Псина (сборник)

      Когда ему сообщают, он не удивляется. Не орет. Не истерит. Только спрашивает понемевшими губами – жив? И поймав в общем хаосе по ту сторону линии короткое «жив», все же падает в кресло.       Небо за окном – нестерпимо синее, опрокидывает навзничь, давит, душит. Небо ни при чем, это сердце ухнуло ниже желудка, грозя отказать, и он рвет на себе узкую удавку воротника, хлопает створкой, пытаясь вдохнуть небо целиком, до головокружения. - Коль… Коля… - Слова не даются, просачиваются, как сквозь вату. - Куда повезли?       Линия шипит на него сорванным дыханием, стрекочет короткими очередями, лает воплями коротких приказов штурмотряду. - В Куйбышевку… Федор Иваныч… Оперативно… Просил не сообщать…       Просил он… Не сообщать, ёп его мать...       Рука вслепую шарит по нутру сейфа, натыкается на табельное, на папки с ограничением доступа и черные пакеты вещьдоков. Наконец, под пальцы попадается гладкий бок фляги, и он делает долгий судорожный глоток, выдыхает тяжело. Секунда. Другая.       Все! Довольно… Попаниковали, и хорош! Нужно ехать. И придется сказать Лене – среди ее выкормышей точно был кто-то, кого нелёгкая занесла пахать в Куйбышевку (теперь уже в Мариинку). Пусть поднимает старые связи. И за баранку кого-нибудь надо бы, а то сам не доедет, а Ивана уже дёрнули в министерский архив.       Только не стажёра, - он разглядывает Дубина в узкую щель жалюзи. Этот укатает их обоих. Вон, сидит, пялясь пустым взглядом в рот потерпевшей, точно там ретроспективой мелькают вьетнамские флешбеки. Ему, ещё утром так рвавшемуся на зачистку маленькой, но крайне агрессивной ОПГ, но отправленному майором «работать с населением», лучше не говорить вовсе. - Маша, - гавкает он в динамик селектора. – Машину к пожарному, быстро! И с правами… кого-нибудь.       Потом молчит долгие две секунды и всё же добавляет. - И телефон офиса Разумовского найди… Да, того самого! Срочно!       По дороге он успевает передумать. Внутри визжит, норовя куснуть, мелкой, озлобившейся сукой то ли жалость, то ли ревность, а то и все вместе.       Просил не сообщать, значит… Боится напугать, расстроить? Боится за него? Из-за него?...       Когда на плече, у самой стойки воротника он замечает взблёскивающий калёной медью длинный волос, то не успевает поймать себя за язык – спрашивает про шебутную журналисточку с огненной гривой, - у той, правда, угли, не кипящая лава. И получает в ответ, что называется, хуем по лбу. Смаргивает пару раз, пытаясь понять - верно ли расслышал, а когда убеждается, что верно, то начинает орать.       Игорь встречает реакцию спокойно – та предсказуема, но в ответ на цветастые эпитеты в адрес своего хахаля предупреждает – честно и веско, что врежет. Не посмотрев на сыновнее чувство, и на звание тоже. Вот так вот.       Прокопенко смолкает: кипит изнутри, но молчит, не трогает дерьмо, не стоит оно того, чтобы ссориться из-за него с родным человеком. Высохнет - само отвалится. Однако начинает послеживать.       И выясняет, что у "хахаля" коллекция солнцезащитных очков стоимостью, наверное, совпадающая с годовым бюджетом министерства. И коллекция античного порно, побивающая, пожалуй, весь бюджет исполнительной ветки. А еще цепной пес СБ, следующий за ним, как приклеенный. И нечего там ловить майору. Ничего ему не светит, и Прокопенко ждёт, когда же тот, наконец, прозреет.       Но майор тем временем уводит свою «баядеру» из «Башни из слоновой кости» в старую питерскую коммуналку, усыновляет списанного служебного пса, и, по всему видно, пытается быть счастливым, как умеет. И счастье свое охраняет. И бережет. Даже жилет утром напялил, не вякая. Только вот подвёл жилет-то…       В больнице его узнают сразу (видимо, звонила Лена), грозятся проводить до дверей оперблока, но он отмахивается, ковыляет сам, посматривая на значок оповещения от Маши. Всё-таки надо позвонить, а то не по-людски как-то. Вот сейчас дождётся только, узнает всё...       Тусклый тоннель больничного коридора упирается в секционную дверь холла, он толкает створки и… Понимает, что опоздал.       Возле прочерченной на полу жирной красной линии с полустёртыми буквами слова «СТОП» уже дежурят двое. Один – чёрный, как галка, с постной миной. На руках, чуть выше запястий виднеется высохшая кровавая морось, и Прокопенко понимает, кто именно «оперативно» доставил майора в больницу. А второй…       Он смотрит на застывшую, изломанную тревогой и напряжением позу, заглядывает в бледное лицо и думает, что «её глаза на звезды не похожи», и что «нельзя уста кораллами назвать»*… Что «уста» эти стиснуты в белую нить и несколько раз насквозь прокушены. Что под укрытой жидким сумраком радужкой сквозит синим дамасский булат, оплавленный яростью и страхом, что кожа нихрена не шаблонно белоснежна – она полупрозрачна, как скол мрамора, сквозь который можно увидеть цвет удерживающей его ладони. И ещё будто светится, словно отполированная перчатками из шкурок молочных щенят*… Что волосы – почему-то влажные, напитанные водой, ближе по цвету к старому золоту, чем к меди. И что если бы Симонетта, чей безупречно подделанный нюдс висит в головном офисе «Вместе», была мужиком, то, пожалуй, она выглядела бы… похоже. Примавера с ростом, статью и ногами профессионального кикбоксера.       