Пророческое обречение

♚ ♚ ♚

Коридор не спал. Он дышал сдержанно, глубоко, будто выжидал. Ни звука — только неравномерный свет, проступающий сквозь узоры витражей. За оконными рамами бушевала снежная буря, но здесь, внутри, метель была лишь тенью. Сквозь холодное стекло просачивался тусклый, почти мертвенный свет ночи, застревая в узорах решёток, ложась на пол ломаными линиями. Окна, вытянутые вверх, тяжёлые, как решётки в часовне, не пропускали ни одного намёка на тепло. Они разделяли внутреннее и внешнее с безжалостной ясностью. Мир за стеклом был ослеплён снегом, мир внутри — камнем. И оба казались чужими. Пространство между колоннами тянулось бесконечно, но даже в этой длине чувствовался предел — где-то впереди был поворот, арка, глухая стена. Всё равно. Здесь нельзя было спрятаться, даже если спрятаться хотелось. Частота, с которой стучало сердце, была единственным звуком в залитых сумерками коридорах. Быстро плывущие облака подражали той же спешке, что царила в поместье Атрейдесов несколько часов назад. Ужасающая тишина заставляла сознание воспроизводить те звуки, что доносились за дверью девичьих покоев. Мозг проецировал то, как торопясь служанки передавали солдатам нужные вещи, как обменивались парой слов, напоминая друг другу о предстоящих задачах. Но сейчас не было ни беготни, ни восклицаний, ничего. Множество громких шагов сменились одними тихими, едва слышными. Аделаида бесцельно плыла в темноте коридоров и углов, прикасаясь к холодной и жёсткой поверхности стен кончиками пальцев, словно стараясь прочитать те разговоры, что они успели в себя впитать. Доносящиеся до ушей звуки могущественного ветра побуждали девушку буквально вжиматься в своё тело, в неведении, распахнутся ли ставни окон и прорежет ли холод кожу. Было слишком тепло, и ей не хотелось лишаться этого тепла. Совсем скоро подобные прогулки в одиночку участятся, ведь не останется в поместье почти никого, кроме Джессики и неё. Начались дни ассамблеи Великих Домов. Дни, когда каждый хитрец, что строил планы на протяжении долгого времени, сможет их осуществить, высказать на Ландсрааде свои лживые слова, заполучить нужную должность. Быть может, к лучшему, что Дом Талигари больше не участвует в этом. Герцог Анил определённо бы заставлял свою дочь на них присутствовать. Девица помнила, как ей множество раз в руки попадались свёрнутые в свитки письма, что на самом деле являлись просьбами самих участников Ландсраада наконец-то заявиться. Но Талигари остались равнодушны. Аделаида подметила, что отказался отец являться на ассамблею именно после смерти Ксиона. Словно какой-то определённый фактор не давал Анилу даже вступить на Кайтан, не говоря уже о вхождении в зал, где проводился Ландсраад. Клинок Ксиона в рукаве накидки слегка дрогнул. Сталь слилась с температурой девичьего тела, потому почти не ощущалась. Каштановые локоны мягкими волнами распластались по плечам, словно тёплая вуаль, скользнувшая с бархатной медлительностью. Отдельные пряди, чуть светлее на концах, едва ощутимо щекотали кожу — одна задела скулу, как лёгкий вздох, другая запуталась в изгибе шеи, оставляя после себя нежное покалывание. Ей бы следовало вернуться, не беспокоить коридоры поместья своим присутствием. Но идти назад уже поздно. Слишком поздно. Она прошла достаточно далеко, что дорога назад займёт ещё больше времени. В момент, когда в голове по новой прокрутилась вихрем мысль возвращаться обратно в покои, позади послышался шорох. Едва слышный, но намеренный. Кто-то желал быть пойманным. Слегка выгнув кисть, чтобы нащупать рукоятку клинка, девушка остановилась. Она слегка повела головой в сторону, стараясь запечатлеть движение чужой фигуры, однако её преследовала лишь собственная тень. Талигари недоверчиво обернулась всем телом, чтобы удостовериться. Так и оказалось, абсолютное ничто было за её спиной. Нахмурив брови, она выгнула кисть сильнее, что теперь рукоять