XI. From a god to a nonbeliver
1 мая 2025 г., 23:38
Примечания:
Пол в скором времени раскроет карты Аделаиде, а пока я раскрою вам свои.) Подобные главы-дневники/письма буду встречать всего четыре раза за весь фанфик, то есть каждый герой, так сказать, получит возможность быть услышанным. Расположение глав так же является важной частью – число, под которое они попадают – несёт за собой смысл.
Число одиннадцать является завершением старого и началом нового. Для лучшего погружения советую слушать Radiohead – All I Need. Приятного прочтения.
♛
Сны — моя неотъемлемая часть. Кусок моей плоти, часть моего естества. Я презираю каждую минуту, проведённую во сне, каждый запечатлённый мною фрагмент из видения в памяти. Нелюбовь к снам сравнима с попыткой отгрызть себе собственные руки. Кем бы я стал без них? Что приходило бы на ум людям при произнесении моего имени, если бы я не обладал этой способностью? Пророчества — вот Они, мои Боги, но я Им не поклоняюсь. Я насильно стал глаголить Их истины, а в наказание за абсолютное нежелание принимать собственное предназначение Они прокляли меня ею. А может, это не проклятие, а благословение? Было бы оно благословением — я бы не мучился в агонии. В огне моих чувств. В огне моих снов о ней. В холодном огне неспособности чувствовать и проявлять эмоции. Пророчества словно пытались мне показать моё никогда не пережитое прошлое и никогда не заслуженное будущее. Я никогда прежде не испытывал подобного: я постоянно видел её образ перед своими глазами в первые месяца. И даже если бы я закрыл очи, она бы осталась в моих веках, растворялась в моих слезах, стекая по щекам. Я вставал на колени, умоляя о том, чтобы не видеть её никогда, однако под конец молитвы я не знал, к кому обращаться. Я вижу чужое будущее яснее, чем своё собственное. И что же мерзостнее всего — в нём почти нет меня, того, кто заглядывает в него. Подобная несправедливость побуждала меня выплёскивать слишком много эмоций, я пытался надавить себе на горло, чтобы не распылять собственную слабость. Человечность в ней пробудила мою. Неужели я настолько зависим от неё, что вновь ощутил давно забытые человеческие пороки? Я не хотел быть уязвим, особенно в любви, потому и научился ненавидеть. Но и ненависть вскоре наскучила мне, и я остался ни с чем. Я не уверен, смогу ли назвать это любовью: оно будто было навязано мне. Словно я должен был почувствовать его несмотря ни на что. Словно так было угодно самому существованию. Было ли Пророчествам угодно осквернять мою кровь, делая меня частью Харконненов? Я унаследовал их силу. Их жестокость. Их ярость. Но унаследовал ли я их проклятие? Боюсь, что да. Боюсь, что каждый раз, когда во мне вспыхивает злость, я говорю голосом покойного деда. Каждый раз, когда я прячу боль под маской безразличия, я ношу его лицо. Когда я вижу её… Когда она редко улыбается, упрямится, спорит со мной, трогает мою руку — я боюсь, что оскверню её своим прикосновением. Я боюсь, что она почувствует во мне ту самую тьму и отвернётся. Я боюсь, что она уже чувствует. И всё равно я жажду держать её рядом. Как человек, которому во тьме холодно, ищет света, пусть даже знает, что свет — мираж. Я — Атрейдес. Я — Харконнен. Я — нечто третье. И если мне суждено погибнуть, я бы хотел умереть не пророком, не императором, не Харконненом или Атрейдесом. Я так тянусь к Аделаиде, потому что хочу встретить смерть так, как она невербально учит меня. Человеком. Моей гибелью оказалось то, что я презирал и ненавидел живее, чем я дышу — любовь. Я знаю, что не могу умереть, мне это не суждено. Однако мне предначертано испытывать боль, как в момент смерти. Боль борьбы со своим эго. Она — антидот, но при этом и причина войны. Если она