Часть 3
5 августа 2024 г., 12:42
Магловский мир всегда казался мне гораздо более громким, чем магический. Все эти толпы людей, слоняющихся туда-сюда, шум от их транспорта – я был уверен, что не смогу избежать как минимум головной боли, но я был готов терпеть любые неудобства, чего только не сделаешь ради…
Некоторое время я завороженно вертел в руках металлический прибор с кнопками, который дал мне продавец. Я никак не мог взять в толк, как маглы смогли бы воспроизводить звук без всякой магии с помощью этого – аудиопроигрывателя, как назвал его сотрудник магазина.
– …стандартная модель, – монотонно бубнил продавец, не обращая внимания на мои действия. – Также здесь есть антенна, так что можно подключиться к радиостанции. Звук будет воспроизводиться из динамика или из наушников, если вы их подключите. Наушники продаются в том отделе. – Он махнул рукой себе за спину после чего продолжил что-то говорить, но я его уже не слушал.
– И, если не подключаться к… радиостанции, какая музыка будет играть? – перебил я, не совсем понимая, что он имел ввиду.
В глазах продавца словно наконец зажглась жизнь, но не потому, что эта тема была ему интересна, а потому что он нашел мой вопрос странным. Он поправил очки, из-за чего ему на лоб упала прядь грязных волос, и недоуменно ответил:
– Та, которую вы поставите.
– Чудно. И как это сделать?
– Вставить в разъем диск с песнями, которые хотите послушать. Диски у нас представлены в этом отделе, – он подошел к стенду с какими-то цветными пластиковыми коробочками. Вопреки моим ожиданиям, сотрудник не удалился, после того как я подошел к стенду. Напротив, он начал более пристально следить за моими действиями.
Я окинул взглядом коробочки – диски; мне слабо представлялось, как их можно засунуть в проигрыватель, но я решил не спрашивать об этом у продавца, понадеявшись, что Гермиона разбиралась в этом гораздо лучше меня.
Изображения на дисках показались мне вызывающими, если не сказать вульгарными: полуобнаженные женщины, кричащие надписи. Я взял в руки один диск с наименее странной обложкой: просто четыре человека, вероятно, музыканты.
– Это старьё, с этой стороны посвежее, – я проследил за направлением его руки и наткнулся взглядом на диск с изображением мужчины, чье лицо было покрашено в белый цвет с черной пятиконечной звездой вокруг глаза. Я снова посмотрел на продавца и, судя по тому, как быстро тот ретировался, у меня получилось одним взглядом донести до него, что я думаю о его рекомендациях.
Возвращаться просто с проигрывателем без дисков не было смысла, поэтому я взял несколько разных, понадеявшись, что хоть что-нибудь из этого понравится Гермионе: несколько с портретами людей; один с изображением девушки и корабля, по какой-то причине; тот, который изначально привлек мое внимание и еще один с надписью «Величайшие хиты».
Поначалу просьба принести радио показалась мне странной, но позже я понял ее смысл. И даже был немного разочарован в самом себе, что не додумался до этого сам. Очевидно, что после всего стресса, который Гермиона перенесла в магическом мире, она неосознанно стремилась к чему-то спокойному, чему-то, что ассоциировалось у нее с домом. Я легко мог себе это представить – маленькая Гермиона со своими родителями веселятся и танцуют под какую-то музыку и радостно и беззаботно проводят выходные, даже не подозревая, что ее ждет впереди. Именно из этих соображений я решил купить не магический, а магловский проигрыватель.
Выйдя из магазина, я аппарировал в переулок неподалеку от того кафе, из которого пропала Гермиона.
Благо, пары недель хватило Министерству, чтобы вывернуть наизнанку память официантки, пристально осмотреть каждый дюйм помещения и наконец избавить его от надоедливого присутствия авроров. Теперь кафе работало как раньше. Впрочем, «как раньше» – не совсем верное выражение. После освещения происшествия в газетах сюда хлынули маги со всех концов Британии. Некоторые, те, кто почитал Гермиону как героиню войны, приклеивали на стенах кафе невидимые глазам маглов записки со словами надежды, на то, что Гермиона найдется целой и невредимой. Другие, которые находили в этом событии просто интересную новость приходили сюда чтобы словно стать частью этой истории, на Гермиону лично им было все равно.
