За масками

      Бесшумно двигаясь в пустой темноте тайного хода, Урахара все больше приближается к нужному ему залу. Смутное чувство обеспокоенности сливается со странным мрачным воодушевлением, запечатанным глубоко внутри легкой, едва заметной улыбкой, выражающей такую привычную напускную беззаботность. Все еще оставаясь незамеченным и ни разу не вступившим с кем-либо в бой, он с ленивым интересом «наблюдает» за сражениями всех своих сегодняшних компаньонов, без труда чувствуя знакомые рейацу на большом расстоянии. Он не сомневается в их силах и победе; скорее, это повышенное внимание к ним должно послужить для того, чтобы хоть немного отвлечь от угнетающих мыслей.       Будучи гениальным ученым-изобретателем, он живет тем, чтобы созидать, содействовать развитию, усовершенствованию способностей и боевых навыков, однако он терпеть не может, когда его изобретения наносят ущерб. В случае с Хогьеку он и не предполагал, что все может зайти настолько далеко. По его первоначальной задумке, этот небольшой шар был способен растворять границу между шинигами и пустым. Однако позже выяснилось, что его истинная способность заключается в материализации внутренних желаний окружающих людей. Излишняя самоуверенность и беззаботность позволили упустить момент, когда все вышло из-под контроля.       Изначально ученый планировал ставить эксперименты над шинигами, приговоренными к казни, или же над теми, кто находится на пороге смерти, дав свое согласие на такую жертву. Насильственное превращение в вайзардов ни о чем не подозревающих капитанов и лейтенантов во время очередного, ничем не примечательного испытания возможностей артефакта — его вина, пусть и косвенная. Он чувствует неиссякаемое сожаление, которое не демонстрирует даже своим давним друзьям, хотя может видеть, насколько хорошо вайзарды приспособились к своей новой жизни и, кажется, совершенно забыли о службе в Готее и своих прошлых обязанностях. Уже ничего нельзя вернуть назад, но он все еще может сделать так, чтобы Хогьеку больше не попал не в те руки. Он поклялся себе, что отныне не будет создано ни одного арранкара или вайзарда.       Сломав нехитрую для его острого ума энергетическую защиту, Киске оказывается в просторной пустой комнате, выполненной из бледно-голубого камня. Луна расстилает свой тусклый свет на ровный пол, проникая в помещение через прямоугольный проход, расположенный почти рядом с высоким потолком. От прохода вниз ведет узкая каменная лестница, бросающая свою причудливую тень на гладкую поверхность пола. Посреди комнаты расположен белый каменный постамент цилиндрической формы. Урахара проводит рукой по его верху, не касаясь. Всего мгновение, и вереница кругов отъезжает в стороны, образуя собой причудливую спираль и открывая полупрозрачный шар, поблескивающий своими идеальными гранями при лунном свете. Ученый внимательно оглядывает его, зажав между пальцами и поднеся ближе к глазам. Брови непроизвольно сводятся к переносице.       Первая, возникшая в голове почти безотчетно, мысль зарождает поспешное разочарование: «Это подделка». По правде говоря, лучше бы так и было. Но мужчина понимает, что это все еще его изобретение, пусть и в сердцевине больше нет лениво переливающегося белого огня. Хогьеку похож сейчас на красивый, но бесполезный сувенир из обычного стекла.       — Бессмысленно, — слышится спокойное и негромкое откуда-то сверху. Киске лениво переводит взгляд вверх, сохраняя на губах тонкую улыбку. О том, что у него будет гость, ученый узнал еще за несколько минут до этого.       Арранкар стоит на вершине высокой крутой лестницы, сканируя его холодным, ничего не выражающим взглядом. Лунный свет обрамляет его высокий тонкий силуэт, теряется в белизне рогатого остатка маски, занимающего половину головы с неопрятными черными волосами.       — Хогьеку уже принадлежит господину Бараггану вне зависимости от того, в чьих руках он находится. — Улькиорра спускается вниз, не спеша и вальяжно, будто разом потеряв к вторженцу всякий интерес. Длинная тень тянется перед ним по ступеням искаженной полосой.              — Этот артефакт не так прост, как Вы думаете, арранкар-сан, — с беззлобной усмешкой отзывается Киске, сверкнув серыми глазами из-под полосатой панамы. — Он может как принять нового владельца, так и отвергнуть его, — Урахара одним движением убирает Хогьеку за пазуху, словно ненужную безделушку, выпрямляется и смеряет нечитаемым взглядом собеседника, опираясь одной рукой на трость, невозмутимо продолжает говорить, — и раз уж так получилось, что я создал эту занятную вещицу, то мне и следует ее забирать.       Лицо Улькиорры остается бесстрастным. Он останавливается в нескольких метрах от ученого. Их разделяет лишь тонкий небольшой постамент.       — Чушь. Вся ваша возня не имеет для господина никакого значения. Вы не уйдете отсюда живыми, — медленно, без единой эмоции проговаривает он. Его большие зеленые глаза с вертикальным зрачком устремлены в лицо мужчины.       Такой пронизывающий, немигающий взгляд не производит на Урахару никакого эффекта. Он продолжает говорить в своей веселой непринужденной манере.       — Надо же, как Вы верны и преданы своему господину. Не слишком ли большая благодарность за ту часть силы, которую он смог Вам дать? Вы ведь могли и сами достигнуть того уровня, который у Вас сейчас.       Улькиорра мгновение его слушает с ледяным равнодушием, затем внезапно исчезает из поля зрения и возникает прямо рядом с Урахарой. Куатро резко вскидывает вперед руку с вытянутыми пальцами, пробивая его грудную клетку. Лицо бывшего капитана не выражает никаких эмоций, а арранкар не слышит характерного чавкающего звука, не чувствует вязкой теплоты крови и внутренних органов. Догадка приходит к нему прежде, чем «противник» раздувается неестественным образом и лопается с негромким хлопком, ничего после себя не оставив.       — Я уже понял, что так просто Вы меня не отпустите, — раздается из-за спины спокойное и деловитое.       Куатро лениво оборачивается с непоколебимым безразличием. Киске не улыбается, его лицо серьезное, но по-прежнему мягкое. Одной рукой он поправляет панаму, другой — держит явивший себя занпакто, скошенное лезвие которого почти касается пола. От тентокена он временно избавился, чтобы свободно двигаться, не боясь ненароком испортить.       — Что же, тогда покажите мне, на что способны. Любопытно понаблюдать за тем, какие таланты раскрыло в Вас мое творение.       Вокруг ученого появляются короткие всполохи красного цвета, и арранкар ощущает, как иерро подрагивает под мощным духовным давлением, внезапно обрушившимся на него. Ударная волна откидывает его на несколько метров, но Шиффер успевает удержаться на ногах, не теряя концентрации на противнике. Цепи рейацу появляются из ниоткуда и стремительно, сковывая тело и удерживая на месте. Куатро без последствий обхватывает их руками, высвободив духовную энергию — ровно столько, сколько нужно. Оковы постепенно начинают распадаться на частицы рейши.       Урахара стоит чуть поодаль, убрав в ножны занпакто и спрятав руки в широких рукавах зеленого косоде. Наблюдает внимательно, с исследовательским интересом, чуть склонив голову вбок. Улькиорра чувствует укол непрошенного раздражения, несколько удивленный тому, как легко удалось этому шинигами вывести его из душевного равновесия лишь одним своим поведением. Даже Заель Апорро с его странными замашками не смел позволять себе такую грязную игру по отношению к нему.       — Путь связывания 99, часть первая: «Табу», — слышится негромкое и размеренное, как только последняя цепь начинает рассеиваться.       Урахара разводит руки в стороны, распрямив ладони, после чего сводит их вместе, сложив пальцы в необходимый для кидо жест. Из пола вырываются черные полосы, покрытые рядом крупных металлических шипов. Они обхватывают арранкара и заставляют его упасть, сильно впечатав в пол и поднимая небольшой столб пыли. Следующий «эксперимент» не заставляет себя ждать.       — Путь разрушения 91, «Тысяча выстрелов ослепительных небес».       Десять сгустков яркой розовой энергии летят точно в цель, не оставляя и шанса. Следует мощный взрыв, от которого содрогаются стены. По полу тянется толстая паутина трещин, но он все еще выглядит прочным.       Урахара собирается подойти ближе, чтобы оценить результаты своих стараний, но замирает, с легкой улыбкой отражая смертоносную атаку, которую ожидал заранее, но заметил лишь в последний момент. Их клинки скрещиваются с дребезжащим лязгом.       — Какой Вы быстрый, арранкар-сан. Впечатляет.       Лицо Шиффера, в целом, все еще выглядит безмятежным, однако темные брови едва заметно сведены к переносице, свидетельствуя о легком напряжении. Он выглядит абсолютно невредимым, даже одежда не истрепалась.       — Твои способности представляют крайнюю степень опасности, шинигами, — бесстрастно цедит он, сохраняя на лице почти неподвижную маску. Отскакивает, молниеносно нанося новый удар уже слева — туда, где, по его безошибочному предположению, находится слепая зона противника.       Киске ловко изворачивается, парируя и с безмолвным хвастовством показывая, что способен защитить даже свои слабые места.       — О, благодарю, — в перерыве между атаками он склоняет голову в шутливом поклоне. — И что же Вы намерены делать? Отступить? — беззлобно поддевает он, не теряя концентрации и с легкостью отражая рубящие искусные удары.       — Убить, — коротко поправляет Улькиорра, совершенно не впечатленный отвлекающим маневром в виде непринужденного разговора. Когда занпакто скрещиваются вновь, он поднимает вверх свободную руку, и с пальцев почти мгновенно срывается зеленый шар гудящего серо.       — Плачь, Бенихиме, — мягко звучит команда.       Перед Урахарой вовремя формируется шестиугольный темно-розовый барьер, блокируя мощную атаку и лишь слегка покрывшись трещинами от ее давления. Серо рассеивается, разрывая застывший воздух сильными резкими потоками, так и не сумев пробить оборону.       — Разрывай, Бенихиме.       Из щита вырывается множество энергетических пуль, вынуждая Улькиорру отпрянуть под их натиском. Слышится протяжный свистящий шум, затем взрывы сотрясают пространство. В них теряется тихое: «Сковывай, Мурсьелаго».       Из тела Улькиорры извергается мощный поток чёрно-зелёной духовной энергии, которая оседает вокруг него в виде сгустков, похожих на дождевые капли. Большие черные крылья разгоняют пыль и мелкие обломки одним лишь взмахом. Его волосы заметно удлинились, а остатки маски преобразованы в два длинных уха, выступающих вперёд и в стороны. Линии на лице стали черными, более широкими.       — Ну и ну, — с деланным изумлением восклицает Киске, придерживая рукой панаму и едва стоя на ногах из-за сокрушительного выброса духовной энергии. Его цепкий взгляд прикован к цифре «четыре» на левой стороне груди арранкара. — Вы даже готовы нарушить правила, установленные Вашим господином. Если мне не изменяет моя дырявая память, то Эспадам с первого по четвертый номер запрещено высвобождать рессурексион в стенах Лас Ночес. Выходит, Вы не так уж и преданы ему. Но я не обвиняю Вас ни в коем случае. Обстоятельства бывают весьма коварны.       — Серо Оскурас, — звучит негромкое и по-прежнему невозмутимое вместо ответа. Черный энергетический шар с зеленым контуром формируется почти мгновенно, направляясь в сторону Урахары.       — Отвергай, Бенихиме.       Энергия вытекает из клинка и выстреливает по дуге взмаха разрушительными энергетическими сгустками, которые развеивают серо арранкара.       «А ведь если бы не рассчитал правильно, он мог бы оставить меня без руки», — вполне благоразумное замечание стрелой проносится в холодном рассудке.       