С какой торжественностью умирает бабочка

      – Я составлю тебе компанию? – самым дружелюбным тоном, на какой был способен, спросил я.       Небольшое помещение со стульями, креслами и пыльными диванами заменяло сотрудникам столовую. Я появился здесь впервые с тех пор, как Гермиону объявили пропавшей – без нее ходить сюда не было никакого смысла.       Уизли сидел и вяло ковырял вилкой какое-то месиво, лишь отдаленно напоминавшее еду, которое принес с собой в контейнере.       Услышав мой вопрос, он поднял взгляд, сначала посмотрел на кофе у меня в руках, потом мне в глаза и кивнул. Я опустился в кресло прямо напротив него.       Я поверить не мог, что мне понадобилось столько времени, чтобы понять в чем дело. Теперь все казалось настолько очевидным. Теперь стали понятны пристальные взгляды, которые он на меня бросал.       Уизли понял, что это я помог Гермионе сбежать. Естественно, он всегда видел, что я о ней беспокоюсь и знал, что я не стал бы терпеть издевательства над ней.       Он решил сделать все, чтобы доказать мою причастность к «похищению» Гермионы. Именно поэтому возобновились рейды в дома чистокровных волшебников: он хотел найти в моем доме что-то, что могло меня дискредитировать.       И именно поэтому же он подсунул в мои документы ту дурацкую записку.       И по этой же причине он оказался в кафе тогда же, когда и я, и завел со мной диалог. Кстати, об этом…       – Ну как, ты в итоге встретил кого-нибудь подозрительного в кафе? – бросил я, изображая интерес.       – В общем-то, да, – ответил он с усмешкой. – Пока рано говорить о каких-то существенных результатах, но пару зацепок у меня появилось точно.       – Не поделишься?       – Прости, не могу, сам знаешь, тайна следствия и все такое.       – Я никому не скажу, абсолютно клянусь, – сказал я и улыбнулся. Признаться, эту формулировку я выбрал просто из желания немного его подразнить. И судя по взгляду Уизли, он это понял.       Он достал волшебную палочку. Я напрягся и нащупал собственную палочку в кармане. Всего мгновение, и она окажется у меня в руке, если понадобиться обороняться.       Но он не собирался на меня нападать, вместо этого он направил палочку на вилку, которой минуту назад ел, трансфигурировал ее в кружку, наполнил водой, вскипятил ее, затем достал из своей сумки чайный пакетик и бросил в кипяток. Каждое его действие было настолько медленным и тщательно выверенным, что я окончательно уверился: он все-таки хотел меня проклясть, но сдержался.       Тем временем Уизли достал из сумки еще и кексы и принялся их есть, запивая чаем.       Он предложил один из кексов мне, но я спешно отказался. Не хватало еще что-то брать у него из рук, после того, что он сделал. Я был убежден, что именно Уизли был ответственен за мое странное состояние, когда я чуть не задохнулся в коридоре. Должно быть он пропитал переданный мне документ каким-нибудь токсичным зельем. Когда мне пришла эта идея в голову, я, конечно, проверил лист всем возможными заклинаниями для выявления ядов. Я ничего не обнаружил, но это и не имело значения, яд скорее всего специально был подобран так, чтобы быстро выветриться, чтобы не оставить улик.       – Многие думают, что к этому причастен Родольфус Лестрейндж, но я считаю, все это чушь собачья, – доверительно сказал Уизли, поближе наклонившись ко мне. – Для него нет никакой причины похищать именно Гермиону. Он может хотеть отомстить Гарри, но тогда стоило бы ждать глумливые письма с подробным описанием пыток, которые он применяет к Гермионе или колдографий. Но ничего из этого нет.       Уизли невозмутимо откусил большой кусок кекса, словно рассказывал о погоде, а не о предполагаемых пытках его лучшей подруги (или, если верить слухам, невесты).       – Знаешь, что думаю я? – продолжил он, прожевав. – На кафе были наложены антимагловские чары, поэтому в тот день никого кроме Гермионы и персонала там не было. Причем, я так скажу, чары не худшего качества, я лично помогал их снимать. Уверен на их возведение ушла уйма времени.       – Надо полагать, ты хорошо разбираешься в чарах отвлечения внимания, – пробормотал я в кружку. Легкий укол, намек на то, что я знаю о том, как он обращался с Гермионой – и судя по взгляду Уизли, он это понял.       – Похититель оглушил Гермиону, стер память работникам кафе, а затем переместился оттуда в неизвестном направлении. Он точно не аппарировал – мы бы легко зафиксировали след от аппарации, но его там не было. И точно он не мог уйти из кафе пешком, ведь человек с бессознательной девушкой на руках не смог бы просто выйти на улицу, не привлекая к себе ненужное внимание. Выходит, исключая все остальные невыполнимые варианты, он переместился с помощью портала. Портала, который надо было подготовить заранее.       Уизли весьма точно описал мои действия. Разумеется, я не оглушал Гермиону, но в остальном он был очень точен, настолько, что мне стало жутко. В помещении словно стало на несколько градусов холоднее.       – Все вышеперечисленное приводит к выводу, что похищение было тщательно спланировано и не было спонтанным порывом. Значит, похититель не случайно наткнулся на Гермиону в кафе и решил ей навредить. Нет, он точно знал, что она там будет в это время. А отсюда следует, что либо он некоторое время следил за Гермионой, либо, что кажется мне более вероятным, был хорошо с ней знаком.       Мне нечего было ему сказать. Любой мой ответ прозвучал бы попросту жалко.       Тяжело было это признавать, но эта битва была мной проиграна. К счастью, она и близко не была решающей.       – Я планирую поделиться с Робинсоном моими мыслями, думаю он найдет их… занимательными. – Это была явная угроза и, к моему стыду, мне нечем было ее парировать. Пока что. – Может мне стоит начать составлять список. Если так задумать, у Гермионы не так уж много близких знакомых.       – И сам готов будешь выпить Сыворотку, если он прикажет? – Эту ситуацию еще можно было вывернуть в мою пользу. Если бы Уизли оказался на допросе раньше меня; если бы мне удалось убедить Робинсона задать правильные вопросы… Уизли уже почти все сделал, оставалось только показать общественности его истинное лицо.       – Вполне, – ответил он и широко улыбнулся. – Я ведь ее не похищал.