Так толком никому не известное кафе, к невероятному удивлению его владельца, было вынуждено нанять несколько новых сотрудников, чтобы успевать обслуживать бесконечную вереницу посетителей, которые готовы были простоять в очереди и несколько часов, лишь бы попробовать капучино с брауни – именно это заказала Гермиона. И именно за этим я сюда пришел.
К прилавку вела очередь, которая обещала долгие и томительные минуты, терпеть которые желания не было. Я решительно направился к кассе и обратился к человеку, стоящему ближе всего к прилавку.
– Я хочу купить ваше место в очереди, – произнес я.
Пару секунд мужчина смотрел на меня ничего не выражающим взглядом, потом, видимо, смысл произнесенных мной слов обработался в его мозгу в достаточной мере, чтобы вызвать реакцию мимики. Выражение его лица стало неприлично корыстным, и я почти слышал, как он мысленно прикидывает, как много сможет у меня выпросить. Он набрал воздух в легкие и приоткрыл рот, готовый произнести цену, но вместо этого медленно выдохнул, опасаясь продешевить.
– Я стою здесь уже сорок минут, – сказал наконец мужчина с интонацией, обремененной излишней, на мой взгляд, патетикой. – А время это деньги, как известно. Свое время я оцениваю в… пятьдесят галеонов.
Я готов было уже рассказать ему, насколько сильно он промахнулся в своей оценке, но меня отвлек насмешливый голос, раздавшийся из-за спины.
– Пятьдесят галеонов за сорок минут ничегонеделанья? Окстись, Смит, ты слишком много о себе думаешь.
Я резко развернулся и увидел именно того, кого ожидал, хоть в тайне и надеялся, что сходство голосов мне просто почудилось. Но нет, аврор Рональд Уизли, собственной персоной стоял здесь и с ухмылкой на лице переводил взгляд с меня на этого Смита и обратно.
Справедливости ради, мне следовало догадаться, что он мог оказаться в этом кафе. Авроры в принципе теперь часто тут бывали (и Смит, похоже, был одним из них). Было в этом даже что-то ироничное: я решительно избегал встречи с Уизли в Министерстве, чтобы просто пересечься с ним в магловском кафе. Я ожидал, что он хотя бы из приличия не осмелиться появляться на месте пропажи Гермионы вне службы, но ошибся.
– Малфой, – произнес он со странной интонацией, словно мы с ним разделяем какую-то тайну, о которой больше никто не знает.
Он протянул руку и как бы мне ни хотелось это проигнорировать, я был вынужден пожать ее, ведь формально мы с Уизли были просто коллегами и у меня не было и не могло быть к нему претензий.
– Ничегонеделанья? Это слова человека, который никогда в жизни не стоял в очереди в окружении, – Смит поморщился, – людей. Даже двенадцатичасовая смена на работе приятнее.
– Я очень тебе сочувствую. Если хочешь, я могу поговорить с боссом об этом, и он будет достаточно добр, чтобы устроить тебе марафон двенадцатичасовых смен без выходных. Никаких очередей, только работа.
Смит закатил глаза.
– Чудно. Тридцать галеонов – это минимум, – сказал он.
Я и не собирался торговаться с ним. Стоять в очереди чтобы сэкономить пятьдесят галеонов – это было ниже моего достоинства.
Смит получил свои тридцать галеонов и с достоинством удалился. Девушка за кассой приняла у меня заказ, и я отошел и встал к стене, ожидая его готовности. К моему большому неудовольствию, Уизли последовал за мной. Он небрежно оперся о подоконник и внимательно посмотрел на меня.