утратит свою живость, я потеряю себя и погрязну в муках. Мать же напрасно продолжает ей помогать в этом. Я мешал её обучению. Словно воровал у неё будущее. Словно крал нечто, что по праву ей принадлежало. Но я знал, чем оборачивается это знание — видел, как оно выжигает душу, как обращает чувства в холодный расчёт. Я сам был тому доказательством. Если бы вместо неё рядом оказалась Ирулан — идеальная, взвешенная, обученная — я бы давно утратил себя. Превратился бы в пустого пророка, в оболочку, вещающую чужие судьбы. Аделаида была моей последней искрой. Я не хотел, чтобы её затушили. Хотел… сохранить в ней то, что во мне уже умерло. Это ли не эгоизм? Я держусь за неё, чтобы самому не утонуть. Я не хочу, чтобы она стала такой, как я. Я хочу, чтобы она осталась собой. Чтобы я мог снова быть человеком — через неё. Через её слёзы, её гнев, её любовь, даже если она принадлежит не мне. Я хочу впитать её чувства в себя, чтобы ощутить, каково это быть живым. Нет. Как я могу себе это позволить? Я отрёкся от человечности, чтобы вознестись, обладать силой и властью — но сейчас я теряю власть над собой. Я был воспитан быть клинком, а стал рабом собственных желаний. Я помню дни, когда Дом Талигари заявились с ней впервые на Каладан. В тот момент я увидел ту, о ком всё это время бредил. Это было тридцать пять тысяч часов. Те же два миллиона и сто минут. Четыре года назад. Нельзя было сказать, что я признал её с первого взгляда. Вовсе не так. Я учился презирать Аделаиду, но как бы я не был хорош в освоении мышления ментата и навыков ведьм, я оплошался во внушении себе ненависти к ней. Каждый раз я начинал больше ненавидеть себя, но не Аделаиду как задумывал. Во снах мне никогда не нравились её кудрявые непослушные волосы. После пробуждений я не мог избавиться от мысли, что она выглядела глупо. Встретив бы я её, думал я, то никогда бы не ощутил желания с ней связываться. Насколько же было болезненным моё осознание, когда я всё-таки удостоился желания почувствовать хотя бы её взгляд на себе. Те пару дней, что она оставалась у нас, были пыткой. Я усердно пытался выцепить среди всего мельчайшие сантиметры женской ипостаси. Я не нуждался в ней, пока она не явилась. Спустя два года я стал одержим ею. Я вечно переключал температуру воды в душе, чтобы хоть как-то добиться той, что схожа на температуру её тела, которую я лишь на долю миллисекунды ощущал во сне. Я часто обжигался, мне было больно, но я продолжал. Я всегда поражался тому, как же смена температур совершенно совпадала с тем, что я ощущал во снах: поначалу холод приятный, но стоит мне до упора перекрутить горячую воду, я на миг ощущал абсолютное ничто, моя кожа словно теряла чувствительность, однако после я обжигался до вскрика. Именно это сравнение способно передать то, что я ощущаю уже несколько лет. Получится ли у меня найти ту самую идеальную температуру? Или я обречён продолжать обжигаться, лишь бы снова почувствовать её? Я всегда думал, что контролирую себя. Что моё тело подчиняется мне так же безупречно, как логика — числам. Но однажды, когда кожа горела от слишком горячего потока воды, я поймал себя на том, что шепчу её имя. Тихо. Отчаянно. Так, словно её имя было выгравировано на моём нёбе, а я лишь проводил по нему языком. Но вода осталась водой, и я остался один. Каждый раз, когда я крутил кран до упора, я вспоминал её тепло — не её кожу, не её дыхание, нет. Именно то чувство, что оставляло на мне ожоги, которых нельзя было увидеть. Я пытался убедить себя, что могу перестать. Что могу выключить воду, отвернуться, забыть. Но чем дольше я стоял под обжигающими струями, тем яснее понимал: я никогда не искал идеальную температуру. Я искал боль. Потому что только в ней я