хотелось подышать этим воздухом, возможно в последний раз.       Ава выбралась на крышу конюшни, подальше от людей, туда, где можно было остаться наедине с небом и своими мыслями, которые, как ни странно, становились тише только в одиночестве.       Снизу вдруг раздалось короткое, тревожное ржание. Одно из животных, чуткое даже во сне, вскинулось, будто кого-то почувствовало. Ава вздрогнула от внезапного звука, оторвалась от неба и осторожно перегнулась через край крыши, вытягивая шею, чтобы разглядеть, кто осмелился бродить у конюшни в такой час. Ещё чуть-чуть и она могла бы свалиться, но, заметив ночного гостя, едва успела отпрянуть назад. Будто призрака увидела.       Но это был не призрак. Это был Леви. Он всегда так ходил. Даже если ждать, вслушиваться, затаиться в предвкушении, всё равно никогда не угадаешь, с какой стороны он появится. И всё же, сегодня он дал ей шанс намеренно, словно хотел быть замеченным. Он даже полез на крышу небрежно, с шумом, как будто говорил: слышишь? я здесь.       Глупо было бы думать, что он не заметил её. Отец редко делал что-то случайно.       Ава сжалась в плечах, будто стараясь стать меньше. После целого месяца холодного молчания, уклончивых взглядов, отстранённых жестов и бессловесной стены между ними, она уже привыкла к тому, что они чужие.       И всё же, сейчас, когда он оказался здесь, под тем же звёздным небом, на той же крыше, где она пряталась от всего мира, что-то в ней сжалось и заныло, будто старая рана, о которой забыла и вдруг напомнила о себе.       — Ты давно тут?       — Давно.       — Будет грязно. Твой командир опытный, но если промахнёшься - некому будет подхватить.       — Не волнуйся. Я умру красиво, — словно она действительно в это верила. Словно приняла это. Но если быть до конца честной самой с собой: Ава отчаянно хочет жить. Как в Тросте, когда дрожа от ужаса цеплялась в собственную жизнь всеми силами, будто могла вырвать у смерти отсрочку.       — Я не смогу прикрыть тебя за стеной.       Ава резко развернулась, не сдержавшись. Гнев подступил к горлу так быстро, как будто ждал этого сигнала:       — Да ты и до стены не особо прикрывал.       Если эти слова его задели, он не подал виду. Его лицо осталось каменным, каким она знала с детства. Таким, которое она столько раз пыталась скопировать, натянуть на себя, как маску. Но каждый раз проваливалась. Потому что она всё равно чувствовала. Всё равно вспыхивала. Всё равно выдавала себя.       Ха! И это она презирала Эрена? Его бесконечную эмоциональность, крикливость, огонь в груди? А сама? Стоило только уколоть, и вот она уже рвётся, бросается, сгорает. Может, она была несправедлива к этому придурку.       — Ты думаешь, что я слабая? Умру, как только вступлю за стены?       — Я не думаю, что ты слабая, — холодные глаза Леви прищурились. — Я не знаю, какая ты. И именно поэтому говорю быть осторожнее. Не надо лезть в самое пекло. Не надо доказывать что-то через бой.       — Забота вам не идёт, капитан. От вас она звучит как угроза.       — Может быть, — признал он спокойно.       Аве вдруг захотелось, чтобы он просто ушел. Развернулся, спрыгнул вниз, растворился в темноте, оставив ее одну с мыслями, гневом и болью. Хотелось прошептать ему вслед все, что не решилась сказать. Позволить себе слабость, пока он не видит.       Какой родитель способен без сомнения или стыда сказать вслух, что не знает собственного ребёнка? Не знает, смел он или труслив, упрям или покладист, готов рваться вперёд или предпочитает отступить. Разве только тот, кто уже мёртв.       Считал ли он, что она умрет завтра? Что это последняя возможность сказать хоть что-то, прежде чем выход за стену станет точкой невозврата? Он ведь не умел прощаться. Только стоял рядом. Молчал и ждал, как тогда, на ферме. Может, это и было все, на что он был способен.       Ава не знала, плачет ли он, когда теряет людей. Не верилось. Он скорее сжимал боль до камня и нес ее дальше, чтобы не мешала идти. Он был солдатом. Всегда, и даже сейчас, когда речь шла не о других, а о ней.       