Урахара никогда не имел слабости погружаться в горячность и безумие боя, вместо этого предпочитая больше анализировать, предугадывать и подмечать мелкие детали. С беззлобной усмешкой Киске успевает отметить, что ему достался противник, очень похожий на него самого.       — Лус де ля Луна.       Вокруг Улькиорры материализуются зеленые копья из духовной энергии. Их взмахи создают дугообразный луч энергии, устремленный в противника.       — Сбривай, Бенихиме.       Гудящая энергетическая дуга вырывается вперед, сталкиваясь с лучом и мгновенно меняя его направление, уводя в стену, которая полностью разрушается, стремительно утягивая за собой пол и потолок, словно оползень. Урахара вынужден исчезнуть в шунпо, оказавшись снаружи и с тихим шорохом касаясь гэта зыбучей поверхности песка.       Шиффер не заставляет себя долго ждать, черной стрелой вылетев из пролома в стене и пикируя в его сторону.       — Связывай, Бенихиме.       После короткой передышки Киске отталкивается от песка, взмывая в непроницаемое равнодушное небо. По всей длине клинка образовывается красная сетка, созданная из конденсированной энергии. Резким движением он бросает ее на противника, в пару скачков шунпо оказавшись над ним. Сеть с готовностью обхватывает видоизмененное тело, надежно стискивая его в своих объятиях.       — Хиасоби: Бенихиме: Дзюзуцунаги. — Урахара пронзает сеть кончиком занпакто, создавая шары огня вдоль ее внешней стороны, которые взрываются, как связанные наземные мины в системе домино, неумолимо направляясь к своей цели. Гремит чрезвычайно большой и разрушительный взрыв, который, кажется, сотрясает всю пустыню.       Улькиорра стремительно вылетает из плотного дымового облака. Правая часть его тела полностью разрушена, регенерируя почти мгновенно. Киске с долей воодушевления подмечает изменения в его внешности, пусть и незначительные. Крылья все такие же широкие и остроконечные, оставшись прежними, нижняя часть тела покрыта темным мехом, а дыра пустого значительно увеличилась, и теперь кажется, будто из нее течет черная кровь. Пальцы на руках и ногах представляют из себя острые длинные когти. Линии его лица изменились, в больших ониксовых глазах отчетливо выделяются хищные желтые зрачки.       «Так вот как выглядит Сегунда Этап», — последнее, о чем успевает подумать ученый, прежде, чем длинный жесткий хвост обвивается вокруг его шеи и сжимает ее, едва не ломая. Все его тело мгновенно ослабевает, пальцы почти разжимаются, выпуская занпакто.       — Ланса дель Релампаго.       Куатро создает копье из собственной духовной силы. Огромная энергия вырывается наружу, обрамляя поверхность копья, словно языки пламени. Мгновенная режущая атака пронзает застывшее тело Урахары обжигающей нестерпимой болью.       — Бан…кай, — успевает вырваться слабое и почти беззвучное прежде, чем оглушительный взрыв поглощает все вокруг.       Огромная противодействующая сила разрезает пространство. Улькиорра с долей изумления успевает почувствовать, как она сминает и высвобожденную энергию от его атаки, и его самого. В его глазах ни тени страха, лишь смятение от эмоции, испытанной впервые за долгие века его однообразного существования.       Куатро отбрасывает куда-то в сторону замка. Похоже, что на полуразрушенную крышу одной из башен Лас Ночес. После парализующей вспышки боли он не чувствует половины тела. Шиффер с трудом приподнимает голову, не позволяя уставшему сознанию соскользнуть в пропасть манящего небытия. Зрение сначала расплывчатое, нечеткое, дезориентация сопровождается протяжным визгливым звоном в голове. Вскоре он может рассмотреть пульсирующее кровавое месиво, которое теперь заменяет нижнюю часть его тела. В этот момент деревянные гэта касаются треснувшей крыши с глухим звуком. Улькиорра щурится, фокусируя плавающий взгляд на силуэте, что в один момент становится четким, в другой — превращается в размытое пятно с преобладающим зеленым цветом.       Урахара выглядит весьма потрепанным, но, как ни странно, находится в бодром расположении духа. Говорит что-то. Воодушевленно и быстро-быстро, сопровождая все это активной жестикуляцией. Совсем не похож на того, кто только что был в одном шаге от смерти. Улькиорра сужает глаза, рассматривая стиснутый грубыми швами шрам, пересекающий его торс и виднеющийся из-под окровавленных лохмотьев, которые теперь представляет из себя его косоде.       — Давай, — почти одними губами произносит Шиффер.       Это заставляет Урахару замолкнуть и вопросительно воззриться на него. Тяжелый, хриплый, едва различимый вздох срывается с губ арранкара, очерченных угольно-черным. Медленная регенерация сопровождается вновь нарастающей болью, словно с него тонкими пластами снимают кожу, слой за слоем.       — Одного удара будет достаточно.       Куатро чувствует, как последние силы стремительно утекают из его изувеченного тела. Он с досадой осознает, что хочет оставаться в сознании до самого конца и увидеть последнюю атаку его достойного, но чудаковатого противника.       — Что? Нет-нет. Я не собираюсь убивать Вас. — Ученый отрицательно качает головой, по привычке пряча кисти рук в изорванных рукавах. Улькиорра наконец может четко его слышать. В зеленых глазах, замутненных болью и слабостью, мелькает непонимание. Заметив это, Урахара с готовностью поясняет. — Вы подарили мне невероятный бой. Признаться, в один момент я уже готов был распрощаться с жизнью. — Он смеется, приглушенно и хрипло, но искренне. — С моей стороны, было бы неправильно лишать Уэко Мундо такого ценного обитателя. Вы еще понадобитесь этому миру, вот увидите.       Последние слова доносятся до уплывающего сознания словно сквозь плотную пелену. Улькиорра проваливается в болезненное беспамятство, напоследок успев подумать о рабстве и о том, какой же все-таки невыносимый и совершенно не предсказуемый шинигами попался на его пути.

