За масками

      На подходе к дому Ичиго у Гриммджо по-прежнему нет предположений, зачем он просил купить воздушно-сухую глину белого цвета. Словосочетание «проект по искусству» не дает каких-либо подсказок.       Одетая в светло-голубые джинсы и черную кожаную куртку, она идет по оживленной улице, залитой весенним солнечным светом.       Дверь открывает несколько удивленная девочка-подросток с темными волосами до плеч, собранными в высокий хвост. На ней шорты и свободная однотонная футболка. Конечно, Ичиго предупреждал сестер, что к нему придет одноклассница, однако они ожидали, что это будет Орихиме или Тацуки.       — Привет, — Карин с любопытством оглядывает гостью с головы до ног, уделив особое внимание необычным голубым волосам, собранным в низкий тугой пучок.       — Привет. Я к Ичиго. Пропустишь? — она нетерпеливо переступает с ноги на ногу, не желая растягивать диалог.       — Да, конечно, проходи. Я Карин. Это — Юзу, — она указывает на улыбчивую девушку со светлыми волосами, одетую в домашнее платье и милый розовый фартук с оборками, стоящую рядом с ней. Юзу тепло приветствует вошедшую.       Арранкар обводит их беглым цепким взглядом, мимолетно, но непроизвольно сощурившись. Куросаки ранее упоминал, что они близнецы, и Гриммджо прекрасно понимает, что это значит, однако удивляется тому, насколько они разные, и будто бы совершенно не подходящие под этот термин. Их объединяет лишь возраст, рост и некоторые общие черты лица. Гриммджо отмечает очевидные отличия в цвете волос, голосе, манере разговора, стиле в одежде.       Пару дней назад она смотрела фильм, где близнецы были полностью идентичны друг другу. Этих же девушек даже близко нельзя назвать одинаковыми.       «Ох уж этот чудный мир живых с его не менее чудаковатыми людьми и их понятиями. Часто несут полнейшую чушь и, при этом, умудряются самим себе противоречить.»       Она на мгновение прикрывает глаза и едва заметно усмехается, отчего внимательно наблюдающая за ней Карин чуть приподнимает брови. В ее взгляде проскальзывает тень настороженности и недоверчивости. Юзу же по-прежнему выглядит дружелюбной и беззаботной.       — Приятно, — без особого энтузиазма ворчит Гриммджо, снимая кроссовки и куртку.       Оправив черную облегающую футболку, она бегло оглядывает светлую гостиную с диваном и телевизором, выполненную в бежево-коричневых тонах, затем переводит ленивый взгляд на девушек, все еще рассматривающих ее с неприкрытым интересом, словно диковинную вещицу. Гриммджо дергает щекой, сжав губы в тонкую полоску: ей это не нравится.       — Мы тебя раньше не видели, — Юзу задумчиво поднимает взгляд и касается пальцем подбородка. — Ты его новая подруга?       — Угу.       — А как тебя зовут?       — Гриммджо.       — А как вы познакомились?       Ее глаза, нежно-карие, совсем как у брата, горят ярым любопытством, а Гриммджо лишь недоуменно приподнимает бровь. Она сначала озадачена подобной реакцией, но все же делает ставку на то, что Юзу, по сути, еще ребенок, и для нее вполне типичны гиперболизированные эмоции.       — В школе. Я перевелась недавно, — сухо отвечает она. — Куросаки нет дома, что ли? — добавляет как-то недовольно.       Конечно, она отчетливо чувствует духовную энергию Ичиго на втором этаже, но нужно же отделаться от нежелательного внимания и тонко намекнуть, что у нее нет на них времени.       — Он наверху, — вмешивается более спокойная, до этого молчавшая Карин, указывая на лестницу. — Самая первая комната. Не ошибешься.       Судя по выражению лица Юзу, она готова следующие пару часов мучить гостью вопросами, но Карин берет ее под руку и уводит на кухню, говоря, что они еще успеют пообщаться, а сейчас Ичиго и Гриммджо-чан заняты.       