ощущал, что всё ещё жив. Потому что только в ней я ощущал её. Обладая подобной слабостью, разве я могу быть достойным императором? Способен ли я диктовать людям, пока моё собственное едва бьющееся сердце диктует мне то, что я всегда отвергал? Они будут звать меня императором, но я лишь буду чувствовать себя заключённым. Моя корона — не венец, а кандалы. Моя мантия — саван. Я не ношу власть — я её выношу. Как выносят болезнь, как выносят приговор. Я буду приказывать армиям, буду изменять климат планеты одним словом, но не в силах изменить собственную суть. Я — винтик в механизме Пророчеств. Даже мои будущие победы — часть заранее написанного сценария. Империя — не трофей. Это чума. Она пожирает всё, до чего дотягивается. Мою семью. Моё имя. Мою любовь. Меня. Я буду играть роль, которую не выбирал. И каждый будущий поклон, каждый жест верности — это напоминание, что я уже не Пол. Я не смогу выйти к народу, не смогу ходить один, не смогу искренне засмеяться, не смогу даже просто ошибиться. Потому что я не имею права быть человеком. Мне позволено быть только символом. Рядом с такой же бездушной, хоть и с идеальной оболочкой, женщиной. С Ирулан я всегда остаюсь бронёй. Она — идеал. Безупречная. Удобная. Полезная. Её присутствие у трона — цемент власти, её род — связующее звено Империи. Она — ход, которого от меня ждали. Союз, что требует честь. И я — заключил его. Ради мира, ради силы, ради стабильности. Но я не заключил в нём сердце. Я бы хотел любить её. Не потому, что должен, а потому, что она этого заслуживает. Я пытался. По-настоящему пытался — в те редкие ночи, когда сердце молчало, а долг говорил громче. Я говорил себе: она — моя будущая жена, она красива, умна, она предана делу. Я даже пробовал повторять это по утрам, как заклинание. Как формулу, призванную вживить чувства туда, где их не было. Но моя душа не поддаётся внушению. Даже если бы я собрал все силы разума, все техники суггестии, что передала мне мать, даже если бы я вложил приказ «люби её» в самые глубины подсознания — я бы всё равно остался глух. Я не могу дать ей того, что она, быть может, когда-то надеялась получить: любви, близости, тепла. Даже если бы я мог — я бы не поверил себе. Потому что имя, что бьётся в моих венах — не её. Я должен был, как положено мужчине, встать на одно колено перед Ирулан, вручить ей кольцо и своё сердце, неважно, что мы помолвлены с детства, без выбора. Но я упал на оба колена перед чужой женщиной. Признался в своей слабости, льнул к её телу, её прикосновениям, что вынуждали меня забыть об играх с температурами воды. До чего же я мерзок. И я обладаю множеством объяснений своей мерзости как тот, кто является Харконненом. Я встал на колени не потому, что хотел показать ей покорность. И не потому, что счёл себя ниже её — я не умею так думать. Я встал, потому что всё, что было выше этой позы, казалось ложью. Я стоял на коленях не потому, что заслужил прощение, а потому, что не заслуживал его — и именно поэтому должен был просить. В тот момент я не был будущим императором, пророком, доблестным Атрейдесом и чёрствым Харконненом. Я был только виной. Плотью, что просит прощения. Сердцем, что ещё умеет сжиматься от страха потерять. Я не знаю, простила ли она меня по-настоящему. Но я помню, как сильно болели колени, и как впервые за долгое время это была правильная боль. Истинная, не навязанная, потому и бесценная. Я хотел переживать эти секунды снова и снова, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с жестокой реальностью своего предназначения. Я бы не сказал, что полностью отдался моменту; сознание пыталось вернуть меня в реальность, предательски воспроизводя мои давние разговоры с Ирулан, заставляло мои губы незаметно