– Не думал, что встречу тебя здесь. Разве Малфои ходят в магловские кафе? – спросил Уизли и немного напряженно улыбнулся.
Я подавил желание спросить у него, не должно ли ему находиться в данный момент на работе, и не покладая рук искать Гермиону, о безопасности которой он так волновался, по его словам.
– Только если концентрация магов в этом кафе составляет не менее семидесяти процентов
Попытка разрядить обстановку не вызвала в моем собеседнике нужного эмоционального отклика. В его глазах застыла какая-то мысль и он продолжал пристально в меня вглядываться, словно ожидая, что я ее подтвержу или, наоборот, опровергну.
Как истинный наследник Малфоев я решил не подавать виду, что заметил повисшее в воздухе напряжение.
– А что ты заказал? – обыденным тоном спросил я. Мне вовсе не было до этого дела, кроме того, я был почти уверен, что он не заказал вообще ничего. Но раз он сам инициировал беседу было бы неправильно не воспользоваться возможностью и не попытаться разговорить его. Вряд ли у авроров хватило бы ума хоть на шаг приблизиться к истине, но я бы в любом случае предпочел не оставаться в неведении.
– Я буду с тобой честен, Малфой, – сказал Уизли, постукивая пальцами по подоконнику. – Ты ведь тоже друг Гермионы и, должно быть, понимаешь меня. Босс гнал меня в шею с работы, сказал, чтобы я отсыпался. А я не могу уснуть, понимаешь? Я не могу спать, зная, что Гермиона в опасности, а я просто лежу и ничего не делаю. Поэтому я сюда пришел. Преступники всегда возвращаются на место преступления, слышал? Тем более сегодня ровно месяц со дня пропажи Гермионы, так что я почти уверен, что похититель точно сюда сегодня явится. Вот я стою… наблюдаю.
Я оглядел помещение. Мужчина, сидевший за столиком пролил сок на пол и попытался протереть его с помощью меню; рядом женщина с двумя детьми, которые без остановки бегали вокруг нее (я был почти уверен, что она была в шаге от того, чтобы потерять сознание из-за головокружения); стоявшая в очереди пожилая дама сняла с себя ботинок и огрела им по лицу какого-то парня, который попытался влезть в очередь впереди нее.
Точно, любой из них мог оказаться преступником.
Уизли заметил мой скептический настрой.
– Ну смотри, половину отметаем сразу – тех, кто нормально одет. Они точно маглы и зашли сюда только потому, что заметили, что кафе пользуется популярностью. Вон те, – он указал на трех людей, нервно ходящих туда-сюда и пристально осматривающих помещение с блокнотами в руках, – журналисты, очевидно. Они, кстати, здесь тоже потому, что прошел месяц, и они надеются написать какую-нибудь статейку в честь этого.
Уизли закатил глаза.
– Что касается остальных, – он почесал щетинистый подбородок и окинул медленным взглядом все помещение, – придется использовать аврорское чутье.
– А ты не думаешь, что преступник тоже знает об этом принципе и как раз ни за что больше сюда не вернется?
– Нет, – Уизли усмехнулся. – Преступники всегда считают себя умнее всех остальных. Они искренне убеждены, что их никогда не поймают, даже если они будут так очевидно подставляться.