И все же, если она погибнет, что он почувствует? Будет ли по-настоящему горевать? Или просто станет тише, жестче, еще дальше, чем прежде? Винить себя за слова, которых не сказал, за жесты, которых от него ждали не как от солдата, а как от отца?       Чёрт.       Она что, действительно собралась его жалеть?       Леви? Его, из всех людей?       Ава зло прикусила губу, сдерживая раздражённый вздох, будто вкус крови мог заглушить этот внезапный, нелепый прилив… чего? Жалости? Жалости к нему? Нет, он не нуждается в жалости. И уж точно не от неё. Не заслужил.       Она прожевала губы до боли, глядя в темноту, будто могла выжечь из головы эту минутную слабость. Думать о Леви в таких тонах было ошибкой. Глупой, сентиментальной, беззащитной ошибкой, на которую способна разве что усталая девчонка, у которой завтра вылазка, и которой страшно это признать. Да просто вся эта ночь… она давила, обволакивала, вызывала рвотное чувство тревоги. Это не Леви был другой, это она сама размякла, идиотка. Устала, ослабла, сдалась на миг под грохотом шагов, которые завтра унесут их всех за Стену. Вот и смягчилась.       Сама себе противна.       — Чего ты хочешь, а? — голос Авы сорвался, но она удержалась.       Леви сел ближе. Не слишком близко, но достаточно, чтобы она почувствовала, как воздух между ними сгустился. Скрипнула крыша под его весом       — Ничего, — ответил спокойно. — Мешаю?       — Мешаешь, — она коротко усмехнулась, без веселья. Горько, как от горечи на языке, которую невозможно выплюнуть.       — Я не умею быть мягким, Ава, — он выдохнул медленно, будто позволяя себе роскошь выдоха, роскошь усталости.       — Я заметила, — Ава замолчала, но ненадолго. Боль, которую она столько лет носила в себе, поднималась к горлу, как яд.        — Я просто хочу, чтобы ты жила.       Ава опустила голову. Пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу, и в этой боли было хоть что-то реальное. Что-то, за что можно было уцепиться, чтобы не ляпнуть эмоциональное дерьмо.       — А если я не вернусь? — и всё равно ляпнула. Вопрос прозвучал громче, чем хотелось бы.       Он долго молчал. Смотрел на неё, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, неподъёмное. Ответ прозвучал не сразу, и именно поэтому с такой силой.       — Вернёшься, — произнёс он с верой, которой хватит за двоих.       Нет. Нет. Нет. Он не подкупит её этим.       Ава села обратно, поджав под себя ноги, и снова подняла голову, уставившись в блеклые звезды. Там, где не было ни стен, ни титанов, ни крови. Только ночь и небо, которое ничего не просило взамен. Это были слишком насыщенные дни. Слишком много эмоций, и каждая будто резала по-своему.       Сначала Жан и его семья. Шумные, почти мучительно счастливые. Его отец суетился больше остальных, то поправляя воротник, то похлопывая сына по плечу. В этой неловкой, искренней тревоге было столько тепла, что смотреть становилось тяжело.       А потом мысль о своем. О том, кто сидел рядом. Просто сидел рядом, на крыше старой конюшни, где стойкий запах сена и навоза проникал в одежду и, казалось, оставался на коже надолго. Наверное, это и было его волнением. Тихим, неловким, сухим. Таким же, как и он сам.       — Я уже не девочка, — прошептала Ава, всё же прогнувшись под грузом чувств. Что он теперь сделает? Прижмёт в объятия, как отец Жана? Скажет, что она глупая, но храбрая? Засмеётся? Конечно нет. Леви медленно поднялся на ноги.       — Давно, - согласился он, и на секунду остановился. Коснулся ладонью головы, задержавшись на мгновение. Ава прикусила язык от удивления, не сразу поняв, что Леви уже уходит. Так трогают плечо перед тем как уйти.       Но это не значит, что она обязана что-то чувствовать. Не значит, что должна вдруг проникнуться к нему любовью, растаять, простить, обнять или хотя бы сказать «спасибо». Иногда человек просто сидит рядом. Даже если вы не разговаривали три года. Иногда этого достаточно.       А иногда бесит до чёртиков.