Тайны нашего отделения

      Марине обещали невыносимую боль и сожаления до конца жизни, но она мало что чувствовала теперь. Все эти представления о том, как могла бы сложиться жизнь, абсолютно еë не трогали: даже спустя пятнадцать лет она не стала думать иначе, только убеждалась в правильности выбора. А тогда боль она стерпела, едва ощутимую на фоне унижения и страха, окружавшего еë — но и то были мелочи: от незнакомых людей, которых она больше никогда не увидит, которые не запомнят еë.       Спустя три года, когда забеременела еë шестнадцатилетняя сестра, Марина сидела с комом в горле. Она качала на руках новорождённого племянника, думая о том, что не справилась бы. Не смогла бы отдать кому-то свою жизнь так рано, не смогла бы дать то, что ребëнок заслуживал, не смогла бы вынести осуждающего взгляда отца и его нотаций. Соне повезло: на неë махнули рукой с самого детства и просто любили, ведь на любые попытки воспитать еë она отвечала стократной истерикой, и не помогали ни наказания, ни ремень — только уступки. После рождения Лëшки никто не сказал ей ни слова: мама всецело отдалась роли бабушки, двадцатидвухлетняя Марина худо-бедно — тëти, которая приезжает раз в полгода во время каникул. Еë карьера врача была бы похоронена.       Еë сыну или дочери могло бы быть сейчас четырнадцать. Марина вспоминала об этом раз в месяц — мельком и чем старше становился неродившийся ребëнок, тем меньше горечи она ощущала на языке…       — О чëм задумалась? — с улыбкой спрашивает Женя, заходя на кухню. Марина сидит, против обыкновения укутавшись в плед, над ведëрком с фисташковым мороженым.       Женя, нанянчившись с братом и сëстрами, говорила, что еë материнский инстинкт уже умер — и биология надëжно позаботилась, чтобы в их отношениях не было места случайным залëтам. Но сейчас Марина всё равно спрашивает:       — Ты была бы со мной, если бы у меня был ребëнок? — Женя с усмешкой выгибает бровь. — Мне тридцать три, он вполне мог бы у меня быть.       Женя даже не задумывается:       — Да. Даже если бы тебе было сорок пять и у тебя было бы их двое.       Марина не может не вспомнить о том, как этот вопрос ставил в тупик некоторых еë бывших, — и даже как над ним размышлял Сонин муж, хотя он был отцом Лëшки.       — Тогда бы старший мог быть твоим ровесником.       — Пипец было бы веселье, — усмехается Женя, наигранно поморщившись. Она целует Марину в губы мягко, взяв еë лицо в ладони — стирает грусть.       Марина думает об аборте с невероятным облегчением — всë больше с каждым годом. И теперь ей не стыдно за эти мысли.