оружия скользнула в её ладонь. Шорох был вызван искусственно. Напрягая свою нервную систему, принцесса закрыла глаза. В секунду, когда сознание уловило что-то инородное, она позволила клинку полностью скользнуть вниз, обнажая острое лезвие. Аделаида резко обернулась, почувствовав, как собственные локоны хлестнули чужака по шее. Она самым остриём невесомо, но угрожающе ткнула в глотку мужчины, туда, где только что почти снисходительно прошлись её волосы. Ко всему своему несчастью, ей удалось застать не мерзавца, что каким-то образом пробрался во владения, а того, кто ими и владел. В тёмно-зелёных радужках играли тени ночи, кружились, зазывали в свой танец. А девушка чувствовала, как они уже сомкнули свои щупальца на её руках, побуждая кружиться с ними, без возможности выбраться. Она бы хотела выбраться, остановить головокружительный танец, но поняла, что была его инициатором. Пол смотрел так на неё. Аделаида вызывала все эти перемены не только в его глазах. Самым ужасным было для неё это осознать собственную ошибку. Ошибка — оказаться на Каладане, окружённая его стихией. Ошибка — позволить ему залезть под кожу, что он теперь на самых рёбрах приближается к заветному. К самому желанному. К тому, чей стук сейчас отдаётся в ушах. — Я удивляюсь вашей реакции уже не первый раз. — Сказал ментат. Уголок губ мужчины чуть дрогнул, словно от невысказанной мысли, прячущейся где-то глубоко внутри. Лёгкая тень едва заметной усмешки прошла по лицу — не открытая, не навязчивая, а почти случайная, будто отражение чего-то личного, сокровенного. Там, где изгиб начинал своё движение вверх, тонко залегли морщинки — крохотные, деликатные, как следы эмоций, что казались Аделаиде несуществующими в его организме. Девушка сощурила глаза, поведя головой в сторону, словно смакуя сказанное им. — А я удивляюсь тому, что мои реакции вызываете именно вы. — Она отбросила мысль о том, что произнесённое ею звучало как признание. Его кадык прокатился под кожей, ныряя вниз под самый кончик лезвия. — Я ваш наставник, не так ли? Мне позволено вызывать эти реакции ради проверки. Только ли ради проверки? Что тогда касается других реакций, что ты вызываешь? — К тому же, вы моя лучшая ученица. — Признался он, хитро поведя бровью. — И единственная. Хрипотца в его голосе заставила стойкость на секунду пошатнуться. Девичьи губы слегка приоткрылись, дыхание неровно упёрлось в тишину. Она отвела взгляд вниз — туда, где лезвие всё ещё касалось его кожи. Что-то низкое, почти звериное, скользнуло по изгибам её сознания, защекотало нервы под кожей. Не просто желание — инстинкт. Жажда. Противное в своей первобытности — и пугающе понятное. Аделаиде хотелось усилить угрозу. Чуть-чуть. Достаточно надавить на рукоятку — и по его шее потечёт кровь. Не сильно. Линия тоньше шва. Но с живостью. Тогда бы проступило настоящее. Без кожаного мундира, без стального взгляда, без этих выученных фраз. Его человеческое нутро. То, что она бы могла сравнить со своим. Алая кровь, горячая, живая, покатилась бы по бледной коже, доказывая, что он не пустая оболочка. Что он не просто знал, как чувствовать, — а ещё чувствовал. Доказывая, что он равен ей. Девушка, быть может, из того же желания, что шептало ей рептильное эго, прильнула бы, ощутила бы на языке эти чувства, сравнила бы со вкусом собственных. Однако она даже не шелохнулась, а рука с клинком и вовсе отпрянула. Талигари хотела было опустить голову, скрыться от стоящего перед ней. От этого инстинктивного стремления прикоснуться, не быть единственной тронутой. Но чужие грубые пальцы в нежном прикосновении к подбородку не позволили отвернуться, в который раз заставляя встретиться с тем, что не воспринималось всерьёз должным образом. — Что вы тут делаете в такой поздний час? — Кончик его большого пальца почти соприкасался с девичьей нижней губой. Принцесса достаточно осознанно приоткрыла уста, отчего прикосновение стало