Они рассматривают друг друга чуть дольше секунды, и «мальчишка», который на деле оказывается почти ровесником Игоря, отворачивается, резко трёт глаза, а Прокопенко вдруг стаёт нестерпимо, невыносимо стыдно. Перед обоими. - Армянский, - он мягко стискивает чужое жёсткое плечо, вкладывает в ледяные ладони флягу. – Пей давай, пей… Полегчает. Давно они… там?       «Чёрный» - Олег, кажется, кивает. - Чуть меньше часа. Завотделением оперирует…       Прокопенко передаёт ему «коньячную» эстафету, выясняя, что, оказывается, на самом деле ничего серьёзного, что сплоховала бронепанель, но она же пулю и отвела, что жилет вон лежит кроваво-грязной кучей, под креслом, и надо бы его на экспертизу, потому что если вся партия с сюрпризом, то служить в доблестных органах вскоре будет некому… Похоже, что его распекают. - Сергей Александрович… - Они синхронно вздрагивают, но мужчина, что выходит к ним, обращается только к Примавере. – Ну! Жив боец и ещё сто лет проживёт!       Им кратко разъясняют, что ранение вышло чистым, почти сквозным. Пуля срикошетила от ребра и почти вышла, но помешала спинная пластина.       Раневой канал почистили, дренировали, на МРТ костных осколков и инородных тел не нашли, но в ребре есть достаточно крупная трещина и на лицо некоторые признаки «раневой болезни», но, вообще, пациент здоров, как бык, и наркоз ему, что слону – дробина. И ещё постоянно спрашивает о нём.       Весна, идущая с хирургом бок о бок, слабо улыбается, будто луна проглядывает пасмурной ночью, и Прокопенко украдкой крестится, что пронесло, что в рубашке родился, и что «совершенно случайно» рядом оказался цепной пёс с инъектором, прошедший сквозь оцепление.       Образ распутного «похитителя майоров» трещит по швам, когда, проводив их до палаты, хирург жмёт тонкую, бледную кисть и благодарит – горячо и искренне, и Прокопенко внезапно вспоминает, что имя Разумовского упоминается на сайте больницы - тот принимал самое горячее участие в создании отделения роботизированной хирургии. С тем и возьми, хавай – не обляпайся, Федор Иваныч. - Давай без этого… - они уже готовы зайти, когда происходит заминка.       Примавера смотрит, и Прокопенко кажется, будто дамасский булат вдруг раскаляется золотом. - Опусти воспитательный момент, - Олег говорит мягко, но рука поверх пальцев на дверной ручке белеет от напряжения. – До лучших времен… Тем более, здесь нет его вины.       Это похоже на холодок у шеи, когда в двух миллиметрах от сонной артерии проносит выбитую взрывной волной арматуру.       А ведь всё это время он видел только одну сторону: смазливое, породистое лицо за полированным стеклом баснословно дорогих линз, многообразие оргазмических поз на хосте и в мраморе… И как-то подзабыл, что нужно что-то ещё – что-то ещё, чтобы сохранить себя в чистилище детдома девяностых и обрести друга, что за тебя в огонь и в воду, чтобы пробиться на один из самых востребованных факультетов МГУ, создать с нуля компанию, которая уже начинает шатать мировой рынок. Ну, и чтобы полезть в штаны к майору полиции С-Пб. - Фёдор Иванович… - Голос приятный, весь в обертонах и хрипотце, но в басу, где-то под субконтроктавой эхом гремит, отбивая сталь, кузнечный молот. – Дайте нам пару минут, прошу. - Конечно, Серёженька, - он даже как-то не удивляется, что его, оказывается, знают. – Ступай…       И Примавера уходит – ступает в тишину палаты, натянутую взведённым курком, и тишина вдруг выстреливает, разряжаясь в воздух совершенно нелепым: - Серёж… Ты какого ляда с мокрой головой ходишь, а?       Майор выглядит неплохо – устало немного, бледновато до тошнотной зелени, но рожа довольная. Ну, ещё бы. Меж пальцев и по плечу, не закрытому повязкой, у того вьются «косы-кольца огневеющей змеи»*, всё ещё тёмные на кончиках, а «персидская больная бирюза» не горит уже – безмятежно греет, спрятанная под тяжёлыми веками. - Испугался?       Звучит едва слышно, не для них, кто набился в огромную люксовую палату, где за остеклённой панорамой вместо стены блещет сусальным золотом город в окоёме свинца - идёт гроза.       Примавера, что дремлет под боком, укрытая одеялом, поднимает глаза. - Блестящая дедукция. Не зря тебе майора дали. - Ну, а то…       Игорь смеётся жутковато – коротким выдохами, через нос, жмётся губами к макушке, обнимает крепче здоровой рукой, и Прокопенко чувствует, как рядом едва слышно вздыхает Лена.       К вечеру, когда всех посетителей, наконец, выносит, когда сам он уже готов отчалить, чтобы забрать собаку на недолгое попечение, пока сам Гром будет здесь на попечении Сергея, они вдруг остаются наедине.       Игорь жмёт руку, тепло прощается, и Прокопенко, уже одной ногой в коридоре, вдруг оборачивается. - Ты, это, Игорёк… Того… Мальчика своего на пельмени зови, - он мнётся ещё секунду и добавляет. – Это приказ.       И уже в спину ловит ликующее: - Буит исполнено!