Catch a Spark, Start a Flame

      — Эй, соня. Просыпайся, — Микки садится на кровать и снова толкает Йена локтем, держа в руке дымящуюся чашку кофе. Рядом с кроватью тяжело дышит Декстер.       Таковы минусы наличия собаки: приходится вставать рано каждое утро, нравится тебе это или нет. Микки не хотел двигаться с места, когда мокрый нос ткнулся в его руку с только-только появившимися лучами солнца, но Декстер настойчиво заставил его подняться и выполнить обязанности пушистого «папы».       Ему было вполне комфортно, уютно устроившись в крепких объятиях Йена, чувствуя на затылке его тёплое утреннее дыхание. Как только Микки решил позволить себе ещё несколько минут покоя, Декстер прыгнул вперёд, поставив лапы на кровать, и матрас слегка прогнулся под его весом. В результате Йен убрал свои длинные конечности с Микки, но его дыхание оставалось ровным и глубоким. Микки не хотел будить его в такую рань, особенно после их ночных, далеко не спокойных, «занятий». Поэтому он аккуратно выбрался из постели, нашёл свои спортивные штаны на другом конце комнаты и направился в ванную, чтобы немного привести себя в порядок.       Несколько минут спустя, слегка умывшись, почистив зубы и всё ещё не совсем проснувшись, он уже оказался на тротуаре, где Декстер нетерпеливо тянул поводок, тяжело дыша, как всегда, в предвкушении своей утренней прогулки. Но Микки едва замечал обычные шалости пса. Его мысли были где-то далеко. Он снова и снова прокручивал в голове каждое прикосновение Йена, его слова, наслаждаясь тем, как ощущение его тепла всё ещё оставалось на коже — и внутри него.       Он позволил себе немного помечтать во время двадцатиминутной прогулки. Микки едва ли помнил, как вышел из дома, не говоря уже о том, как вернулся обратно в квартиру. Единственное, чего он хотел — это снова забраться в тёплую постель рядом с Йеном и на какое-то время выключить весь остальной мир. Но перед этим он приготовил свежий кофе, налил по кружке для каждого и переоделся в чистые боксеры.       — Йен, — он ставит кофе на прикроватный столик и проводит пальцами по рыжим волосам. — Давай, Геркулес. Проснись и пой.       — М-м-м… доброе утро, — Йен открывает глаза, моргая, глядя на мужчину перед собой. — Уф, почему ты уже такой бодрый? — он тяжело вздыхает, растирая лицо ладонями и потягиваясь под одеялом. — Кажется, мы спали всего пару часов. Сколько времени? — он зевает, откидываясь на спинку кровати, и готов вот-вот снова провалиться в сон, если закроет глаза слишком надолго.       — Чуть больше девяти. Принёс тебе кофе, подумал, что он тебе понадобится, — Микки улыбается ему, наблюдая, как зелёные глаза постепенно оживают.       Йен тянется за кружкой кофе на тумбочке, замечая, насколько липкие и влажные простыни, и поднимает бровь, глядя на темноволосого мужчину, который сидит на краю кровати и улыбается ему.       — Ну и ночка, а? — Йен хихикает, приподнимая одеяло, чтобы взглянуть на беспорядок, который они устроили прошлой ночью. — Наверное, это минус того, что мы не использовали презерватив, — он встречается взглядом с Микки.       — Да, мы немного увлеклись, — Микки смотрит в пол, его щёки раскраснелись при воспоминании об удовольствии, которое он почувствовал, когда Йен сильно кончил в него. Он и представить себе не мог, что это может может быть одновременно так освобождающе и в то же время так чертовски сексуально.       — Наверное, стоило хорошенько всё обдумать. Но я… — Микки говорит, хотя они оба знают, что он здоров, но он всё равно чувствует необходимость произнести эти слова вслух.       — Не волнуйся. Я планировал сказать тебе после вечеринки, что прошёл тест… — Йен колеблется, пытаясь найти правильные слова для их первого совместного сексуального опыта, который закончился так неожиданно. — После того, как мы в последний раз довели друг друга до оргазма, — наконец он говорит, и видит, как лицо Микки озаряется широкой улыбкой.       — Боже, как же ты меня раздражаешь. Почему ты всё время используешь так много чёртовых слов? — он шутит, он мог бы слушать Йена хоть весь день, просто не хочет, чтобы Йен об этом знал. Пока что.       — Да… извини, — хихикает Йен. — Но впредь давай сразу после этого приводить тебя в порядок, — он стягивает с себя липкое одеяло, обнажая своё голое тело. — Потому что я планирую делать это часто, — он ставит кофе обратно на тумбочку и притягивает голову Микки для быстрого поцелуя, не думая ни об утреннем дыхании, ни о запахе кофе после насыщенной ночи, которую они провели вместе. — Теперь, когда мы знаем, что это безопасно, я всегда хочу кончать в эту идеальную задницу.       — О, неужели? — Микки наклоняется, чтобы ещё раз быстро чмокнуть его. — Я так рад, что ты и твой рыжий член решили чувствовать себя как дома, — Микки смеётся, всё ещё пытаясь осознать, что проснулся в объятиях Йена после того, как его безумно оттрахали, и привыкнуть к тому, что он планирует их будущие ночи вместе.       — Ну что, раз ты уже проснулся и бодр, готов поговорить о прошлой ночи? — Йен похлопывает по месту рядом с собой на кровати.       — Или, может, сначала сменим простыни? — Микки показывает головой на грязную сторону кровати.       — Да, ты прав. Мне, наверное, так же нужно отлить и почистить зубы, — Йен гримасничает и, свесив ноги с кровати, направляется в ванную, чуть не споткнувшись о Декстера, который лежит у изножья. Пёс поднимает голову и виляет хвостом, когда видит Йена. — Никуда не уходи, — рыжий поворачивается и улыбается Микки, который провожает его взглядом. Затем он встаёт и хватает угол простыни, стягивая её с кровати. Он бросает грязное постельное бельё в корзину в углу и берёт новую простыню из шкафа Йена.       Натягивая её на матрас, он думает о том, с чего начать разговор. Он не хотел ничего обсуждать после того, как они позволили своим телам говорить за них прошлой ночью и сразу после этого уснули. Впрочем, в этом трудно его обвинять, учитывая, как Йен трахал его всеми возможными способами. Сейчас он просто хотел бы вернуться в их пузырь поцелуев и секса, без напоминаний о реальном мире за дверью. Боже, губы Йена и его поцелуи… Его мысли секунду блуждают, а пальцы скользят по его собственным губам, вспоминая их прикосновения.       Он потянулся за маленьким вязаным пледом, лежащим на стуле рядом с кроватью, и, усевшись в кресло, глубоко вздохнул, понимая, что пора рассказать всю правду. Впустить Йена в свою жизнь по-настоящему. Позволить ему сделать собственный выбор, прежде чем они зайдут дальше в том, что бы это ни было между ними.       Когда Йен возвращается в комнату, Микки сидит на кровати, прислонившись головой к изголовью и закрыв глаза. Декстер уютно устроился между слегка разведёнными ногами Микки, свернувшись калачиком. Йен невольно улыбается, глядя на эту сцену. Кажется, будто только вчера он вытащил этого упрямого, гордого и до безумия сексуального мужчину из горящей квартиры и проводил ночи, смотря Discovery с Декстером, споря о том, крутые ли сурикаты.       Как они дошли до этого момента, для Йена всё ещё остаётся загадкой. Он надеется, что однажды ему повезёт понять, почему Микки выбрал его.       Выбрал его, чтобы переехать к нему после того, как его квартира сгорела.       Выбрал его, чтобы разрушить свои стены.       Выбрал его, чтобы стать его первым.       Йен думает, что они были предназначены друг для друга для всех целей и намерений, когда Микки переехал к нему, хотя он никогда не сказал бы это вслух. Микки, вероятно, не согласился бы с ним, сказав, что судьба — это полная чушь.       Йен плюхается на кровать рядом с темноволосым мужчиной и смотрит на него с любопытными, широко раскрытыми глазами.       — Всё в порядке? — он берёт руку Микки в свою и подносит его костяшки к своим губам, замечая, как Микки вздрагивает от прикосновения. Йен запоминает эту реакцию, чтобы приберечь, на всякий случай.       Микки наблюдает, как Йен отстраняется и тянется, чтобы погладить Декстера по голове, улыбаясь своей глуповатой улыбкой, глаза всё ещё сонные, волосы растрёпаны. Йен откидывается назад, берёт кофе и смотрит на Микки, который не может поверить в своё везение. Это вдруг накрывает его в тот момент, и он хочет сделать ментальную фотографию этого мужчины, который смотрит на него, не желая забыть ту наносекунду, когда это чувство охватывает его. Он чувствует себя ошеломлённым, но не в плохом смысле. Скорее в том смысле, что хочет замедлить время, не желая, чтобы это когда-нибудь кончилось.       Прежде чем начать, Микки накрывает другая эмоция — та, что сопровождается жгучим вопросом, который уже сидит у него в голове с той самой вечеринки вчера. Он не хочет спрашивать, но ему нужно это узнать, прежде чем он откроется и пойдёт на самый большой риск в своей жизни.       — Что мы здесь делаем, Йен? — спрашивает он, его тон неуверененный, и он смотрит Йену прямо в глаза, чувствуя, как живот завязывается в привычные узлы, ожидая ответа рыжего.       Йен тяжело вздыхает, ожидая такого вопроса от Микки после той ночи, что они провели.       По-прежнему лёжа на боку рядом с Микки, он приподнимается на локте, чтобы сблизить их лица, и возвращает другому мужчине напряжённый взгляд.       — Ты и я, ты имеешь в виду? — спрашивает он, чтобы точно понять, что Микки на самом деле хочет узнать, не рискуя снова столкнуться с недоразумением.       — Я имею в виду, ты назвал меня своим парнем… Чёрт, это звучит странно, — Микки качает головой, не понимая, почему это так чуждо ему. — Это то, что мы делаем? Навешиваем ярлыки на всё? — в глазах Микки полно вопросов, и Йен точно знает, что ему нужно сделать в этот момент. Он слегка сжимает руку Микки, переплетая их пальцы, и надеется, что Микки сможет почувствовать истинность слов, которые он собирается произнести вслух.       — Всё, что я знаю, это что я хочу быть с тобой, Микки. Я хочу возвращаться домой к тебе каждую ночь и просыпаться рядом с тобой каждое утро. Эти несколько месяцев были лучшими в моей жизни, и я не могу представить свою жизнь без тебя, — он делает паузу, желая осознать, какой эффект произвели его слова на Микки.       Тот вздыхает с облегчением, как будто сдерживал дыхание, пока Йен говорил. Его грудь опускается, плечи расслабляются, а уголки губ поднимаются.       Йен продолжает.       — Бля, мне даже нравится, когда ты называешь меня Рыжим, — он делает паузу, зная, что должен ясно сказать, как он чувствует себя по отношению к другому мужчине. — Я ТАК в тебя влюблён, Микки. Эти несколько месяцев… — он не совсем уверен, как выразить все свои чувства правильными словами, — что я хочу, чтобы ты знал, так это то, что… ты… ну, ты — мой человек, — он наконец признаётся и задерживает дыхание, как только слова срываются с губ. Микки смотрит на него с широко раскрытыми глазами, его руки вдруг начинают потеть в руках Йена.       — Твой человек, да? — Микки повторяет слова Йена, не совсем понимая, что он ожидал, но это поражает его внутри и проникает в душу. Слова простые, и его никогда так не называли, но он чувствует правду за ними, их смысл.       Йен садится и наклоняется, чтобы взять лицо Микки в свои руки.       — Да. Мой человек, — Йен повторяет. — Ты застрял со мной, Милкович, — он добавляет это и надеется, что Микки не заметит, как его захлёстывают его собственные чувства, которые он озвучивает вслух в первый раз, хотя ощущал их уже несколько недель. В первый раз в своей жизни он действительно хочет сказать другому мужчине, что он его любит, хочет произнести эти слова и на самом деле их иметь в виду.       Для Йена это впервые.       — Я люблю тебя, Микки, — говорит он немного тише, его голос полный искренности, он хочет, чтобы Микки точно знал, как он чувствует себя сейчас, после того, как долго избегал этих слов. Он хочет, чтобы всё стало ясным, чтобы не было вопросов, не было сомнений, только уверенность. Микки заслуживает знать, что он перевернул мир Йена с ног на голову и он наслаждается каждой секундой, проведённой с ним. — Как будто ты, блять, этого не знал, — усмехается он на мгновение, отпуская голову Микки, и смотрит на другого мужчину со всей унцией любви, которую он чувствует в этот момент, надеясь, что Микки почувствует, как это важно для него.       Ничто в его жизни не чувствовалось таким настоящим, таким реальным, разве что способность вовремя добираться до людей и спасать их жизни. Йен чувствует, как его сердце бьётся в груди, и его кости вибрируют от энергии, как от миллионов пчёл, пока он ждёт ответа, кивка, улыбки, чего угодно, что покажет, что Микки понимает, насколько серьёзно Йен настроен быть с ним.       — Ну, я подозревал, — смеётся Микки беззаботно, отодвигая рукой лицо Йена. Он не уверен, что ещё сказать, как ответить, и пытается подобрать слова. Он нервно грызёт ноготь на большом пальце и размышляет, как сделать свои чувства такими же ясными, но ещё не уверен в себе, чтобы сказать эти слова вслух.       Йен мягко улыбается и кивает, давая понять, что он понимает, что всё в порядке. Ему не обязательно нужно, чтобы Микки сказал эти три слова. Он просто хочет, чтобы тот знал, что для Йена это реально. И он не ожидает услышать их в ответ сразу. Он может подождать, сколько бы времени ни понадобилось Микки, чтобы быть готовым.       Йен чувствует, как его сердце бьётся быстрее, пульс учащается — движимый не только физическим влечением, которое он точно чувствовал к другому мужчине, особенно вчера ночью. Это происходит по другой причине, из-за чего-то другого, надежда, что Микки чувствует то же самое, будущее, которое Йен видит с Микки, начиная прямо сейчас. Потому что для Йена это как новая глава в его жизни, признание своей любви к Микки, наконец-то позволяя своему сердцу взять верх и на самом деле произнести эти слова вслух.       Микки проводит рукой по лицу и оттягивает нижнюю губу, делая глубокий вдох, прежде чем заговорить.       Сейчас или никогда, Милкович.       — Помнишь ожерелье, о котором ты спрашивал меня, когда я только переехал сюда? — Микки глубоко вдыхает, а затем испускает долгий вздох. — Оно принадлежало моей маме, — он смотрит на свою руку, гладящую тело Декстера, сосредоточившись на своих словах и изо всех сил сдерживая эмоции. — Я знаю, что Мэнди рассказывала тебе о ней, — он бросает короткий взгляд на Йена в поисках реакции, и на его лице появляется лёгкое выражение вины. — Всё в порядке. Она тоже была её мамой, не могу же я запретить ей говорить о ней. К тому же… Мэнди, — они оба хмыкнули, дальнейшие объяснения не потребовались, Йен полностью осознал в этот момент, что Мэнди — ураган.       — В общем, я не знаю, как это началось, — Микки объясняет: — Всё, что я помню, — это то, что в одну минуту я крепко спал, а в следующую мама трясла меня, кричала, чтобы я встал, вывел Мэнди из дома. Мэнди плакала, мой ёбаный отец был пьян и говорил маме, чтобы она успокоилась, Леви… моя вторая собака на фотографиях, которые ты видел, — Микки остановился, чтобы напомнить Йену. — Он лаял как сумасшедший, чертовски выл. Этот звук впечатался в мой мозг, — Микки закрывает глаза и трясёт головой, пытаясь избавиться от воспоминаний.       — Мы не успели ничего взять из вещей, пламя было таким огромным и обжигающим. Я и представить себе не мог, что что-то может быть настолько горячим, — Микки смотрит прямо перед собой, словно воспроизводя картинки в памяти. — И громким.       — Я вывел Мэнди на улицу, Терри уже был там, а мама была в доме и хватала всё, что могла: фотографии, одежду, чёрт знает что ещё, — Микки вздыхает, вспоминая, как его отец ставил себя на первое место, как он всегда, блять, делал. Печально, потому что его мама всегда ставила всех остальных выше себя, особенно своих детей и их благополучие.       — Мне казалось, что прошла целая вечность, но наконец она выбежала из дома, держа в руках фотоальбомы, свитера для нас с Мэнди, наши сапоги. Блять, как же я ненавидел эти сапоги, — Микки кривит губы в саркастической ухмылке, вспоминая нелепое зрелище — как мама, с её руками, полными одежды и всего, что можно было унести, дрожала в своей старой, почти прозрачной ночнушке и тапочках. Терри, конечно же, в своём большом и толстом зимнем пальто, больше беспокоился о том, что его драгоценная коллекция оружия будет уничтожена.       — Я не помню, кто позвонил в 911, но не думаю, что это Терри, — Микки закатывает глаза, Декстер спрыгивает с кровати, позволяя Микки натянуть одеяло на свои голые ноги, а вторую половину предлагает Йену, который внимательно слушает.       — Пока мы ждали пожарную машину, пытались согреться, убедиться, что все ушли из дома, я заметил, что его там нет, — в голосе Микки звучит стыд.       — Леви? — спрашивает Йен, нарушив молчание, нахмурив брови.       — Да, — Микки подтверждает, кивая головой. — Я звал его снова и снова, выкрикивал его имя, умолял его выйти. Мэнди тоже, моя мама. Мы слышали, как он лает, — он останавливается, вспоминает громкий лай собаки из своих кошмаров и вздрагивает. — Я никогда раньше не слышал, чтобы он так лаял, — он останавливается и делает глубокий вдох, прежде чем продолжить.       — Терри кричал, чтобы мы забыли о нём, что он бесполезная шавка и, наверное, уже полумёртвый, — у Микки сводит живот при воспоминании о том, как отвратительно Терри произнёс эти слова в ту ночь, ничуть не заботясь о лучшем друге Микки, который был напуган и одинок.       — Мы проигнорировали этого придурка и побежали вокруг дома, стараясь понять, где он, сможем ли мы добраться до него, — Микки потирает нижнюю губу тыльной стороной большого пальца.       — Мама наконец увидела его в окне кухни, он лаял и прыгал, царапая заднюю дверь. Мы попробовали открыть дверь, но она была заперта изнутри. Она сказала, что может зайти спереди и быстро схватить его, что с ним всё будет в порядке, и велела нам идти ждать с Терри, — он облизывает пересохшие губы и нервно жуёт их.       — Мы слышали вдалеке звук пожарной машины, и я был таким чёртовым эгоистом, что просто отпустил её. Позволил ей просто вернуться в дом, — он вытирает одинокую слезу со щеки и замолкает, перед его глазами мелькает её прекрасное лицо, её глаза такого насыщенного голубого цвета, что Микки становится стыдно. Её улыбка была такой лучезарной и полной любви, что он не мог представить себе ничего более яркого. И он мягко улыбается, желая, чтобы Йен мог сам испытать это.       — Это был последний… последний раз, когда я её видел, — Микки всхлипывает, а Йен берёт с ночного столика коробку с салфетками и протягивает её Микки, который смущается от внезапного всплеска эмоций. Прошло уже более десяти лет, а всё ещё кажется таким близким, как будто это случилось вчера, но Микки берёт себя в руки и продолжает, нуждаясь в том, чтобы закончить. Очистить себя от этих воспоминаний.       — Последнее, что она сказала, чтобы я позаботился о Мэнди, убедился, что она в безопасности, — Микки вспоминает. — Как будто она знала, что больше нас не увидит, — Микки шепчет под нос, это мысль, которая только что пришла ему в голову, вспоминая её голос, — чего он себе почти никогда не позволяет.       — Мы побежали обратно к Терри, который стоял на тротуаре и махал пожарным машинам. Как будто они не видели, как полыхает этот кусок дерьма с соседней улицы… Боже, каким же он был идиотом! — Микки только и может, что качать головой от невероятной абсурдности, что Терри — его отец. В лучшем случае донор спермы.       — Когда он спросил, где наша мама, и мы сказали ему, он ударил меня прямо по лицу, без всяких долбаных колебаний. Ударил меня по заднице. Сказал, что это я во всём виноват. Что если бы я не умолял о глупой собаке, ничего бы этого не случилось. Он схватил Мэнди за руку и начал трясти её, спрашивая, почему мы позволили ей вернуться в дом. Как будто мы могли что-то с этим поделать, — Микки быстро моргает, перечисляя все издевательства.       — Блять, Микки, — шепчет Йен, чувствуя, как внутри него поднимается гнев, словно что-то тёмное и уродливое, пытающееся вырваться наружу. Он слышит, как бьётся сердце Микки, когда тот рассказывает ему о самой ужасной ночи в своей жизни, и понимает, что это далеко не просто.       Йен также чувствует, как его собственное сердце бьётся о грудную клетку, потому что история, которую рассказывает Микки, сцены, которые он описывает, — всё это кажется ему слишком знакомым.       И что-то щелкает. Но не может быть, ни за что на свете, думает он. Не может быть! Это просто невозможно.       Почему он не подумал об этом раньше, вспомнив, как Мэнди рассказывала ему, что они раньше жили в Канарвилле. Он знает, что это должен быть тот же самый пожар. Он помнит кричащего мальчика, мужчину, бьющего его по лицу. Йен вспоминает, как вздрогнул, увидев, как мальчик упал на твёрдый холодный асфальт, как его дыхание было видно в прохладном осеннем воздухе, как его заплаканное лицо было самым печальным и опустошённым из всех, что Йен когда-либо видел.       Какого хрена? Ему трудно дышать, осознание этого словно ком в горле, который он просто не может проглотить.       Когда он смотрит на Микки, который пытается сохранить спокойное лицо, рассказывая о той ужасной ночи, в голове Йена проносятся все возможные способы, которыми он мог бы сделать жизнь Терри невыносимой. И на секунду Йену становится жаль, что этот ублюдок уже мёртв. Он хочет сделать с ним то же самое за то, что он обидел Микки, за то, что когда-то поднял на него руку и заставил его чувствовать себя никчёмным, — и так до бесконечности.       — Я вскочил и бросился между ними, а он поднял руку, чтобы ударить меня ещё раз, но к тому времени уже появились парамедики и кинулись к нам, спрашивая, нет ли у нас травм. Конечно, этот ебаный трус остановился. Я уверен, что они все видели, но никто ничего не сказал. По крайней мере, насколько я знаю, — Микки продолжает, а Йен пытается взять себя в руки и сосредоточиться на разговоре.       — После этого я помню, как приехали пожарные. Они всё делали медленно, не торопясь. Я всё время кричал «Идите туда», спрашивал, почему они так медлят, просто чтобы поторопить, ведь она была прямо за дверью. Я до сих пор чувствую, как они натыкаются на меня, как будто не замечают, как будто я невидимка, — его взгляд становится отстранённым, словно он заново проживает те события, звуки громкие, как в кошмарах. Он шумно вдыхает через нос и быстро выдыхает.       — Несколько из них зашли в подвал, сумели вытащить моего бесполезного дядю и пару моих кузенов, на которых Терри, видимо, было наплевать, или он был слишком пьян, чтобы помнить, что они там были. Мэнди рыдала на заднем сиденье машины скорой помощи, вся в саже и грязи, звала маму и говорила, что ей страшно. А Терри кричал, чтобы они шли туда и спасали её, а если они найдут собаку, то пусть оставят эту блохастую тварь и пусть она сгорит… — голос Микки прерывается, и он на секунду замирает.       — Через некоторое время, когда пожар был потушен, я услышал, как один из них сказал Терри, что уже слишком поздно, что её больше нет. Они нашли её в гостиной, где обрушилась крыша, в нескольких шагах от кухни. Я подбежал, чтобы послушать, и услышал, как кто-то из другой группы спрашивает, кто был настолько глуп, чтобы позволить ей вернуться в дом, — Микки хмыкает: эти слова, эти голоса никогда не выходили у него из головы. В кошмарах они всегда звучали громче всего.       — Терри был так чертовски зол. Я никогда не забуду выражение его уродливого ебучего лица. Он быстро повернулся ко мне, схватил меня за руку так сильно, что я думал, он её оторвёт, и снова начал орать, — Микки рассеянно потирает бицепс, всё ещё чувствуя смертельную хватку. — Он слетел с катушек, кричал, что если бы я перестал быть занозой в заднице, то ничего бы этого не случилось. Мэнди, видимо, всё видела, подошла посмотреть, что происходит, вцепилась в мою вторую руку, тряслась и спрашивала, где мама. Я не знал, что сказать, — он тяжело сглотнул, в его мысли проник голос более молодой Мэнди.       — А потом Терри просто заорал: «ОНА УМЕРЛА, ТЫ, МАЛЕНЬКАЯ СОПЛЯЧКА!», — Микки проводит обеими руками по лицу, испытывая неловкость при повторении слов и чувствуя желание опустошить желудок на свежее постельное бельё Йена.       — Я до сих пор слышу, как Мэнди рыдает, вижу, как она падает на землю, как Терри говорит ей, чтобы она заткнулась. Я стоял там, ошеломлённый, не в силах поверить в то, что слышу, и умолял их вернуться обратно, говорил, что они ошиблись, что она пробыла там совсем недолго. Сделать хоть что-нибудь, — слёзы текут быстрее, кулаки сжимают одеяло, а Микки даже не замечает этого. Он думает только о своей бедной матери, об одиночестве и боли, которые она, должно быть, испытывала.       — А Терри, хм… всё, что этот кусок дерьма мог сделать, это стоять и орать на нас. Обвинять меня. И Леви. Кого угодно, только не себя, конечно. Его даже не волновало, что вокруг стояли люди, — Микки содрогается, вспоминая поступки этого человека.       Когда он заканчивает говорить, наступает мгновение тишины. Слышно только тихое дыхание Декстера с пола и тиканье часов на стене Йена. Микки делает глубокий вдох и быстро выдыхает.       Он впервые рассказывает эту историю кому-то, и груз, который он носил в себе так долго, наконец кажется легче. Давление от необходимости хранить это в себе исчезает, стены, которые он выстроил вокруг этого, рушатся, после того, как он произносит это вслух.       — Блять. Я даже не знаю, что сказать, Микки, — Йен снова тянется к руке мужчины: — Мне так жаль, это… просто ужасно, — Йена всё ещё трясет от откровений, он старается не выдать шока, узнав, что в ту ночь он видел дом Микки, семью Микки. Дело не в невероятном совпадении, не в том, что он стал свидетелем самого травматичного для Микки события, а в том, что он выслушал его и был здесь с ним — ради него, хотя ему и хочется сказать, что он был здесь всё это время.       Он смотрит на лицо Микки, стараясь не опускать руки: такого выражения лица он ещё не видел. Смесь печали, гнева и, прежде всего, уязвимости. Для Микки это очень многое значит — вот так открыто рассказать о том, что случилось с его мамой, и Йен знает, что это так. Йен знает, что рассказ Микки — это эквивалент «Ты мне очень дорог». Может быть, даже «Я люблю тебя», думает Йен.       — Но если учесть то, что ты мне рассказал, то при таком сильном пожаре, при таком развитии событий никто не должен был остаться в живых внутри. Дыма должно было быть ужасно много. Поэтому то, что Леви лаял и бегал, было каким-то чудом, и я уверен… — он делает небольшую паузу, чтобы убедиться, что не перегнул палку, и сглатывает, прежде чем продолжить. — Я уверен, что твоя мама знала, как сильно ты его любишь, как много он для тебя значит, и она знала, что должна была его спасти.       — Я должен был защитить её, Йен. Я должен был сам пойти за ним. Он был моей ответственностью, а не её. Я был быстрее, чем она. Я мог бы войти и выйти оттуда… — Микки прекращает говорить, не в силах сдержать слёзы, которые скатываются по его щекам.       — Мне жаль, что она вернулась обратно и что твой оте… Терри — обвинял тебя, Микки, но это не твоя вина. Она сделала это, потому что любила тебя, хотела, чтобы ты был в безопасности и счастлив, — Йен снова сжимает вспотевшие руки Микки и садится, его единственная мысль — утешить Микки. Но он также знает, что тот сейчас не готов к объятиям, поэтому он просто прислоняется спиной к изголовью кровати и поворачивает голову, глядя на Микки и держа его за руку.       — Она вернулась, потому что я ей позволил. Я не сделал ничего, чтобы остановить её! Мне нужна была моя собака, и это всё, о чём я беспокоился! Терри был прав, это была моя вина! Я умолял её изо дня в день, обещал, что она даже не заметит его присутствия. Я всё сделаю, позабочусь о нём, а ей и пальцем не придётся пошевелить, — Микки рисует перед Йеном картину того, как подросток Микки изводил свою мать, давая пустые обещания, которые, как он был уверен, он выполнит.       — Я хотел собаку только для того, чтобы убежать из того ада, в котором я жил. Тогда у меня было не так уж много друзей — шокирует, я знаю, — он пытается шутить. — На самом деле мне некуда было бежать. Я просто решил, что если он у меня появится, то это будет повод уйти из дома и быть подальше от мучений этого ублюдка. Я даже не думал о ней. Я думал только о себе, о своих потребностях, о том, чего я хочу. Если бы его там не было, она была бы в безопасности с нами на улице, — голос Микки полон стыда и ненависти к самому себе.       — Ты был ещё ребёнком, конечно, она знала, что, возможно, ей придётся кормить или выгуливать его один или два раза, Микки. Так поступают любящие родители, — Йен пытается найти нужные слова, хотя знает, что это ничего не изменит.       То, как Микки винит себя в смерти матери, даже спустя столько времени, убивает Йена. Вся боль, которую он держал в себе, с которой справлялся в одиночку, — Йен чувствует, как она проявляется в этот момент, и клянется себе, что пока Микки не скажет ему заткнуться, он будет рядом, пытаясь выслушать и утешить его.       — И судя по тому, что ты мне сейчас рассказал, твоя мама очень тебя любила, поэтому и вернулась, чтобы спасти твоего… Леви, — Йен поднимает руку и позволяет ей спать на бедро. Ему отчаянно хочется вытереть слёзы, которые катятся из больших глаз Микки, но он достаточно хорошо знает этого человека, чтобы понять, что нужно просто оставить это сейчас.       — Послушай, — он громко шмыгает носом, потрясённый всем тем, что сказал ему Микки. — Послушай меня, Микки, — он проводит рукой по волосам и тяжело вздыхает, всё ещё пребывая в шоке от того, что самая страшная ночь в жизни Микки стала источником вдохновения для его мечты стать пожарным. — Пожары случаются, они ужасны, разрушительны, уничтожающи… и разрушают семьи. Они распространяются так быстро, что их невозможно контролировать. Твоя мама успела вывести тебя. Она вернулась за Леви, и я уверен, что если бы ты, ещё ребёнок, мог что-то сделать, ты бы это сделал, — сердце Йена сжимается. — Но ты не мог, Микки. Ничто из того, что ты мог сделать, не предотвратило бы этого. Она вернулась обратно, она сделала этот выбор, потому что она была… она твоя мать, и она знала, что должна спасти твоего лучшего друга.       — Если ты так говоришь, Галлагер, — Микки глубоко вздыхает и отпускает руку Йена, подзывая Декстера обратно на кровать и похлопывая по матрасу, чтобы тот присоединился к ним — ему нужно почувствовать близость со своим старым другом единственным известным ему способом. Декстер так и делает, укладывается между двумя мужчинами, тяжело вздыхает и тут же засыпает.       — Они нашли Леви, затаившегося в шкафу. Видимо, он испугался, когда услышал, как они ворвались в дом, и попытался спрятаться. Один из пожарных отнёс его ко мне и проследил, чтобы мы позаботились о нём, а я был слишком зол и думал, что он просто пытается подлизаться ко мне, чтобы загладить свою вину за то, что не смог спасти маму. Конечно, Терри сказал им, чтобы они не тратили своё время, — он добавляет, зная, что его отец, вероятно, хотел бы, чтобы вместо него в том доме оказался он.       — Значит… именно отсюда берётся твоя ненависть к профессии? — мягко спрашивает Йен, уже зная ответ на свой риторический вопрос. — Потому что ты считаешь, что они недостаточно старались, чтобы спасти её?       — Они были там около двух грёбаных минут, Йен. Туда и обратно, — Микки кивает. — Вошли и вышли в мгновение ока. Мне было тринадцать лет, я не мог понять, почему они просто не сделали свою работу, не потушили этот ебаный пожар, и все были бы в порядке. Чтобы она вышла с Леви на руках, улыбаясь так, как всегда улыбалась, когда делала что-то для нас, — Микки повышает голос, как будто защищаясь.       — Но вместо этого какой-то чёртов незнакомец, который не смог сделать свою работу как надо, отдал мне мою собаку и сказал, что проследит, чтобы всё было в порядке. Нихуя не было в порядке, блять, мне нужна была моя мама, Йен. Он должен был спасти её.       — Я знаю, Микки. Я знаю, — Йен несколько раз моргает, чувствуя, что глаза начинают слезиться. Всё, что Микки рассказал ему за последние несколько минут, переворачивает его изнутри. Он ненавидит, что Микки так относится к пожарным — в основном к нему. Но он также понимает, к чему клонит Микки: он потерял мать в ужасном пожаре в столь юном возрасте, и всё это время дерьмовый отец винил его в её смерти. Он не может себе представить, каково это — нести такой груз в детстве, не говоря уже о взрослом возрасте.       — Я понимаю. Правда, понимаю. Ты был ещё ребёнком. Ситуация была безвыходной, — Йен испускает ещё один тяжёлый вздох, стараясь изо всех сил утешить Микки, но в то же время в голове у него крутятся мысли.       В ту ночь, когда он решил, что хочет быть таким же храбрым, как те пожарные, которые вернулись в горящий дом, те самые люди, которые пытались спасти мать Микки, как он теперь знает, в ту ночь жизнь Микки изменилась навсегда. И он был там — мальчик, которого он видел, пожарные, которые вбегали и выбегали из дома, крики и плач, которые он слышал. Это был Микки. Это всегда был Микки. Йен тяжело сглатывает, пытаясь осмыслить всё это.       В памяти всплывают фрагменты той ночи. Он видел, как Терри кричал на своих детей, как высокий пожарный, его капитан, выносил большую собаку и как мальчик всё это время плакал и кричал. Микки. Бедный Микки. Йен хочет сказать ему, хочет сказать, что, наверное, это судьба свела их вместе, что он никогда не забудет мальчика с лицом, покрытым сажей, который плакал по маме. Он хочет сказать ему, что всегда будет рядом, чтобы защитить его, чтобы он чувствовал себя любимым и… как дома.       Но, глядя на лицо Микки, на его щёки, всё ещё мокрые от слёз, на чёрные слипшиеся ресницы, делающие его глаза ещё более голубыми, чем Йен мог себе представить, он понимает, что не может сказать ему этого прямо сейчас.       — В общем, после того как ты ушёл вчера вечером за выпивкой для своего капитана, он захотел поговорить со мной именно об этом. Он видел, как дерьмово Терри обращался с нами и какие поганые вещи говорил о том, что позволил собаке умереть, и хотел, чтобы из этой ночи вышло хотя бы что-то хорошее, я думаю.       — Да, наверное, но всё равно так странно, что Кэп был там, — говорит Йен, нахмурив брови и думая про себя, что таких совпадений не бывает. Их просто не может быть. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Он был там в ту ночь, когда Микки потерял маму, а капитан был тем, кто спас Леви. Мысль о судьбе, о том, что он так долго был связан с жизнью, которой живёт сейчас, даже не подозревая об этом, теперь начинает обретать смысл в его голове. Эта ночь и этот огонь всегда притягивали его. Он никогда не забывал об этом, и теперь, кажется, он наконец понял, почему. Каждый последующий шаг привёл его сюда, к этому моменту с Микки, как бы безумно это ни звучало.       — Они выяснили, как это произошло? — спрашивает Йен, желая сосредоточиться на чём-то другом, кроме мыслей о том, что он стал свидетелем того, как его будущий капитан спасает собаку своего будущего парня, который в то время тоже был совсем ребёнком и только что потерял маму — и который, вдобавок ко всему, с той ночи возненавидел пожарных, ту самую профессию, которую Йен выбрал из-за этой ночи. — Как это началось? Пожар, я имею в виду, — он спрашивает нерешительно, боясь, что воспоминания в конце концов окажутся слишком болезненными для Микки.       — Это лучшая часть истории, — Микки иронично хмыкает. — Ты уже, наверное, понял, каким хорошим отцом был Терри, — Микки приподнимает брови и качает головой. — Этот ублюдок становился совсем невыносимым, когда напивался, ненавидел, когда у нас было хоть что-то, что делало нас хоть немного счастливыми. Когда у меня появился Леви, он вышел из себя. Угрожал пристрелить его прямо у меня на глазах, говорил, что только у педиков есть собаки, а не у настоящих мужчин. Наверное, примерно в то же время он узнал, что я гей, грёбаный расист-гомофоб. Каким-то образом моя мама смогла уговорить его разрешить оставить Леви, но «с условиями», — Микки передразнивает грубый голос Терри.       — Он не разрешил ему спать с нами в доме. Что-то там про блох и клопов, как будто этот мудак знал что-то о гигиене. В общем, он заставлял Леви спать по ночам на крыльце, и иногда мне удавалось протащить его в свою кровать, если Терри был достаточно пьян или трахал какую-нибудь другую цыпочку. Но моя мама догадалась и, чтобы избежать проблем, купила ему маленький переносной обогреватель для холодных ночей. Терри, конечно же, стал жаловаться на пустую трату денег и электричества, но жадный сукин сын без колебаний украл его и использовал сам, — Микки рассказывает о самых приятных моментах жизни в роли сына Терри Милковича.       — В ту ночь было холоднее, чем обычно, и Терри на самом деле не нужен был обогреватель, просто он был пьян и хотел быть ещё большей сволочью. Видимо, он лёг спать и в пьяном угаре сбросил на обогреватель одеяла или ещё какую хрень, отчего начался пожар. Наверное, не помогло и то, что повсюду валялись бутылки с выпивкой, — Микки проводит рукой по телу храпящего Декстера и думает о другом своём старом друге. — Но ведь это была моя грёбаная вина, верно?       — Нет. Чёрт, нет, — Йен говорит чуть громче, чем собирался: — Ни в чём, что случилось той ночью, ты не виноват, Микки. Ни в чём! — он придвигается чуть ближе к мужчине, пытаясь снова взять его за руки, давая понять, что он искренен, что он имеет в виду каждое своё слово. — Это не твоя вина. Поверь, пожарные могут выяснить, откуда взялся огонь. Они могут точно определить место возникновения, пожары обычно очень предсказуемы, так что… — он прикусывает язык, не желая прямо сейчас читать Микки речь о пожарах, и придвигается ещё на дюйм ближе, пока не усаживается почти на колени Микки, желая быть как можно ближе к нему. — И если они определили, что причиной пожара был обогреватель, значит, они знали, что это не твоя вина, и должны были сказать тебе, убедиться, что ты тоже знаешь.       