***

      В Уэко Мундо иногда наступают моменты спокойствия, затишья и мнимой безопасности, но они настораживают Гриммджо больше, чем сильный опасный противник, стоящий непосредственно в поле зрения и готовый в любой момент прекратить ее существование. Затаенная угроза гораздо хуже и коварнее, чем явная.       Монументальная зала с двумя параллельными рядами колонн, маленькими квадратными окнами и горящими жаровнями на тонких длинных ножках, погружающими ее в насыщенное желтоватое свечение, объята тишиной и забвением. Гриммджо ступает мягко, не издавая ни единого звука и стараясь держаться в тени колонн, заранее обеспечивая себе преимущество. Она знает, что ей уже не требуется спешить: Ичиго каким-то чудом без ее помощи добрался до места назначения. Секста не удивлена, что он решил первым делом заняться Барагганом, а не поисками Хогьеку, на чем, к слову, настаивали надоедливые мельтешащие шинигами. Гриммджо гораздо ближе решение Куросаки: она поступила бы точно также на его месте, если бы у нее была сила, способная противостоять смерти и разложению. Она верит в него и не сомневается ни на секунду.       Ямми, Аарониро, Заель, Зоммари, Ннойтора. Пятеро «мечей» уже пали. Она чувствует это отчетливо. Титанические всплески рейацу угасали одно за другим, и противники арранкаров награждались победой и жизнью, сохраненной еще на неопределенный срок. Единственное, что способно ее слегка огорчить — это отсутствие достойного оппонента для нее самой. Слабыми бестолковыми нумеросами, периодически встречающимися на пути, она сыта по горло. Но теперь нет и их. Замок будто вымер, если не считать редких приглушенных взрывов и мощных энергетических импульсов боев в отдалении.       — Армии арранкаров и шинигами встретились гораздо раньше положенного, — раздается звучное и спокойное прямо за спиной.       Знакомый молодой голос будто обволакивает собой все пространство, ласково касаясь высоких стен. Гриммджо рывком оборачивается, не скрывая изумления, и встречается с насмешливым взглядом черных глаз. Губы Кэндзи не улыбаются, а колышущийся огонь жаровен пускает маленькие полупрозрачные тени по его бледному лицу, бесстрастному, словно глиняная маска. Он склоняет голову чуть вбок, вцепившись в нее пристальным парализующим взглядом, будто бы пытаясь увидеть душу, которой нет.       — Впрочем, я не удивлен, что ты привела их сюда до начала Великой Охоты, предварительно выдав все наши секреты. Только вот все ли?       Гриммджо непроизвольно сглатывает, чувствуя, как все внутри сжимается от одного его присутствия. Раньше она не чувствовала ничего подобного, находясь рядом с ним. Она сощуривает глаза, обводя арранкара внимательным взглядом. Его духовное давление почти не ощущается в прохладном воздухе, продуваемом пустынными ветрами. Все, что, на первый взгляд, изменилось в его нынешнем облике, отличающемся от человеческого — это наличие стандартной, ничем не примечательной, формы арранкаров, похожей на одежду Улькиорры; белая маска, напоминающая паучью сеть, прилипла вокруг его левого глаза, тонкими прямыми линиями спускаясь к подбородку. Все тот же Иаго Кастро, второй в Приварон Эспаде, не имеющий особых навыков, но хитрый, изворотливый и изобретательный. Таким она его запомнила. Теперь же обострившийся инстинкт самосохранения и верное внутреннее чутье подсказывают, что все это такое же фальшивое, как и его имя, которым он когда-то представился. Пальцы безотчетно обвиваются вокруг рукояти Пантеры, крепко стискивая ее. Она чувствует настолько большую угрозу, что готова высвободить рессурексион прямо сейчас.       Кэндзи продолжает смотреть, практически не моргая, его лицо ничего не выражает, но глаза живые, блестящие, таящие в себе пренебрежение, едкую усмешку и долю живого садистского интереса. Он будто знает все, о чем она думает, и способен предугадать каждый ее шаг. Кэндзи не может назвать будущие события сражением. Скорее — игрой в хищника и добычу, в которую так любит играть сама Гриммджо. Только вот она еще не знает, что в этот раз окажется на месте жертвы.       — Вот интересно, ты хоть немного удивилась тому, что какой-то юнец смог заинтересовать тебя больше, чем место в Эспаде, за которое ты когда-то была готова распрощаться с жизнью?       Гриммджо растягивает губы в тонком хищном оскале, скрывая под этой привычной маской свои истинные эмоции, позорные и недопустимые для себя самой.       — Я больше удивилась тому, что ты раньше был шинигами и целовал варадзи командованию Готея. — Ее голос низкий, почти рычащий, а брови привычно сведены к переносице.       — Та леди из клана Шихоин весьма недурно постаралась, признаю, — Кэндзи позволяет себе легкую улыбку, непринужденно разведя руками. О слежке он узнал не сразу, однако это не вызвало в нем ничего, кроме ленивого веселья. Иаго любит, когда его воспринимают всерьез. Это неплохо волнует и подпитывает чувствительное эго.       — И что изменилось? Если раньше ты выслуживался перед шинигами, то теперь пресмыкаешься перед Барагганом, надеясь получить клочок силы и власти, — она входит в раж, поддевая его, хотя отголоски эмоций, пережитых совсем недавно, все еще не отпускают: мрачное скользкое предчувствие все еще ворочается на периферии сознания. — Создается впечатление, что ты способен добиться истинного авторитета лишь у никчемных смертных.       Кэндзи хмыкает, ничуть не впечатленный ее издевками. Коротко качает головой, словно строгий разочарованный учитель.       — И даже в этом ты до неприличия предсказуема. Я же говорил тебе, что терпение и ожидание иногда могут быть двукратно вознаграждены.       — И какова же будет ваша награда? — Гриммджо сужает глаза, раздраженно и несколько нервно дергая щекой. Она имеет в виду всех пустых, что стали слугами Пустынного Короля в надежде получить силу. — Пятерых, включая Заеля, уже нет. — Она намеренно выделяет Гранца, как единственного, кто лучше всех понимает, как работает Хогьеку. В познаниях самого Кэндзи она сильно сомневается. Все, на что хватает его ума — незаметно прибрать к рукам то, что, по его мнению, «плохо лежит». — Барагган тоже скоро отправится вслед за ним. Что будет с тобой — не трудно догадаться.       — Как всегда язвительна и самоуверенна. Ничего нового, — со скучающей интонацией тянет Кэндзи, коснувшись сложенными пальцами острого подбородка, и на долю секунды поднимает взгляд вверх, к вогнутому округлому своду, куда не достигает свет от огня, пожираемый полумраком. Он словно глубоко о чем-то задумался, но Гриммджо знает, что все его внимание по-прежнему сосредоточено на ней. — Если бы ты получила силу, гораздо превосходящую ту, что у тебя есть сейчас, я не думаю, что ты распорядилась бы ею с максимальной пользой для себя. Все-таки слабаки должны оставаться на том уровне, который им предначертан особенностями их мышления.       Гриммджо лишь едва заметно приподнимает бровь, криво ухмыляясь уголком губ, возле которого нет массивного осколка маски.       — Умничаешь как чертов Гранц. — Она не удерживается от того, чтобы прыснуть от смеха. — Я знаю, что он исследовал Хогьеку и прогнозировал, какие способности может получить Барагган и все, кто целует перед ним пол. Вот интересно, как долго Октава рассказывал ему сказки про третий этап и способность поглотить Короля Душ? И вы, все такие разумные, на полном серьезе поверили какому-то поехавшему арранкару, возомнившему себя великим ученым?       Гриммджо знает о истинных способностях артефакта, как и о том, что все, сказанное Заелем — вполне возможно. Она блефует, стремясь породить сомнения, которые, в ее понимании, являются одним из сортов уязвимости.       Кэндзи слушает ее спокойно и внимательно. Он явно никуда не торопится. К концу монолога равнодушие на его лице сменяется слабой снисходительной улыбкой. Его голос негромкий и переливистый, слова, произносимые неспешно и с расстановкой, кажутся почти чарующими.       — Ты не любишь теорию, насколько я могу судить. Тебе больше нравятся показательные представления. Что ж, тогда я покажу тебе. К тому же, какая досада, я так и не успел исполнить последнюю волю господина Бараггана.       Иаго исчезает в сонидо, мгновенно, стремительно и совершенно бесследно, так, что Гриммджо замечает его только тогда, когда чувствует его пальцы, сжимающие осколок. Раздается хруст, который оглушает и заполняет собой сознание, разом вытесняя все чувства, эмоции, воспоминания. Она не видит лица Кэндзи: оно где-то там, за белой непроницаемой завесой. Перед взором пролетают мелкие частицы ее сломанной маски, будто замедленные в пространстве в несколько раз. В сознании лениво ворочается понимание того, что это значит. Она не думает о том, что теряет. Больше ничто для нее не имеет смысла.       Гриммджо падает на пол, неспособная пошевелиться. Ее сознание потерянно и слепо бродит по краю реальности. Внутри обездвиженного тела чувствуется сильное давление, словно оно пытается сжаться до микроскопических размеров. В нем начинают происходить процессы, изменяющие форму и строение.       В один момент комната перед глазами становится четкой, возвращая свои прежние цвета и очертания. Теперь бежево-желтый, объятый естественным полумраком, струящимся по полу под жаровнями, отчего-то раздражает ее глаза, побуждая прикрыть тяжелые веки.       Кэндзи склоняется над ней, поднимая рукав. На его правом запястье четкая цифра «два» без двух нулей перед ней, какие обычно бывают у арранкаров уровня Приварон Эспады. Гриммджо широко распахивает глаза, чувствуя, как все внутри замирает. Сегунда.       — Вот что дало мне мое долгое ожидание, — с долей снисходительности и превосходства подмечает он.       Иаго напоследок позволяет Гриммджо не только увидеть, но и услышать. Он при помощи новообретенных способностей поддерживает в ней жизнь, если ее можно назвать таковой, лишь ради этого момента. Будучи палачом, он со временем приобрел ставшую излюбленной привычку: раскрывать карты перед поверженным противником незадолго до того, как нанести ему последний удар. Он отстраняет руку, выпрямившись и возвышаясь над ней.       — Ты никогда не задавалась вопросом, почему Барагган присвоил себе второй номер, уступив звание Примеры Старку. Койот идеальная послушная пешка, но наш Король его терпеть не может, — он знающе усмехается, скользя взглядом непроницаемых глаз куда-то мимо Гриммджо. Беззащитная, на грани смерти, она не представляет для него абсолютно никакого интереса. — Однако правда в том, что Барагган никогда не причислял себя к Эспаде. Место Сегунды пустовало долгое время, пока его не занял я, получив силу Хогьеку. Но мне пришлось по-прежнему оставаться в тени: роль информатора требовала этого. Моя задача — выявлять неверных среди тех, кто ближе всего к Королю.       Гриммджо почти не слушает его, боясь спугнуть робкий прилив сил, зародившийся в ней странным, необъяснимым образом. Когда арранкар замолкает, она понимает, что медлить больше нельзя. Рывок почти бессознательный, будто на одних рефлексах, но острые клыки впиваются точно в паутину маски, нещадно ломая ее своим безжалостным натиском. Хруст кажется слишком громким, способным лишить слуха. Похоже, так звучит ее неоспоримая победа. Еще один лишний, тормозящий, мешающий элемент вот-вот исчезнет из ее жизни. Сексту не сильно заботит, как долго эта жизнь будет продолжаться. На мгновение в памяти всплывает имя, отдающее невообразимой тяжестью и горечью, но задержаться не успевает. Осознание ускользает в последний момент, досадно и безвозвратно.       Гриммджо чувствует сильный импульс, всей своей мощью врезавшийся в бок и отбросивший ее далеко в сторону. Спиной она ощущает удар, отозвавшийся глухой болью в обессиленном теле. Пронзительный, полный чистого отчаяния, мужской крик разрывает вязкую тишину, и ее сознание окончательно меркнет.