Проводив их взглядом, она поднимается наверх и без стука входит в указанную комнату, резко распахнув дверь.       Стоя у открытого шкафа, обнаженный по пояс, Ичиго подпрыгивает чуть ли не до потолка, коротко, но с чувством выругавшись и окинув недовольным взглядом нарушителя личных границ. Его лицо меняется, когда он видит, кто пришел. Парень напряженно замирает, чувствуя себя оленем в свете фар, когда встречается с пронзительным насмешливым взглядом голубых глаз. Гриммджо вполне удовлетворена произведенным эффектом. Ее изучающий взгляд плавно и почти незаметно скользит по изящным очертаниям крепких мышц мужского тела, абсолютно ничего не упуская.       Его кожа гладкая, чистая от шрамов и с ровным легким загаром. Приходится оттеснить куда подальше безотчетно возникшее желание приблизиться и прикоснуться, чтобы тщательно распробовать на ощупь, температуру, считать реакцию (в принципе, не трудно догадаться, какой она могла бы быть). Арранкар поспешно клеймит этот противоречивый порыв неуместным, позорным и малодушным, топя собственные сокрытые желания в легком презрении к самой себе и, в особенности, — к нему.       «Просто очередной мужчина. Просто кожаный мешок с кровью и костями. Ничего необычного или достойного внимания, черт возьми.»       Тишина нависает грузно, навязчиво, словно плотное тяжелое марево, но для нее это молчание неспособно быть неловким. Гриммджо безразлична даже к тому, если бы их кто-нибудь застал в этой непростой ситуации, граничащей с двусмысленностью. Арранкар чувствует сухость во рту, но удерживается от того, чтобы облизнуть губы, вовремя себя одернув: для нее недопустимо так наивно и искренне показывать то, что против собственной воли разыгралось внутри неистовой бурей, так жестоко насмехающейся над ее женской гордостью.       Ее лицо равнодушно и непроницаемо, однако Куросаки успевает поймать за хвост тень бесстыдного жадного интереса, проскользнувшего в ее выразительном взгляде, невольно заставляющем его каждый раз странно себя чувствовать. Ичиго ощущает, как щекам и шее становится горячо, хотя, казалось бы, ему и раньше доводилось представать перед противоположным полом с обнаженным торсом, и его нисколько это не волновало. Возможно, дело в том, что ни одна из тех девушек не смотрела на него так.       К тому же, это именно Гриммджо, а не кто-либо еще.       Последняя мысль полностью сбивает с толку, окончательно оторвав от внешнего мира и бесцеремонно затянув в глубины собственного беспокойного разума. Сразу же срабатывает защита: возникает спасительное желание отрицать, оправдываться. Но он не успевает. Утверждение так и остается не опровергнутым, оставленным как есть и временно забытым.       Гриммджо дергает подбородком, будто стряхивая наваждение, и растягивает губы в хищной острой ухмылке, такой типичной для нее.       — Не ждал, что ли, Куросаки? — она все же решает не отказывать себе в удовольствии: продолжает невозмутимо и беззастенчиво разглядывать его подтянутое мускулистое тело. — Чем же ты тут занимался, м?       — Ни…чем, — с трудом выдавливает из себя Ичиго с напускным раздраженным видом и быстро, не глядя, натягивает первую попавшуюся футболку. Слишком резкая смена его эмоций выглядит неестественной и донельзя комичной.       — Изнанка, — насмешливо констатирует Гриммджо, закрывая дверь и опираясь спиной о стену. Ее руки скрещены на груди.       Парень вновь неуклюже переодевается, несдержанно выругавшись.       — Какого черта ты вламываешься ко мне без стука? — Когда смущение улеглось, он начинает напористо ее отчитывать. Несмотря на суровый осуждающий вид парня, Гриммджо лишь забавляет его реакция.       — Потому что я так хочу, — коротко и безапелляционно заявляет она, разом пресекая все его попытки возмутиться. — Милая комнатка, — невзначай бросает ироничное замечание, давая понять, что не намерена возвращаться к прошлой теме, что бы он ни делал.       Ичиго тяжело сглатывает и хмурит брови. Не зная, куда деть руки, просто убирает их в карманы серых домашних штанов, раздраженно дернув плечом. Возмущение и недовольство все еще бурлят внутри гремучей смесью, рассыпаясь горячими увесистыми брызгами и грозясь вырваться за край в виде накопленных претензий и обвинений. Масла в огонь добавляет и шелестящий уничижительный смех Хичиго. Бессловесный, к счастью. Молчать и сдерживаться позволяет лишь натренированное годами терпение и запоздалое осознание, что ссора на пустом месте сама по себе бессмысленна и, к тому же, не приведет ни к чему, кроме очередного потерянного дня, в который они должны уже, наконец, приступить к совместной работе. Он чувствует, как пыл понемногу начинает остужаться, сменяясь холодным убаюкивающим спокойствием.       Гриммджо легко отталкивается от стены и медленно двигается вперед, осматриваясь. Комната светлая, хорошо проветренная, с пола до потолка выкрашенная в бледно-синий оттенок. По левую сторону — стул с бесформенной горой чистой одежды, простой темно-коричневый шкаф, окно с зелеными занавесками на противоположной стене от двери; по правую — простая кровать с синим покрывалом, письменный стол с книжными полками над ним и компактная тумбочка с держателем для папок. Ничего примечательного. На мгновение ее внимание ухватывается за исписанные парой строчек бумаги в рамках, висящие над кроватью. Для чего они там, она не понимает.       «Глупый Куросаки. Нормальные люди картины вешают, а у тебя какие-то там «грамоты».       Она лишь мысленно усмехается, решив не озвучивать вслух свои наблюдения. Интуиция подсказывает, что это может подпортить человеческую маску и навлечь лишние подозрения.       — И как можно жить в такой кладовке? — ворчит она, совершенно не впечатленная.       О съемной квартире, в которую ее поселил Кэндзи, думать не хочется, вместо этого с легкой тоской вспоминает свои просторные, обставленные с размахом покои в Лас Ночес, включающие в себя две огромные смежные комнаты и купальню.       — Лично меня все устраивает. А тебя сюда жить никто не приглашает, — немного резко отвечает он, все еще оскорбленный ее наглостью и бесцеремонным вторжением. Его также раздражает то, что она чувствует себя здесь как полноправная хозяйка. В его комнате бывало много неожиданных посетителей, знакомых и не очень, и все же Ичиго хотелось бы, чтобы к его личному пространству относились с уважением.       — Сейчас договоришься, — лениво, но угрожающе бросает она, продолжая рассматривать скудный интерьер и чувствуя на себе пристальный колючий взгляд.       Она подходит к письменному столу, пребывающему в полу-беспорядке, и с долей любопытства разглядывает полку с ровным строем разноцветных корешков. Ловко подцепляет один и рассматривает пеструю обложку, небрежно перелистывает плотные страницы. Уголок ее тонких губ кривится в ядовитой ухмылке.       — Приключенческая манга? Ты серьезно? — она фыркает и окидывает его издевательским взглядом.       — И что же плохого в приключенческой манге? — сердито бормочет он, забирая томик из ее рук и бережно ставя на место.       — Если больше не читаешь ничего, кроме глупых комиксов, то я удивлена, что ты находишься на вершине школьного рейтинга, — она разворачивается к нему, опираясь бедрами о край столешницы и убирая руки в карманы джинсов. На ее лице все еще играет легкая презрительная улыбка.       — Читать умные книги и хорошо учиться — это разные вещи, — спокойно парирует Куросаки, возвращая ей вызывающий взгляд. — Манга как раз хороша для того, чтобы разгрузить мозги после учебы. Да и прежде, чем ее критиковать, для начала нужно ознакомиться. Ты читала раньше что-нибудь подобное?       — Тц. Нет. И не собираюсь.       — А ты попробуй, вдруг понравится, — он мягко усмехается ее категоричности, скрестив руки на груди. — Если хочешь, могу тебе одолжить что-то из своего.       — Если у тебя нет чего-то из зарубежной классики или, скажем, научно-популярных журналов, то можешь даже не предлагать, — уверенная, что вышла победителем из их маленькой словесной перепалки, она прищуривает глаза, словно довольная сытая кошка.       — О вкусах не спорят. — Простой, но весомый аргумент.       Гриммджо хмурится и подается чуть вперед, желая еще больше распалить их вяло начавшийся спор. Парень тоже вскидывается, готовый защищать свои литературные предпочтения.       Их прерывают два негромких коротких стука. После разрешения Ичиго войти дверь немного приоткрывается, и в нее просовывается голова Юзу.       — Братик, Гриммджо-чан, извините, если прерываю, — она выглядит немного смущенной и растерянной: видимо, их препирательства все же успели донестись до ее слуха.       — Ничего страшного, Юзу. Мы еще не начинали, — он мягко улыбается, настроенный использовать этот шанс, чтобы разрядить обстановку.       — Ты сегодня почти ничего не съел за обедом, — участливо начинает она, проходя в комнату.       Гриммджо обращает внимание на большой поднос в ее руке с чем-то вкусно пахнущим. Она недавно видела очень похожее блюдо в рекламе духового шкафа, идущей по телевизору, только вот не знает, как оно называется.       — Я принесла вам вишневый штрудель. Это новый рецепт. Угощайтесь, пожалуйста, — она ставит поднос на письменный стол и приветливо улыбается рядом стоящей гостье.       В дверном проеме появляется Карин с двумя дымящимися кружками чая. Ичиго тепло благодарит их и шутливо треплет по волосам. Юзу подставляется под его руку, явно довольная и с готовностью принимающая этот жест, а вот Карин хмурится и сердито ворчит что-то о том, что она уже давно не маленькая, с плохо скрываемым смущением поглядывая в сторону Гриммджо.       Наблюдая за этой сценой, она чувствует тяжесть в груди, медленно подкатывающую к горлу плотным комком. Место, где в ипостаси арранкара у нее находится дыра пустого, начинает странно покалывать, будто в живот несильно и быстро вонзаются тонкие иглы, а края пустоты неприятно тянет, словно она голодна. Гриммджо назвала бы это чувство «завистью», не будь она слишком гордой для того, чтобы завидовать простым смертным и их бесполезной возне друг с другом. Ей легче и спокойнее обозначить это как «отвращение» и мысленно отметить, что ее непременно вырвало бы, будь она человеком.       Гриммджо слишком внимательно рассматривает грязное оконное стекло и соседний дом за ним, с недовольством и нетерпением выжидая, когда закончатся «все эти телячьи нежности», и девушки, наконец, покинут комнату.       Ичиго опускается на кровать, стоящую вплотную к письменному столу, и осторожно берет кусок штруделя, стараясь не крошить. Гриммджо с насмешливым равнодушием слушает тихие переговоры Юзу и Карин, доносящиеся до ее чуткого слуха с кухни первого этажа. Разумеется, Ичиго обделен такой привилегией.       «А я все-таки думаю, что они не вместе и никогда не будут.»       «О, ну это пока еще. Как минимум, Ичиго дружит почти со всеми, с кем конфликтовал ранее. Ты видела, какая она эффектная? Не удивлюсь, если охмурит нашего братца.»       «А как же Орихиме-чан?»       Следует короткая пауза.       «Она замечательная и, вероятно, в будущем станет чьей-то идеальной женой. Но, как мне кажется, она не для нашего безбашенного Ичиго. Он ведь не ищет легких путей.»       В ответ звучит упрямый протест.       «Но братик нравится ей. Я думаю, они стали бы отличной парой.»       «Юзу, — Карин тяжело вздыхает, явно в очередной из многих раз не поддерживая мнение сестры. Их споры о том, какая девушка больше подойдет их брату, длятся довольно давно и уже кажутся совершенно бессмысленными. — В любом случае, сколько бы мы не спорили, выбор останется за Ичиго. И все, что нам останется — принять его.»       «Ну да. Ты права…» — звучит неохотное неуверенное согласие.       Разговор исчерпан, но временно.       — Ты чего так задумалась? — Голос Куросаки отвлекает от подслушивания, и она поворачивается к нему, отгоняя неожиданную озадаченность, вызванную словами девушек. Хмурит брови, опустив взгляд.       «Мне должно быть плевать на то, что они там болтают. Это просто люди с их незначительными заботами, возведенными в абсолют ими же.»       Ичиго осторожно отхлебывает из чашки, внимательно, с заинтересованностью глядя на нее.       — И давно ты так на меня пялишься? — с напускным безразличием спрашивает Гриммджо, пробуя штрудель.       На мгновение ее брови приподнимаются, и арранкар оглядывает с виду обычный кусок слоеного теста с перемолотой вишней, не понимая, как он может быть настолько вкусным. Это не ускользает от внимания Ичиго. Парень отрицательно качает головой, отвечая на ее вопрос, предназначенный для очередной нехитрой провокации, на которую он не собирается вестись.       — Просто стало интересно, что могло настолько тебя отвлечь, — пожимает плечами он. — У тебя это случается крайне редко, насколько я могу судить. Расскажешь?       — Обойдешься. — Звучит вполне ожидаемый ответ, и Куросаки невольно улыбается.       — Любишь сладкое?       — Ага. Твоя сестра и правда сносно готовит.       — Так ей и передам, — поддразнивает он, догадываясь, как тяжело дается Гриммджо похвала, адресованная другому человеку. В подтверждение его мыслей она окидывает его хмурым предупреждающим взглядом и контрастно равнодушным голосом выдает:       — Как хочешь.       Вскоре они решают приступить к работе над проектом. Точнее, Ичиго решает приступить, а Гриммджо лишь неопределенно поводит плечами с явным недовольством. Немного освободив стол и убрав поднос с чашками, он приносит небольшой пакет с упаковками глины, который Гриммджо оставила возле двери. Затем, к ее удивлению, достает кошелек, пересчитывая деньги.       — Сколько я тебе должен?       — В смысле?       При слове «должен» она недоуменно сводит брови и невольно вспоминает Кэндзи, к которому собирается отправиться сразу после того, как закончит с Ичиго.       — Сколько это стоило? — он подбородком указывает на пакет. — Мне было некогда идти в магазин, и поэтому я попросил тебя все купить. Хочу вернуть деньги.       Ледяной взгляд голубых глаз на мгновение безотчетно теплеет, но она отрицательно качает головой, пренебрежительно усмехнувшись.       — Не нужны мне твои деньги, Куросаки. Лучше купи себе нормальную одежду. А то в спортзал в одних и тех же потрепанных штанах всю неделю ходишь.       — Ну как знаешь, — он непроизвольно дергает бровью, хмурясь и убирая кошелек.       Она довольна, что колкость попала в точку. Арранкар только может предположить, насколько тяжело людям достаются эти мятые бумажки и металлические, потемневшие от времени кружочки. Приходится почти каждый день работать минимум целый месяц, чтобы заплатили хоть что-то. Гриммджо же, ограбившей прошлой ночью банкомат, просто так досталось два пакета денег, за которые она может получить все, что ей угодно. Она в очередной раз чувствует неоспоримое будоражащее превосходство над всей человеческой расой.       — Уже придумала, что мы будем делать? — Ичиго опускается на вертящийся мягкий стул и распечатывает глину.       — Разумеется, нет, — она садится рядом на табурет, принесенный ранее. — Есть идеи?       — Ну… у нас тема: «Архитектурные особенности культурного наследия Японии», — терпеливо напоминает он, как-то сразу догадавшись, что Гриммджо вообще не слушала учителя. — Мы сейчас как раз занимаемся лепкой и пластикой. И я подумал, что будет в тему вылепить из глины какую-нибудь японскую достопримечательность. Нам потом нужно будет представить проект, кратко рассказать об его особенностях, истории, легендах, связанных с ним. Дать личную оценку… — он останавливается, замечая ее безучастный скучающий взгляд. — Ты меня вообще слушаешь? — его ранее спокойный монотонный голос становится чуть громче, выражая крайнее раздражение.       — Я не глухая, Куросаки. Нечего тут орать, — она выпрямляется, убрав с руки подбородок и разминает плечи, прикрыв веки и чуть запрокинув голову. — М-мм… Давай сделаем мини-копию буддистского храма Кинкаку-дзи или Золотого павильона, как его еще называют. Он достаточно прост в выполнении. Без всех этих вычурных излишеств и безвкусного множества мелких деталей, — она смотрит на его изумленное лицо через полуприкрытые веки и ухмыляется. — Ну? Что скажешь?       — Х-хорошо. Договорились, — Ичиго прочищает горло и поднимается, стараясь сделать максимально невозмутимый вид. — Сначала нужно склеить каркас, у меня как раз есть подходящие части картонной коробки, — он открывает шкаф и начинает искать. Гриммджо лениво наблюдает за ним, подперев рукой голову.       — У Золотого павильона три этажа и китайский феникс в центре крыши, — начинает рассказывать она, решив заполнить тишину и заодно продемонстрировать эрудированность. — Первый этаж — «Зал Очищения», был выполнен в классическом стиле японской дворцовой архитектуры. В центре этажа находится статуя Будды Шакьямуни, а слева от неё — статуя сегуна-основателя Асикаги Ёсимицу. Второй этаж имеет название «Пещера Милосердия». Дословно: «Пещера звуков прибоя». Он был построен в стиле самурайских жилых апартаментов. Третий этаж именуется «Вершина Пустоты». Он напоминает дзэновский храм, в котором находились мощи Будды.       Ичиго возвращается за стол со всем необходимым, слушая ее с интересом, но намеренно этого не показывая.       — Какой этаж выберешь? — она решает проверить, насколько внимательно он ее слушал.       — Первый. «Зал Очищения», — не раздумывая, отвечает Куросаки.       — Я тогда возьмусь за «Вершину Пустоты». А «Пещеру Милосердия» сделаем вместе, — деловито распределяет она, едва слышно барабаня пальцами по столешнице и с мысленным злорадством игнорируя пристальный, чуть напряженный взгляд Ичиго.       — Ты верующий?       Неожиданный вопрос Гриммджо сильно удивляет его и вырывает из толщи мыслей. Она смотрит на него слишком внимательно, изучающе, будто безоговорочно требуя ответа.       — Что тебе ближе? Буддизм или синтоизм?       — Ну… — он делает паузу, замявшись и привычно запустив пальцы в волосы на затылке. Его губы растягиваются в растерянной улыбке.       — Ни одна из религий мне не близка. Возможно, ты сейчас поднимешь меня на смех, но скажу так: я верю в потустороннее, — он говорит вполне беззаботно, с долей какой-то подкупающей наивности в голосе, однако при этом внимательно следит за ее реакцией. Гриммджо, не теряя маски, выдает то, что он ожидает: скептически фыркает и закатывает глаза. Хотя ее порядком забавляет то, с какой осторожностью он говорит с ней о мертвецах, которых способен не только видеть, но и сражается с ними практически каждый день.       — В призраков, что ль?       Он неуверенно, но согласно кивает.       — Ясно. От такого идиота, как ты, другого я и не ожидала.              