шептать собственные ответы на её улыбки и любопытные вопросы. « –«Ожерелье Сирены»! Я хотела бы посетить это место. — Сказала она, когда я бездумно по её просьбе перечислял славящиеся красотой места моей планеты. — Не думаю, что это удастся реализовать в ближайшее время. — Ответил я, стараясь звучать как можно огорчённее собственными словами. — Рано или поздно мне придётся оказаться на Каладане. — Она же старалась звучать безразлично, но я слышал нетерпимость в её голосе. — Ты покажешь мне это место? Убереги меня от самой себя, прошу. — подумал я.» Будь я другим человеком в другом мире, я бы ответил как-нибудь иначе, но я оставался собой, и мир оставался миром, поэтому я промолчал. Не знаю, почему всё то, что мешало мне мыслить в тот момент, я запечатлеваю на бумаге. Возможно, чтобы доказать самому себе, что ещё способен думать об Ирулан — не как о символе, не как об орудии, а как о человеке. Но, может быть, я уже лгу себе. Я ведь научился лгать. Я не могу воспринимать кого-то столь отражающего меня самого человеком. Ведь я сам являюсь лишь его подобием. Раньше я и вовсе им не был. Я храню в себе борьбу между пророком и человеком, между долгом и чувствами, между знанием и страхом. Я бился с собой и вижу, что без этого нет жизни. Я обречён на вечный танец на краю пропасти, удерживаюсь от падения, сторонюсь признания. Мне бы стоило уничтожить эти страницы. Мне бы следовало оборвать строки в середине слова — как делал бы император. Как сделал бы сын герцога. Как поступил бы пророк. Но я — не один из них. Не до конца. Не сейчас. Не с её голосом в моей голове. Я был так занят тем, чтобы сохранить себя, что не заметил, как уже давно несу в себе нечто чужое, мягкое, ломкое. Это жило во мне, как слабость, как отзвук чего-то недолжного. Я слышал её голос в тишине. Я помнил её глаза в такие минуты, когда не имел права вспоминать ничего, кроме цели. Возможно, я хотел быть отравлен этим чувством. Возможно, это и есть моё искупление. Смешно, как человек может восхищаться своей тюрьмой. Я любовался собственными цепями, а потом удивился, когда одна из них проржавела. Оказалась тёплой. Живой. Я сам свой разоблачитель. Я писал это, как будто кого-то обвиняю, а по сути… исповедуюсь. Я — свидетель преступления, в котором и судья, и палач, и виновник — я сам. Вот оно — моё разоблачение. Не взрыв, не падение. Тихое «да», сказанное не вслух. Согласие на поражение, которое кажется победой. Мне бы следовало бросить эти страницы в воды любимого Ирулан «Ожерелья Сирены» — вонзить в его гладь чернильный клинок и видеть, как разлетаются страницы, как тонет бумага, как мои чувства становятся илом. Но это значит — отравить свою планету. Своими страхами. Своей жалостью. Своей любовью. Я не могу. Не смею. Каладан не заслуживает этого. Он и так несёт меня, как несёт всё то, от чего я не избавился. Пусть лучше она останется со мной. Пусть гниёт внутри, а может и расцветает с моего позволения. Моё обречение. Моя Адель.
Примечания:
Не стала в самое начало пихать всё разъяснение и мудрить. Дополню, что с помощью этих глав раскрывается название моего фанфика. Обречение у всех разное, но герои так или иначе все связаны с собой одним фактором – Пророчествами. В сюжете Они играют значительную роль – предрекают судьбы, изменяют их. Богами я не осмеливаюсь Их назвать, всё потому что Они ими не являются. Подмечу, что эти главы будут по одной в каждом сезоне, поэтому не любители повествования от первого лица могут выдохнуть.)
Возможно у вас возникает вопрос, почему я не раскрыла в первую очередь Аделаиду? Увы, ответить на него я пока не могу, но, когда придёт её время, я обязательно всё поясню. 😉
Название главы вдохновлено Kanye West, Jay-Z – No Church in the Wild