***

      Фрассьоны Бараггана сильны и искусны, но этого недостаточно, чтобы навредить Ичиго. Временный шинигами уклоняется от их атак, благодаря усердным тренировкам и боевому опыту заранее предвидя их, парирует, наносит ответные удары, но без особого энтузиазма. Пару раз он впечатывает Нирге в пол, одной рукой схватив его голову с круглым костяным наростом, другой — удерживая хобот, которым тот все норовил схватить Куросаки за ноги исподтишка, когда он, виртуозно орудуя двумя клинками, блокировал почти одновременные атаки Финдора и Джио Вега. Существенный недостаток высвобожденного рессурексиона Нирге — это большие габариты и ограниченная подвижность. Но Ичиго даже несколько поражается крепости иерро и живучести арранкара: как показала практика, благодаря возросшей за годы физической силе, Куросаки способен разом нокаутировать нескольких лейтенантов и разрушить их духовные мечи.       — Что, ребята, уже выдохлись? — небрежно усмехается Ичиго, уворачиваясь от водной атаки Финдора и блокируя одним из мечей клыки Джио Вега, которыми он выстрелил из своего костяного шлема. — Может, наконец, отступите. У меня есть разговор к вашему Королю.       — Каков нахал. — Финдор замедляется и растягивает губы в оскале, после чего презрительно сплевывает ему под ноги. — Нас троих вполне достаточно, чтобы размазать тебя по полу.       — Размажем тебя как муху и наконец устроим себе Великую Охоту, которую столько ждали, — с энтузиазмом поддакивает Джио, вскинувшись. — Никто не нарушит наши планы. Ни ты, ни твои никчемные союзники.       — Его Величество уже слился с Хогьеку. Он непобедим для всех вас, — со снисходительной усмешкой замечает Нирге. — Просто сдайся уже наконец и не мельтеши перед глазами.       Ичиго поднимает напряженный взгляд на Бараггана, силясь разглядеть или почувствовать в нем нечто необычное. Король все также спокойно сидит на троне, подперев костяной рукой голову, увенчанную массивной золотой короной. Его черные пустые глазницы, кажется, видят все и одновременно смотрят в никуда. Сила его духовного давления почти не ощущается, уменьшенная до минимума. Куросаки сводит брови к переносице, чувствуя, как внутри все сжимается от напряжения. Он терпеть не может подобные затишья: они, как правило, обманчивы.       Фрассоны ошибочно полагают, что он отвлекся, и с коварными ухмылками решают действовать синхронно, на этот раз сговорившись при помощи коротких жестов. Как бы они не бахвалились, но даже во время этого короткого сражения они уже не могут отрицать силу и способности этого странного шинигами, во много раз превосходящие их собственные.       — Тихерас Нептунеа. — Мощный поток воды вырывается из видоизмененной руки Финдора, в ркссурексионе похожей на огромную белую клешню. — Усиленное серо. — С водной атакой сливается большой энергетический сгусток темно-фиолетового цвета, от силы которого сотрясается и вибрирует воздух.       Нирге поднимает хобот, защищенный усиленным иерро, готовый ударить им противника. Сине-зеленый шар серо уже закончил формироваться в его гигантской ладони.       — Тигре Эсток: Эль Сабль. — Темно-розовый поток рейацу бьет вверх ослепляющим столбом, полностью поглотив тело Джио. Он схлынул практически мгновенно, и арранкар, значительно увеличившийся в размерах и мускулатуре, принимает боевую стойку, демонстрируя свою особую форму, и готовый наносить добивающие удары.       Первыми атакуют Финдор и Нирге, Джио намеренно задерживается на долю секунды, пропуская их вперед. Ичиго лениво переводит недовольный взгляд на своих противников. С его губ срывается тихий вздох.       «Все равно, что избивать хулиганов под мостом. Такие же надоедливые и самоуверенные кретины», — иронично отмечает в своих мыслях временный шинигами, скрещивая клинки и концентрируя энергию в их лезвиях.       Во время этого спарринга он постепенно и незаметно для врагов сместился вверх, оказавшись с Барагганом примерно на одном уровне. К его удовольствию, арранкары выбрали весьма удачную для него дислокацию и траекторию нападения. Своей последующей атакой он сможет захватить их всех, включая Короля.       Усиленная Гетсуга Теншо поглощает все на своем пути, оставляя после себя лишь белый свет. Но вместо характерного взрыва Ичиго слышит абсолютную тишину. Это ему совершенно не нравится. Когда все вокруг начинает постепенно обретать краски, Куросаки видит перед собой ту же комнату, отделанную темно-синим стеклом и совершенно невредимую, распластанные на полу тела троих арранкаров, уже начавшие распадаться на бело-голубые частицы рейши.       Ичиго с долей изумления успевает заметить, как гладкая поблескивающая поверхность стены бесследно поглощает остатки его Гетсуги. Только сейчас временный шинигами чувствует, как легкая слабость туманит острый разум, постепенно погружая тело во всеобъемлющую тяжесть. Ичиго понимает, что слабеет он не из-за потраченной на атаки рейацу: все дело в этой странной комнате. Он переводит внимательный изучающий взгляд на Бараггана.       «Похоже, тебе все же придется выпустить меня погулять, Король», — раздается в голове насмешливое эхо, полное мрачного предвкушения.       Барагган, уже поднявшийся со своего насиженного места, стоит неподалеку. Фиолетовое одеяние с черным объемным воротником колышется вокруг его белесых рук и головы, словно живой отдельный организм. Разрубленное поперек и пополам тело Пустынного Короля уже заканчивает срастаться.       — Кучка отбросов, — едва заметным движением кивает он в сторону своей мертвой фракции, от которой уже практически ничего не осталось. Его старческий глубокий голос звучит одновременно отовсюду и из ниоткуда. — Ни на что не годятся. Даже не способны как следует развлечь меня.       Брови Ичиго чуть приподнимаются вверх, выражая его изумление.       — Ты готов пустить на пушечное мясо всех, кто рядом с тобой, просто ради развлечения? — скорее утверждает, чем спрашивает Куросаки с тихой ненавистью во взгляде и голосе.       Короткий раскатистый смех проносится по залу. Его челюсть недвижима и сомкнута, а череп по-прежнему застывший в своей единственной и вечной эмоции равнодушия.       — Я — Бог, мальчишка. Все, кого я держу возле себя, обязаны приносить мне пользу. Я всегда получаю от них то, что хочу. От бесполезных следует избавляться.       