Микки закрывает глаза, воспоминания причиняют ему слишком сильную боль, чтобы слушать, что говорит Йен, но Йен просто обязан убедиться, что Микки знает, что он ничего не мог сделать, хотя он, вероятно, повторяется.       — Посмотри на меня, Микки. Ты ни в чём не виноват. Ни в чём, — он снова повторяет свои слова, и в его тоне звучит серьёзность, когда он пытается повернуть лицо Микки к себе.       — Ты знаешь, что этот ублюдок даже не поехал в морг, чтобы забрать её вещи? Пришлось самому ехать на поезде. Даже собирать было нечего. Ожерелье, которое я спрятал от Терри, её обручальные кольца, которые этот ублюдок продал ещё до того, как я успел войти в дверь. Вот и всё. Это всё, что у меня осталось. Это и пара фотографий, — его большой палец поглаживает мягкую внутреннюю сторону уха Декстера, погружённый в свои мысли.       — Я никогда никому не рассказывал этого дерьма раньше, и я уверен, что даже Мэнди не помнит. Но после прошлой ночи и того, что ты сказал… — Микки не может повторить слова, хотя они и не его собственные, и хотя он уверен, что чувствует то же самое, он просто не может заставить себя сделать это. — После того как ты сказал то, что сказал сегодня утром, мне нужно было, чтобы ты знал, хотел, чтобы ты знал, — его губы искривляются в слабой улыбке.       — Прости. Я не хотел давить на тебя, чтобы ты рассказал мне всё это, но я рад, что ты это сделал, — Йен тянется к руке Микки, кожа мужчины горячая и потная.       — Ты не давил на меня, чувак. Я должен был просто рассказать тебе с самого начала, — Микки успокаивает его. — Это просто слишком, знаешь.       — Должно быть, тебе было тяжело рассказать мне обо всём этом, — Йен сглатывает, его взгляд блуждает по лицу Микки, желая унять боль. — Ты в порядке?       — Да, всё хорошо, — он хочет пропустить следующую мысль, но решает не делать этого. — Когда твои друзья-пожарные рассказали историю о том, как ты вернулся в тот дом за ребёнком, меня словно током ударило. Как будто всё стало реальным. Не знаю, имеет ли это смысл?       — Да, имеет. Должно быть, это вызвало много воспоминаний, да? Прости, вся эта вечеринка была катастрофой. Просто хотел, чтобы мы хорошо провели время, — Йен вздохнул.       — Я знаю. И это не их вина и не твоя. Может быть, если бы я был честен с тобой раньше. Может быть… — Микки чувствует необходимость оправдаться перед Йеном, загладить свою истерику перед коллегами.       — Теперь я понимаю, почему ты не смог остаться, Микки. Всё в порядке. Спасибо, что рассказал мне, — Йен наклоняется и нежно целует Микки в губы. — Не волнуйся об этом, хорошо? — добавляет он, их губы почти соприкасаются, когда он говорит, чувствуя горячее дыхание мужчины на своей коже.       — Думаю, мне нужно немного воздуха, если ты не против? — Микки отталкивается от Йена и встаёт с кровати, а Декстер поднимает голову от неожиданного движения.       — Да, да. Конечно. Хочешь, я с тобой?       — Нет, я в порядке. Мне просто нужна секунда, Рыжий. Не хочу нарушать правило о запрете курения, — он улыбается, выходя из комнаты Йена и возвращаясь в свою. Он натягивает толстовку, свистит Декстеру, надевает кроссовки и берёт поводок, который он оставил утром. Они оба уходят, и в квартире снова становится тихо.       Йен чувствует, что впервые за последние двадцать минут может вздохнуть. Он чувствует облегчение от того, что у него есть время разобраться в себе, особенно после всех этих откровений и осознания того, что он был там. Именно Микки он видел, как тот судорожно звал мать, когда она вбежала в дом, чтобы спасти собаку. Но он также понимает, что после того, как он наконец рассказал ему всё это, Микки нужно немного проветриться.       Йен чувствует себя оцепеневшим, всё ещё пытаясь осознать всё это. Рассказ Микки и все образы той ночи, которые нахлынули на него, до сих пор шокируют его.       Он был там. И пожарные, глубоко разочаровавшие Микки в ту ночь, посеявшие зерно, которое превратилось в его глубоко укоренившуюся ненависть к пожарным, были теми самыми людьми, которые пробудили в Йене мечту впоследствии самому стать одним из них.       Несмотря на то что сейчас ему хочется быть рядом с Микки, обнять его и показать, что он рядом и никуда не денется, Йен не знает, что делать. По телу прокатывается волна тошноты.       Не зная, как сказать Микки и как тот может отреагировать, он встаёт с кровати и шагает взад-вперёд, проводя рукой по волосам и глубоко вздыхая.       Он берёт телефон с тумбочки. Ему нужно с кем-то поговорить. Ему нужно позвонить брату.       — Привет, Йен! Как дела? — Лип берёт трубку после второго гудка, и Йену сразу становится спокойнее, когда он слышит взволнованный голос брата. Он любит всех своих братьев и сестёр, но Лип и он всегда были самыми близкими, и Йен равнялся на него с того самого дня, как научился говорить, а возможно, и раньше.       Несмотря на то что старший брат иногда выводит его из себя своим реализмом, Йен дорожит его мнением больше, чем мнением любого из братьев и сестёр. И сейчас ему очень нужно рассказать ему о том, что только что произошло, иначе его голова взорвётся.       — Эй, есть минутка? — Йен направляется на кухню, отчаянно нуждаясь в кофеине. — Мне бы пригодился совет.