Она едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Но совсем не весело, с горечью. Этот спектакль донельзя нелеп и абсурден, и Гриммджо с нетерпением ждет того дня, когда пора будет раскрыть ему свою истинную суть. Верное чутье подсказывает, что Куросаки не настолько глуп, и у него уже имеются определенные опасения, однако это лишь еще больше раззадоривает. Несмотря на все, временный шинигами без сомнений впустил ее в свой дом, совершенно не переживая о том, что она может навредить его родным. Арранкар не думает, что он поступил так из излишней неосмотрительной самоуверенности. Если он силен настолько, что позволяет себе не беспокоиться о подобных вещах, это как раз то, что ей нужно.       — А я вот ожидал подобного ответа от кого-то вроде тебя, — хмыкает Ичиго, уже не обращая внимание на ее издевки. — А что насчет тебя? Веришь ли ты в Бога? — больше шутливо, чем серьезно спрашивает парень, отчего-то уже заранее убежденный в том, что она атеистка.       Гриммджо самодовольно ухмыляется и начинает не слишком аккуратно разрезать картон.       — Я и сама своего рода Богиня.              Она искренне и заливисто смеется от своей шутки, а Куросаки не может разделить ее веселья: иррациональный легкий холод безотчетно пробегается вдоль позвоночника, и парню в одно мгновение становится некомфортно. Он почти неосознанно касается пальцами чуть выпирающего кармана, где лежит удостоверение шинигами.       К его неподдельному удивлению, все идет гладко. Гриммджо прислушивается к его советам, не мешает, не провоцирует, не отвлекает и, кажется, полностью увлечена проектом наравне с ним. Ичиго посещает мысль, что эта девушка еще не раз способна его удивить своей непредсказуемостью.       Поздним вечером они решают приостановить работу. Храм почти готов: оставалось сделать традиционную китайскую крышу с фениксом и раскрасить акриловыми красками. Еще планировалось вылепить озеро и несколько деревьев, чтобы пространство возле павильона не выглядело пустым.       Идя по темной притихшей улице, освещенной тусклым светом фонарей, она по привычке убирает руки в карманы куртки и внезапно нащупывает то, что напоминает сложенный листок бумаги. Гриммджо хмурится: этого раньше здесь не было. Остановившись рядом с фонарным столбом, придирчиво осматривает находку. Тысяча йен. Она закатывает глаза и убирает деньги обратно в карман.       «Куросаки. И когда только успел?»       Отчего-то становится приятно, но она быстро отмахивается от этого. Смутный, неизведанный оттенок чувства, которое она обычно испытывает, когда схватка с кем-нибудь из нижестоящих номеров Эспады заканчивается ее победой.       Впереди ждет очередное ограбление и возвращение долгов крайне неприятному «человеку» с сомнительными намерениями. На ее лицо вновь возвращается хмурое выражение в привычном сочетании с кривой усмешкой.       После полуночи веселье в клубе в самом разгаре. Громкая музыка бьет по барабанным перепонкам, повсюду хаотично двигающиеся человеческие тела, трезвые и не очень. Воздух спертый. Воняет смесью пота, нескольких одеколонов и дорогого алкоголя. Арранкар морщится, сильнее стискивая в пальцах ручку от небольшой, но набитой спортивной сумки.       Освещение по большей части приглушенное, лишь сцена в другом конце заведения отличается ярким, нечасто мигающим светом. Полураздетые женщины выполняют там странные ломаные движения, и Гриммджо на секунду кажется, что они бьются в предсмертных конвульсиях. Восторженная довольная толпа внимательно наблюдает за ними, ощупывая взглядами привлекательные, призывно изгибающиеся тела. Кто-то даже бесцеремонно тянет к ним цепкие руки, сминая в пальцах все, до чего способен дотянуться: стройные ноги, облаченные в обувь на высоких каблуках, открытые бедра, элементы причудливой одежды, не скрывающей почти ничего. Они делают это с такой жадностью и первобытным голодом, словно готовы растерзать и насытиться.       