более ощутимым. Достаточно ощутимым, чтобы она могла его запомнить, впитать в кожу отпечаток. — Мне не спалось. — Аделаида проглотила вязкую слюну, глядя на Пола. Он выглядел достаточно собранно для человека, который, возможно, только что очнулся ото сна. По-атрейдосовски собрано. Волосы были аккуратно зачёсаны назад, но несколько коротких прядей небрежно спадали на лоб, не нарушая при этом его аристократичный образ. Пара невидимых пуговиц на мундире были расстёгнуты, открывая взгляду шею и немного ключиц, вцепиться в которые девица только сейчас подавила желание. — А вы? — Аделаида не спеша обхватила кисть его руки, отстраняя от своего лица. — Что вы тут делаете? Вы. Эта гадкая формальность, которую они уже давно вместе истоптали, но которой продолжают придерживаться. Разве люди, которые так идиллически, без задних мыслей, прикасаются друг к другу, ещё имеют право обращаться на «вы»? Во имя справедливости нет. Атрейдес опустил взгляд, его губы дразнила слабая улыбка. Мужские руки перехватили девичью, не позволяя разорвать контакт кожи к коже. Его правая рука медленно, словно играясь, приподняла рукав ночной накидки молодой особы, хваткой оставаясь на локте, а левая нащупала пульс, слегка надавливая. Аделаида сдержанно вздохнула, словно на протяжении всего ритуала ментата не позволяла воздуху покинуть лёгкие. — Я бы хотел покинуть Каладан так, чтобы вы только через пару дней заметили моё отсутствие. — Он поднял на неё глаза, его правая рука побудила девицу всем телом придвинуться к нему ближе. — Но множество факторов мешают мне бесследно исчезнуть, в том числе и совесть. Талигари нервно провела языком по пересохшим губам, заметив, как мужчина проследил за её действием. — Я и герцог Лето направляемся на Кайтан, ассамблея состоится уже завтра ранним утром. — Судя по едва заметным эмоциям, проскользнувшим на его лице, ему не нравилась эта идея. — Ландсраад проходит раз в пять лет, — Прошептала девушка недоверчиво. — Или дело в том, что Шаддама IV совсем скоро не станет? Атрейдес ухмыльнулся. — У Талигари есть свои источники информации? — Подразнил он. Аделаида отвела взгляд, но не смогла сдержать лёгкую улыбку. — Впрочем, вы правы. — Он сделал паузу. — Поэтому… я не смогу находиться рядом с вами, хоть того и требует мой долг. Только ли долг? — И вы решили попрощаться со мной, Пол? Его пальцы сильнее надавили на пульс, что предательски участился. Принцесса не знала, какой смысл крылся за его движениями на её коже, но ей слишком сильно мерещилось то, как он развязывает последний узелок бордовой ленты. А она предательница, ведь мирно наблюдала за этим. Сколько раз Талигари предала свою гордость, чтобы оказаться здесь, столь близко стоящей к тому, кого поначалу презирала? — Если вы это называете прощанием, то да. — Мужчина сделал паузу. — Не думал, что чужая скорейшая кончина будет разлучать меня с вами. Аделаида хотела было помотать головой, громко вскрикнуть слова отрицания и неверия, а после сбежать, как последняя дура. Именно такой исход событий проигрывался в её голове, особенно концентрируясь уже на придуманных грубых репликах, целью которых было оскорбить Пола, но сейчас они особенно сильно задевали саму девушку. Она боится его или того, что может произойти, когда страх исчезнет? «Там, где был страх, не будет ничего…» Там, где был страх, останутся лишь чувства — обнажённые и самые доподлинные. Чувства, что были обречены скрываться под покровом безумного испуга. Рептильное эго, что всегда имеет полный контроль над телом, среагировало быстрее, чем Талигари успела подумать. Она сделала шаг назад, но мужчина не отпустил её запястье, притянул к себе. Не с силой — с упрямой, почти нежной тягой. Как будто мир трещал по швам, но именно это прикосновение держало его в равновесии. — Вы ведь вернётесь в скором времени, не так ли? — Её голос был рассеянным, почти шепчущим. — Я не уверен, что мне стоит, — Честно