***
Интерьер дома постепенно преображался. В нем совсем не осталось вещей, оставшихся от предыдущего хозяина, а те вещи, что покупал я теперь казались мне лишними, лишенными всякой эстетики, но их по какой-то причине Гермиона не выбрасывала, а я не собирался настаивать. Теперь этот дом перестал казаться мне чужим, и я начал в некоторой мере привязываться к нему (а может я просто проецировал свою привязанность к Гермионе на все, что касалось ее). Иногда я даже пытался внести свой вклад в оформление интерьера, что неизменно приводило к долгим дискуссиям на тему эстетики и искусства, по окончании каждой из которых я неизбежно соглашался с мнением Гермионы – не потому, что действительно был согласен с ее аргументами, а потому что ее глаза загорались каждый раз, когда она думала, что переубедила меня. – Безыдейное искусство также имеет право на существование. Впрочем, чтобы наша дискуссия была полноценной не будет лишним, если ты обозначишь, что в твоем понимании означает «безыдейный», – сказал я, внимательно наблюдая за действиями Гермионы. Она забралась на кресло, которое самостоятельно передвинула, отказавшись от моей помощи, и рисовала прямо на стене. – Может раньше так и было, но не теперь. С появлением фотографии к искусству – к художникам, в общем-то – совсем другие требования. Сделать реалистичную картинку может и машина, но она не может вложить в эту картинку смысл. – То есть на твой взгляд содержание важнее формы и картина перестает быть произведением искусства единственно потому только, что не качает поучительно указательным пальцем перед лицом и не говорит тебе, как ребенку, что такое добро и зло? – усмехнулся я. – На мой взгляд, искусство ради искусства – это показушничество. Ровно как и использование в своей речи конструкции «единственно потому только, что», – произнесла Гермиона и не смотря на ее веселый тон, я почувствовал себя неуютно. – Согласен, я не обременен достаточными способностями ума, чтобы угнаться за автором такого шедевра, как «абсолютно клянусь», – ответил я, намеренно утрируя и тщательно контролируя интонацию, чтобы не дать понять, что ее предыдущая фраза меня задела. – Как до этого вообще можно было додуматься? – Я уже и не помню, – просто сказала она, пресекая мои надежды послушать как она увлеченно рассказывает какую-нибудь историю. Некоторое время мы провели в тишине, которая казалась мне с каждой секундой все более неуютной. Гермиона с особенным усердием (она даже как-то умудрилась закрепить пучок на голове кисточкой) вырисовывала что-то на зеленом фоне, предположительно, пейзаже – что именно она пыталась изобразить я едва ли мог сказать. Я бы, конечно, не стал ей этого говорить, но ее художественные навыки я мог бы охарактеризовать в лучшем случае как существующие. Оставалось надеяться, что автор картины, которую Гермиона старательно переносила на стену, обладал большим талантом. Я взял лежащую на подлокотнике книгу, с которой Гермиона постоянно сверялась и едва сдержал разочарованный вздох: оригинал оказался ничем не лучше копии. Странный фон разных оттенков зеленого, вероятно, изображающий растения, и мотылек. Я мысленно поклялся себе в следующий раз тщательнее выбирать книги, которые покупал у маглов и не пытаться понять магловских художников, они точно мыслили какими-то иными парадигмами. Это ли не тема для дискуссии? – Разве искусство не должно быть как минимум красивым? – попробовал я. Гермиона вздохнула и повернулась ко мне. – Я могла бы привести аргументы, почему это красиво, но вместо этого сделаю по-другому, – она наклонилась, забрала книгу у меня из рук, положила на место и продолжила рисовать. – Лучше спрошу у тебя: почему ты считаешь, что это не красиво? У меня было пару аргументов на этот счет, но сегодня я был настроен слушать, а не говорить. – Прекрасно, и какую идею несет эта картина? – с насмешкой в голосе спросил я. – Я тебе уже рассказывала, что бабочки интерпретируются в том числе и как символ перемен. Именно такой контекст вкладывал художник. – И ты рисуешь это у нас на стене потому, что… – на самом деле этот вопрос волновал меня весь вечер. – Потому что мне нравится пробовать себя в чем-то новом – и так вышло что за всю свою жизнь мне ни разу не доводилось разрисовывать стену. А эта, – она обвела широким жестом стену. – выглядела