В неподвижной пустоте Короля ворочается, едва поднимая голову, смутно знакомое чувство, испытанное когда-то давно. Но Барагган пока не хочет тешить себя беспочвенной надеждой, что этот человек сможет развлечь его перед своей смертью. Он видел, как отчаянно Ичиго защищал своих друзей, готовый так безалаберно рисковать всем, включая собственную жизнь. Это представляется ему крайне глупым, абсурдным и бессмысленным. Король даже несколько удивлен, как этот юнец вообще смог дожить до своих лет. Но на его привязанности к друзьям и обостренном чувстве справедливости, похоже, можно сыграть неплохую мелодию, способную всколыхнуть бездонную пустоту, образовавшуюся вместо его души целую вечность назад.       — Ты остался один, — с нажимом замечает Ичиго, окидывая его хмурым взглядом.       Барагган прекрасно слышит, как учащается его дыхание, видит, как сильные руки, сжимающие клинки, начинают едва заметно подрагивать. Тронный зал вытягивает из него силы вместе с жизнью. Они утекают медленно, постепенно, как время, что символизирует мелкий белый песок, тягуче переливаясь из одной части стеклянных часов в другую.       Король сначала несколько озадачен тем, что мальчишка просто разговаривает с ним вместо того, чтобы нападать, пока есть силы. Похоже, он не такой уж и предсказуемый. Луизенбарн готов слушать его хоть целую бесконечность, будь такая возможность. Время для него — ничто.       — Остатки твоей армии сейчас заняты моими союзниками. Их уничтожают, медленно, но верно. Скоро и тебя ждет такая же участь.       Барагган замечает: что-то в Ичиго постепенно меняется. Его губы искажаются в едкой ухмылке, будто совершенно не свойственной его лицу, а в резковатом юношеском голосе тонкой нитью проскальзывает странное скрежетание. Но Пустынному Владыке все еще достаточно скучно, чтобы он слишком долго задерживал внимание на таких незначительных деталях.       — Я свергну Короля Душ и сделаю всех своими подданными, — невозмутимо замечает он.       — Чтобы что? Чтобы все было подчинено тебе? — С губ Куросаки срывается короткий презрительный смешок, больше похожий на шипение. Темная, отдающая пустотой и холодом энергия постепенно заполняет его уставшее тело, стремительно теряющее силы. На стыке этого контраста возникает будоражащее чувство, дурманящее разум и заставляющее вскипать кровь. — Одних арранкаров тебе уже мало. Думаешь, что такое количество подданных способно развлечь тебя?       Его тон вульгарен, неуважителен, непозволителен. Барагган чувствует, как ярость теплится в сердцевине ледяного многовекового безразличия.       — Тебе дана великая сила, мальчишка. И она всегда принадлежала мне вне зависимости от того, согласился бы ты к нам присоединиться или нет. — Его голос абсолютно спокоен и монотонен, отдающий отголосками чего-то резкого и клокочущего. Сильный пожирает слабого — незыблемое правило естественного отбора, которое Король применяет ко всему живому вне зависимости от рас и видов. — Тебя должны были привести сюда для того, чтобы я поглотил твою силу. Но в итоге ты пришел сам. Мое слияние с Хогьеку еще не завершено, но это не столь важно. Совсем скоро я стану единственным пустым, достигшем Третьего Этапа рессурексиона. Это позволит мне поглощать способности всех существ, что обладают потенциалом. Ты и мой драгоценный Примера Эспада первыми удостоитесь чести принять участие в моей исключительной эволюции.       Он вытягивает костяную руку вверх, к беззвездному куполу небосвода. Массивный золотой наруч и тонкие браслеты тихо позвякивают друг о друга в такт его движениям.       — В этой комнате нет потолка, что представляет из себя своего рода ограничение. Мой потолок — это безграничное небо.       Трон начинает распадаться, материализуясь в громоздкий двуклинковый топор с толстыми золотыми цепями на длинной рукояти и острым шипом, выступающим наружу от центра тонких лезвий-полумесяцев, слившихся боками. Цепи стремительно тянутся к Бараггану и обвивают его руку, исчезая под объемным рукавом свободной мантии с оборванными краями. Король сжимает свой духовный меч и исчезает в сонидо, нанося первый удар. Раздается лязг, и мощные волны высвобожденной энергии будоражат застывшее пространство.              Куросаки сдерживает его с трудом, ощущая помимо натиска боевого топора чудовищную духовную энергию. От ее обилия воздух кажется смертоносным ядом. Руки Ичиго сильно дрожат, как и ноги, упирающиеся в невесомость. Тело норовит обмякнуть от слабости, внезапно навалившейся всем своим многотонным весом. Барагган одним движением отбрасывает его в сторону и вновь исчезает в сонидо, нанося рубящий удар сверху. Ичиго скрещивает клинки, искрящиеся красной духовной энергией, похожей на тонкие молнии. Блокирует, до боли стиснув челюсти и едва сдерживая атаку.       Краем сознания Куросаки замечает, как нечто ласково и безболезненно касается его локтя, вызывая легкое, чуть приятное покалывание. Скосив взгляд, он с ужасом обнаруживает сгущающийся и клубящийся темный обрывок облака рядом с собой. Смертоносная тьма уже успела распространиться, заключив их в тонкое, стремительно сужающееся кольцо. Ичиго чувствует, как отчаяние с жадностью пожирает его рассудок. Но оно не способно заставить его замереть и покорно сдаться на волю смерти. Собрав последние силы, он усиливает концентрацию энергии в клинках, пока его правая рука, уже представляющая из себя кости, окончательно не распалась.       Гетсуга Теншо получается непривычно слабой, но этого достаточно, чтобы отбросить противника и дать фору в несколько секунд. Пустой внутри него бьется, кричит, проклинает, отчаянно и неистово. Ичиго, уже не чувствуя правую руку и часть торса, не сопротивляется ему, выпуская на волю.       Столб черно-красной энергии бьет вверх, оседая в пространстве зловещими красноватыми всполохами. Плотный кокон чужеродной духовной энергии стремительно распространяется, бьет пол и стены, пуская по ним трещины. Растворенная в респире, словно в кислоте, конечность регенерирует с бешеной скоростью. Кожа Ичиго становится бледной, почти белой. Его склеры полностью черные, с желтым вкраплением зрачков. Левую сторону лица пересекает черная неровная полоса, похожая на нефтяной подтек. У ее основания на голове вытягивается тонкая ломаная линия белого рога. Когтистыми руками Куросаки поудобнее перехватывает клинки, ощущая, как сила вновь наполняет его.              — А ты не так уж и безнадежен, как оказалось, — Барагган позволяет себе короткую булькающую усмешку. Вокруг него сгущается плотное черное облако с фиолетовыми прожилками. Оно лениво и не спеша заполняет собой все пространство, повинуясь воле создателя. Ичиго сужает глаза с горизонтальной полоской внутри желтого нечеловеческого зрачка, оглядывает противника с равнодушным немым презрением, после чего исчезает в сонидо, атакуя сверху.       Барагган вскидывает топор вверх, отражая удар. Плотная дымка респиры, взметнувшись вверх, окутывает Ичиго плотным коконом. Через мгновение с гудящим звуком ее рассеивает серповидная энергетическая полоса, черная и с красными искрящимися краями. Пустынный король ощущает мощное духовное давление, большее, чем у Старка, когда он только его нашел. Все внутри него замирает в сильном, давно забытом изумлении, парализующем мертвое костлявое тело.       — Невозможно, — вырывается будто против воли.       Раздается короткий смешок, который слышится, словно эхо в огромном зале. Он явно не принадлежит этому человеческому мальчишке.       Ичиго стоит перед ним, объятый испускаемой давящей энергией. Сенесценция бесследно рассеялась, поглощенная этой чужеродной рейацу, явно не принадлежащей ни человеку, ни шинигами. Что-то внутри болезненно сворачивается, распространяясь обжигающим жаром. Пустынный Король непроизвольно касается того места, где у него должно быть сердце. Острая боль пронзает резко и стремительно, и он едва удерживается от того, чтобы не согнуться пополам.       — Ну что, наградил тебя Хогьеку желанным могуществом, а, «Король»? — Скрипучий неестественный звук, совершенно не похожий на голос Ичиго, доносится откуда-то сверху, и Барагган вскидывает голову, сильнее сжимая топор. Вокруг него вновь начинает материализовываться завеса респиры. Желание убить затмевает все доводы разума, растворяя в себе ненавистное и постыдное осознание, что все бесполезно.       — Ты поплатишься за это, мальчишка. Я заберу тебя с собой в Ад, если такова будет моя судьба.       Барагган уже не может думать ни о силе, ни о могуществе. Отчаяние стремительно наводняет его рассудок так же, как его собственная отравляющая энергия простирается далеко от своего источника, уничтожая и разлагая все, что может и не может дышать.       Всполохи респиры взмывают вверх, устремленные к Ичиго. Пустынный Владыка замечает, как чужая рейацу вьется вокруг его тела, образуя непроницаемую капсулу. Он пытается сломать ее своим духовным мечом, все еще отчаянно веря в то, что он неуязвим. Серповидная энергетическая атака, черная, с красными и фиолетовыми прожилками, быстро летит в его сторону. Теперь она объята темной струящейся дымкой. Запоздало Барагган понимает, что это его собственная респира, впитанная и смешавшаяся с чужой атакой. Гетсуга Ичиго пронзает его мгновенно, разделяя тело на две парящие части, не позволяя что-либо предпринять или отступить. Слишком поздно. Череп начинает распадаться на исчезающие осколки вместе с его короной, оставляя проклятья невысказанными. Оболочка испаряется бесследно и почти моментально, не оставив ни единого намека на его долгое существование, полное событий, значимых лишь для него одного.       Ичиго постепенно принимает свою человеческую форму, тяжело опускается на разрушенный пол, глубоко и прерывисто дыша. Острые осколки стен впиваются в лицо и живот, но он не обращает внимания. С запоздалой обеспокоенностью осматривает свою руку, к счастью, целую и невредимую.       «Король, ну какого черта ты так быстро прервал меня?» — злобно и несколько обиженно интересуется Хичиго. Возмущение кипит гремучей смесью в его глубоком голосе. — «Ты не так уж и часто даешь мне полный контроль. Мог бы и сделать поблажку, я все-таки не раз вытаскивал твою задницу из лап смерти.».       — С тебя достаточно, иначе дел наворотишь, — слабым голосом отвечает Куросаки, от изнеможения на мгновение забыв о том, что пустой может слышать его мысли.       В ответ раздается лишь раздраженное скрежетание.       «С годами ты становишься все скучнее и скучнее.»       Ичиго хмыкает, собирая последние силы на то, чтобы подняться. В этот момент рядом с ним в шунпо появляется Урахара.       — Поздравляю Вас с очередной победой, Куросаки-сан, — весело и непринужденно щебечет он, протягивая ему раскрытую ладонь. Вынырнув из секундного оцепенения, временный шинигами хватается за нее, с трудом поднимаясь на ноги. Мысленно отмечает, что пора бы уже привыкнуть к его внезапным появлениям, когда совершенно этого не ожидаешь.       — С-спасибо, Киске. — Его взгляд невольно цепляется за огромный шрам, пересекающий тело ученого. В карих глазах мелькает искреннее беспокойство.       — О, не переживайте об этом, — пропел Урахара, явно польщенный его реакцией. — Пустяки. Лучше взгляните на это.       Он легким движением вытягивает из-за пазухи шар Хогьеку, переливающийся сине-белым цветом и источающий странную теплую энергию, и почти что касается им лица Ичиго, настаивая на детальном рассмотрении.       — Он работает. И вновь у меня, — коротко, но с фанатичным воодушевлением констатирует Урахара вполне очевидные вещи. — Все благодаря Вам.       И хотя Хогьеку сам отверг Пустынного Короля, Киске не смеет преуменьшать роль Ичиго в подобном благоприятном исходе.       — Да-да, я вижу. — Куросаки отводит его руку в сторону, едва удерживаясь от того, чтобы не закатить глаза. С Киске они знакомы не первый год, однако временный шинигами не собирается привыкать к тому, что его личные границы так бесцеремонно и систематически нарушают. — Лучше пойдем проверим, как там дела у остальных.       Благодаря тому, что Ичиго научился отлично чувствовать и идентифицировать чужую рейацу, он может удостовериться, что все его друзья и союзники в относительном порядке. Некоторые из них все еще продолжают сражаться. Он ищет отголоски духовной энергии Гриммджо, но ничего не чувствует, словно она находится не в этом мире. Он не спешит думать о худшем: что-то внутри него словно блокирует подобные мысли. Но смутное, холодящее душу беспокойство одолевает его, все больше усиливаясь с каждым пройденным коридором.       Он находит ее в огромной зале, залитом тусклым желтым свечением. Жар от огня все больше нагревает застывший воздух, делая его тяжелым и давящим. Тело Кэндзи к этому времени уже успевает полностью разложиться. Облаченная в белые пласты прочной брони, Гриммджо выглядит теперь по-другому, но Ичиго сразу узнает ее по слабым импульсам рейацу и по тому, что ее нынешняя форма слишком напоминает высвобожденную Пантеру.