признался ментат. На один долгий, замирающий миг они просто смотрели друг на друга. Ни кивка, ни движения — только тишина, натянутая до боли. Пол наклонился, размывая границу между ними, — не резко, а будто следуя невидимому закону притяжения. — Если бы я вернулся, — Прошептал он, — Вы бы позволили мне быть ближе? Девичьи брови надломились, она чувствовала, как дрожало почти всё тело, как страх скопился в груди, давя на лёгкие и не позволяя вдохнуть. Девичий взгляд был прикован к чужим устам, словно стараясь прочитать по тонким линиям всю настоящую суть озвученного ими. Но как прочитать то, что было написано шрифтом Брайля, кроме как прикоснуться? Левая рука мужчины скользнула к её талии, на этот раз более настойчиво подвигая к себе, выбивая из девушки выдох, словно заставляя опомниться, сначала ответить на его вопрос. — Не знаю, Пол… — Прошептала она, нервно сглатывая. – Я не могу зайти дальше этого. — Обманываете меня, ведь на самом деле знаете и можете. — Прошептал он немного сурово, но в радужках его глаз читалось что-то абсолютно противоположное. — Вы спросили тогда, чего я хочу взамен. Я дам более чёткий ответ сейчас. Аделаида встретилась с всепоглощающим взглядом Пола, руки её медленно потянулись к воротнику его мундира, словно вот-вот и она упадёт в бездну его глаз. — Вас. Уши пронзил резкий звон, а ветер за окнами коридора ударил по ставням с большей силой, заставляя прижаться почти всем телом к чужому. Слишком. Всё слишком. Но как же это слишком было ей по душе. Атрейдес замер, и пространство между ними стало почти невыносимо тесным — едва ощутимым, как граница между сном и явью. Он смотрел на неё так, будто уже касался — взглядом, дыханием, желанием. Девушка почувствовала, как дрожь разлилась по позвоночнику, как кожа стала тоньше, чувствительнее, будто создана теперь лишь для того, чтобы ощущать приближение именно его. И она подалась вперёд. Тихо, как всплеск на воде. Неуверенно, как шаг в пропасть с закрытыми глазами. Но за миг до того, как их губы могли коснуться, Пол мягко, с удивительной бережностью, коснулся её лица — но не поцелуем. На этот раз он не заглушил ей голос, прикрыв ладонью губы, он позволил её внутреннему кричать. Кричать от жажды. Она почувствовала, как его пальцы соприкоснулись с её устами, когда он, с болезненной нежностью, склонился к собственной руке и поцеловал фаланги — туда, где ещё оставалось тепло девичьего тела. И этого ей было достаточно. Ответы. Вот они. Прямо перед ней с трепещущимм ресницами, что отбрасывали тени на его едва заметно покрасневшие скулы. С зелёными глазами, что сейчас отбрасывали свой собственный свет на девичьи. Словно Каладан, который впервые за столько лет был освещён лучами звезды. Аделаида сквозь полуопущенные веки увидела это: его сдержанное отчаяние, его хрупкое отрицание, завёрнутое в жест, похожий на влечение. И от этого жеста сжималось сердце — крепко, вглубь, до самой сути, пуская корни по всему телу. — Знайте, что вы не цена той правды, что я вам ещё должен, — Прошептал он. — Вы — цена всего моего существования. Девица почувствовала, как словно та бордовая лента не просто упала с кистей, а сгорела, не оставляя даже ожогов. Конец пришёл раньше, чем ожидалось. Талигари показалось, что она всхлипнула, подобно абсолютно неправильно прозвучавшей ноте в строжайшей симфонии. — За вас я платил и буду продолжать платить собой. Аделаида распахнула глаза, словно очнувшись от глубокого сна, ожидая увидеть перед собой мужчину. Но его не оказалось. Она слегка пошатнулась вперёд, не имея больше перед собой опоры. Лёгкий ветерок донёсся от окон до девичьих щиколоток, заставляя табун мурашек подняться вверх по позвоночнику. Тепло пропало, исчезло, так и не подарив желанного жара. Жара, что спалил бы любое сомнение. Спалил бы дотла, до пепла. Но долгожданной кульминации не случилось. Потому теперь всё полыхало в огне, без возможности быть потушенным.