так скучно и тоскливо, что мне захотелось ее украсить. Я предпочел не указывать ей на то, что она могла нарисовать что-то на холсте и с таким же успехом просто повесить его здесь. – Что касается самого изображения, из головы мне что-то придумать было сложно, поэтому я решила просто открыть книгу на случайной странице и перерисовать то, что попадется. И, как я уже сказала, посыл этой картины в умении человека меняться. Конечно, насколько я знаю, художник имел ввиду не всех людей, а только… – она замялась, – женщин. Но я считаю себя вправе воспринимать ее немного иначе. Искусство на то и искусство, что каждый понимает его по-своему. – Перемены, значит, – мне не нравилось, куда вел наш разговор. – И ты веришь, что любой человек может измениться? Гермиона долго молчала, отчего я начал нервничать. Мне казалось, я наверняка знал о чем (вернее о ком) она думала. – Мне кажется, – наконец медленно заговорила она, тщательно подбирая слова, – внутренне люди не меняются, меняется только внешняя «оболочка» – то, что они показывают окружающим. И, поскольку я глубоко убеждена, что в любом человеке есть как хорошее, так и плохое – значит, любой человек может выбирать какие свои стороны показывать окружающим, а через некоторое время, в силу каких-то обстоятельств, решить показывать другие стороны. Так что в этом смысле можно сказать, я верю в то, что любой человек может поменяться. Я почувствовал, как у меня слегка подрагивают руки. Не могло быть, чтобы после всего Гермиона все еще верила, что Уизли мог поменяться. Я попытался вспомнить, что было написано в книгах по психологии по этому поводу. Там говорилось, что во время выхода из травматичных отношений лучше, чтобы рядом были друзья, которые помогут справиться с так называемой «ломкой». У Гермионы был я, но этого было мало. Однако я не мог позволить себе обратиться за помощью к кому-то еще: друзья Гермионы — это также и друзья Поттера с Уизли; любой из них мог легко рассказать обо всем этим двоим. – Драко, – привлекла она мое внимание. Но я не знал, что ей ответить. Пауза затягивалась. Тогда Гермиона спустилась вниз, село в кресло, на котором секунду назад стояла ногами, отложила кисть и палитру и пристально посмотрела на меня. – Если ты помнишь, в школе мы не особенно ладили, – произнесла она, но я не дал ей закончить свою мысль. – Прости, мне не очень хочется это вспоминать, – я хотел произнести это более решительно. – Я говорил, я сожалею… обо всем. Гермиона набрала воздух, чтобы что-то ответить, но так ничего и не сказала. Мы молчали несколько минут, думая каждый о своем. – А вообще, – произнесла она через некоторое время. – Мне кажется, ты не имеешь права рассуждать о том, какое искусство имеет право на существование, а какое нет, если сам ничего не создал. Вот ты за свою жизнь написал хоть одну картину? Сочинил хоть одну пьесу? Или, может, создал скульптуру? – Гермиона с весельем в глазах кивнула на каминную полку, на которой стояло несколько статуэток. Мне хотелось промолчать или отшутиться, или просто признать, что я действительно не привнес в этот мир ничего связанного с искусством. Но также мне отчаянно хотелось доказать Гермионе что-то. Я сам толком не мог сказать, что именно. – Пять секунд, – произнес я и перенесся в Малфой-менор с помощью портала. Там мне пришлось несколько минут рыться в собственной комнате, пока я не вспомнил, что можно просто использовать Акцио – я не брал с собой палочку в коттедж Папийон, поскольку палочки легче всего отследить, а из беспалочковых заклинаний я умел использовать только Репаро. Из-за этого быт приходилось вести без магии, так что я привык обходиться без нее. Вернувшись в Папийон, я протянул Гермионе то, что принес. Она взяла у меня из рук маленькую деревянную птичку. – Я сделал ее с помощью Секо, – пояснил я. Гермиона удивленно посмотрела на меня, а затем повертела птичку в руках, разглядывая со всех сторон. – Перед шестым курсом я тренировал это заклинание, и Белла… – Я немного смутился, но Гермиона никак не отреагировала на упоминание моей тетки. – Белла сказала мне потренироваться на всяких мелких животных: птицах или мышах. А я решил потренироваться так. Я знаю, она не слишком аккуратная или изящная, но… – Она замечательная, – перебила Гермиона и поставила птичку на полку книжного стеллажа.