***

      Мне бы хотелось сказать, что состояние Гермионы стабилизировалось, но это было бы полуправдой. Она наконец начала снова нормально есть и даже начала какой-то исследовательский проект, о сути которого упорно отказывалась рассказывать мне, меланхолия перестала быть ее перманентным состоянием. Она, конечно, иногда возвращалась. В такие моменты Гермиона могла часами сидеть на подоконнике и смотреть на улицу. Бабочки пропали, цветов стало в разы меньше, так что дворик, поросший дикой травой, выглядел довольно жалко и тоскливо.       Не помогало делу и то, что мы больше не могли позволить себе выходить на улицу. Министерство ежедневно ужесточало контроль, мне пришлось видоизменить защитные чары, поэтому я больше не был уверен в защищенности двора.       Чтобы хоть немного скрасить эту неприятность, я подарил Гермионе букет цветов, но она осталась к ним равнодушна. Тогда мне пришлось прибегнуть к нестандартному решению. Я купил несколько горшков разной формы, мешочки с землей и пару упаковок семян. Сначала я думал взять какие-нибудь волшебные растения, но быстро отмел эту идею. Мне хотелось, чтобы, глядя на эти растения Гермиона думала о чем-то беззаботном, например о своем детстве, а не о магическом мире, который принес ей много стресса.       Когда я рассказал Гермионе о том, что собирался сделать, она сначала рассмеялась, а затем ее смех постепенно перешел в плач. Меня изрядно удивила и даже смутила ее реакция. Гермиона так толком и не смогла мне объяснить, почему заплакала, но активно поддержала мою инициативу.       Благодаря магическим удобрениям посаженные семечки быстро превратились в одуванчики. Гермиона больше не сидела на подоконнике и не разглядывала улицу – теперь подоконники были заняты яркими желтыми цветочками.       Не стоило и надеяться, что такая крохотная мера полностью избавит Гермиону от ее невеселых мыслей, поэтому мною было предпринято еще несколько ходов.       Я купил пару настольных игр и со временем их количество в нашем доме начало множиться. Это стало нашей ежевечерней традицией – сначала долго разбираться в правилах, а потом несколько часов провести за игрой. Разыгрывали деньги, либо домашние обязанности, либо желания.       В такие моменты Гермиона выглядела снова ожившей. Она улыбалась, и я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.       Однажды, когда Гермиона разрисовывала очередную стену у нас дома, я обратил внимание на шрам у нее на руке. Раньше я его не видел: Гермиона всегда носила одежду с длинными рукавами, но из-за жары, видимо решила надеть что-то более открытое.       Сначала я подумал, что этот шрам – результат работы Уизли. Но спустя пару мгновений я понял, что он находится на том же месте, где Белла написала «грязнокровка» проклятым кинжалом. Чувство вины прошибло меня насквозь, я не чувствовал себя вправе даже просить у нее прощения. Я ведь был там. Был и ничего не сделал.       Гермиона поймала мой взгляд.       – У меня не получилось убрать надпись, – пояснила она тихим голосом. – Наверное на клинке было много темных заклинаний. Но мне не хотелось… видеть это.       Я перевел взгляд с ее лица снова на шрам, на этот раз я пригляделся к нему внимательнее. Длинный неровный рубец пересекал предплечье, но кое-где еще можно было разглядеть края букв.       Я похолодел. Гермиона сама порезала себе руку, чтобы скрыть надпись.       – Знаю, что ты думаешь, – сказала она. В ее глазах стояли слезы. – Это глупость, полнейшее безумие. Но я все перепробовала. Я думала, что, если не буду видеть это дурацкое слово, мне станет легче. Но это не становится ни легче, ни проще, я смотрю на этот шрам и все равно чувствую себя поломанной.       Мне ужасно захотелось обнять Гермиону, сказать, что никакая она не поломанная, что она прекрасна, что все невзгоды, через которые она прошла показывают ее храбрость и самоотверженность и ей не нужно этого стыдиться.       Я подошел к ней ближе, взял со стола кисточку и макнул в золотистую краску.       – Ты когда-нибудь слышала о кинцуги?       Она покачала головой, потом немного нахмурилась и предположила:       – Что-то японское?       – Да, это японское искусство реставрации. Трещины в посуде замазываются лаком, смешанным с золотом. Философия кинцуги в том, что поломки и трещины являются неотъемлемой частью истории объекта и поэтому не заслуживают забвения и маскировки. Можно?       Поколебавшись пару мгновений, Гермиона все-таки протянула мне руку. Я аккуратно взял ее запястье и провел кисточкой по рубцу, затем по выступающим за его пределы остаткам букв. Краска переливалась золотом в лучах закатного солнца. Мне почему-то вспомнился наш разговор об искусстве и красоте.       Я неуверенно посмотрел на Гермиону и увидел на ее щеках дорожки от слез. Она медленно провела пальцами по свежей краске, а затем внезапно обняла меня.