В Уэко Мундо Гриммджо испытывала удовольствие, наблюдая, как толпа разрывает на части и бесследно поглощает одну особь, дергающуюся и отчаянно вопящую. Слабую, а значит недостойную продолжать свое существование. То, что она видит сейчас, вызывает лишь волну сильного жгучего отвращения. Арранкар кривится и отворачивается.       Какой-то мужчина окидывает ее сальным взглядом, мерзко улыбаясь и намереваясь заговорить. Она отталкивает его плечом и идет дальше, используя пескису и скользя глазами по хорошо различимым силуэтам в синеватом, будто дымчатом освещении. Хочется поскорее покинуть это поганое место. Ее пропустили без проблем, однако Кэндзи удается найти не сразу. Он сидит почти в центре зала, откинувшись на спинку дивана и прикуривая. Когда она подходит и небрежно кидает сумку на стол перед ним, не следует абсолютно никакой реакции. Лысеющий тощий мужчина, сидящий здесь же, переводит недоуменный взгляд на Гриммджо, который, впрочем, вскоре становится угрожающим. Он явно зол, что их прервали.       — Спокойно, брат Куро. Свои, — усмехается Кэндзи, наконец удостоив ее скользящим мимолетным взглядом, затем вновь обращается к «брату Куро». — Не мог бы ты нас оставить на пару минут?       Мужчина неохотно, но послушно поднимается, напоследок окинув Гриммджо презрительным взглядом, явно желая что-то сказать. Она отвечает взаимностью, вызывающе скалясь и буравя его в ответ.       — Подстилка, — наконец выплевывает он, обнажая ровный ряд белых зубов. Его тонкие тараканьи усики подпрыгивают в такт движениям губ.       — Мешок с костями, — безразлично чеканит Гриммджо, хмыкнув и переводя взгляд на Кэндзи.       Она всем видом дает понять, что потеряла интерес к этому озлобленному на собственную ничтожность человеку, и не имеет значение, что он скажет или сделает дальше. Ее не волнуют жалкие угрозы какого-то никчемного смертного, чью грязную душу она может забрать, едва шевельнув пальцем.       — Да что ты…              — Куро… — негромкого, но твердого и от того достаточно убедительного хватает, чтобы он, наконец, ретировался с явно оскорбленным видом и желанием поквитаться.       — Не держи зла. Он нервный в последнее время: проблемы с бизнесом, — расслабленно тянет Кэндзи, кивая своим людям, чтобы отнесли сумку, куда следует. — Видимо, он решил, что ты одна из моих сотрудниц.       — Да плевать. Это все? — с раздраженной нетерпеливостью интересуется она.       — О, да не спеши ты так. Не желаешь со мной выпить? — он подбирается, чуть наклонившись вперед. Теперь его локти свободно лежат на коленях. Сигарета тлеет, зажатая между указательным и средним пальцами.       — Нет.       — Что насчет Куросаки Ичиго? — он переводит на нее равнодушный блуждающий взгляд, будто ее ответ совершенно его не волнует.       — Ничего. Я сама разберусь с этим, — Гриммджо сужает глаза, произнеся это почти сквозь зубы. Напряжение между ними твердеет, натягивается, искрится, заполняя собой утешительную пустоту непринужденности.       — Понятно. Как знаешь, — пожимает плечами он, чуть приподняв брови и вновь удовлетворенно затягиваясь. Он слишком невозмутим и безразличен, что крайне неестественно и порядком настораживает. — Это все. Удачи.       Последнее слово произнесено без подтекста, но все равно кажется снисходительной издевкой. Гриммджо смотрит подозрительно, недоверчиво, но ничего не говорит, а быстрым шагом направляется к выходу, исполняя свое навязчивое желание поскорее убраться отсюда. Кэндзи поднимает глаза и провожает ее пристальным тяжелым взглядом до тех пор, пока ее силуэт не растворяется в толпе. Сигарета, дымящаяся полупрозрачными бледными струйками, замирает возле его сжатых губ.