Неоновое звёздное небо

«…вмы не очень серьёзные, учитывая всю ситуа…» «…найдено в анализах, мне жаль о таком сообщ…» «…сультации и лечение могут помочь…» В тумане, заполоняющем голову, плавают обрывки чьих-то фраз. Чужие, странные, невнятные. Голос незнакомый, сухой и слишком взрослый. Веритас не ощущает тела и не осознаёт себя. Кто, что и почему — ему неизвестно, непонятно, да и как будто не особо важно. Иногда ему становится теплее, роднее, безопаснее, но это чувство каждый раз распадается на крупные слёзы и скромный звук шмыгающего носа. Сбивающий с толку коматоз длится, кажется, бесконечное множество времени. Тянется как будто насмешливо. На зло. Есть только туман, плотный-плотный, не дающий ни дышать, ни видеть, ни думать. Персональный ад кончается в неуловимый момент. Перетекает в боль и смазанность во взгляде. Горло дерёт сухостью, тело не слушается и не откликается. Туман комкуется, становясь плотнее, размазывается толстым слоем по мозгам. Веритас пытается что-то сказать, и словно из-под воды слышит жуткое сипение. На секунду даже пугается. И совершенно не понимает, где он и что с ним. Вокруг темно, незнакомо. — Солнышко? Это папа? Руку накрывает тёплая сухая ладонь, и в поле зрения появляется знакомая растрёпанная светлая копна волос. Веритасу хочется улыбнуться, но лицо тоже непослушно. Он болезненно промаргивается и действительно разглядывает отца в темноте помещения. Тот что-то суетливо бормочет, встаёт, зовёт кого-то. Свет бьёт по глазам, вызывая вспышку мигрени. Веритас слабо стонет и жмурится. Что же, чёрт возьми, происходит? Он просто дичайше хочет пить, пожалуйста. На мысленный зов никто не откликается. Веритаса окружают разговоры и запах спирта, руку на пару мгновений обжигает боль, приносящая за собой постепенное успокоение. Он не имеет понятия, что происходит, но чувствует благодарность, когда становится полегче, и снова проваливается в сон. Всё невнятно и смутно, запутанно и пугающе. Единственное, что помогает Веритасу, — ощущение тепла отцовских рук. Кавех, кажется, всё время находится рядом, не отпускает. И это побуждает восстанавливаться, пока мир постепенно оказывается всё более чётким. Сколько проходит времени — неизвестно. Веритас насчитывает примерно около восьми вечностей с хвостиком до момента, когда может без пелены перед глазами посмотреть на отца и сесть, опираясь на подушки. Кавех помогает ему выпить немного воды через трубочку, улыбается и смотрит тепло-тепло. С такой бесконечной любовью, что внутри всё сжимается, а реальность снова плывёт. На этот раз от неосознанных слёз. Их причина тоже Веритасу понятна не до конца. Он просто позволяет себе слабость, прячется в отцовских объятиях и позорно боится шмыгать носом, хотя кофта Кавеха на плече уже вся мокрая. — Всё уже позади, всё в порядке, — шёпот его мягкий и заботливый, как и поглаживания по спине. Прямо как в детстве. — Я люблю тебя, несмотря ни на что, слышишь? Главное, что ты цел, а с остальным справимся. Веритас не задаёт вопросов. Вообще не отвечает, лишь кивает слабо и жмётся крепче. Будто пытаясь скрыться от всего мира. От всего, что приводит его в эту больничную палату. От всего, чего он даже не помнит. Хочет ли помнить? Возможно. Но от попыток воскресить хоть каплю воспоминаний становится тошно и неизменно болит голова. При этом на фоне есть постоянное ощущение нехватки и пустоты, а сердце то и дело гулко бьётся. У Веритаса сломаны рёбра, в мясо разодрана нога и множество трещин. Замотан в гипсы и бинты, словно мумия, и чувствует себя полным дураком от невозможности уединиться для похода в туалет. Прогнозы хорошие, но ему почему-то позволено лишь самое слабое обезболивающее. Он всё ещё не задаёт никаких вопросов. Иногда Кавеха рядом с больничной койкой подменяет аль-Хайтам, и груз на душе Веритаса ощущается одновременно и легче, и тяжелее. Он видит, с какой тревогой отцы переглядываются в дверях и выходят пошептаться, но ему они неизменно улыбаются, терпеливо ждут восстановления и поддерживают, как могут. Кавех — объятиями и окутывающей любовью, аль-Хайтам — молчаливо и спокойно, будто просто позволяет поделиться болью и немного отдохнуть. Веритас благодарен им. Пытается выразить это слабым сипом и скромной улыбкой. Без сотрясения таинственное происшествие не обходится, и его всё время на каждую подобную попытку повзаимодействовать успокаивают и укладывают спать. Значит, так надо. Значит, так правильно. День за днём становится лучше и легче, спокойнее. Пока в темноте ночи не скрипит слабо дверь палаты. Шаги мягко шуршат по полу, и Веритас с интересом вслушивается в чей-то тихий мат после глухого звука удара. На этот шёпот ругается второй голос, и почему-то это вызывает улыбку. — Веритас, — совсем-совсем близко. — Привет, — губы без спроса накрывает сухой поцелуй, и сердце в груди заходится. Тигнари и Авантюрин крайне неловко забираются к нему на кровать, стараясь не задеть замотанные части тела. — Прости, что не пришли раньше, — новый поцелуй в лоб, ещё один — в щёку. Веритас тянет губы в улыбку и хрипло посмеивается. Вот теперь чувство опустошения пропадает. Становится мягко и тепло. Он едва различает в темноте их силуэты, но жадно-жадно в них всматривается. И впервые за прошедшие дни ощущает, что готов, и прокашливается. — Что произошло? Вечеринка, алкоголь, наркотики, секс. Машина Сандэя. И глупейшая авария в мире, после которой все чудом и силами шантажа и денег остаются не привлечены к ответственности. Достаётся всем без исключения, но в настолько разной степени, что на секунду колет внутри обида. Веритасу, можно сказать, хуже всех. — Я, кстати, тебя сейчас не вижу, — Авантюрин с тихим смехом берёт его за руку и позволяет пройтись подушечками пальцев по повязке на глазах. — Он тебя тоже не видит, потому что тут темно, — пихается Тигнари и подсовывает Веритасу свой гипс на руке. По голосам слышны улыбки и радость, наконец, снова оказаться всем вместе. Веритас сквозь собственную боль и дуэт возмущений заставляет их обоих улечься рядом, тесно и крепко, насколько позволяют травмы. — Твои отцы были тут постоянно, знаешь. Сегодня первая ночь, когда их обоих смогли выгнать отоспаться домой, — бормочет в шею Авантюрин. — Я уверен, что они нас убьют, но хотел бы перед смертью ещё раз повидаться. Если можно использовать это слово, — дебильно хихикает, щекотя дыханием. — Шутки, как у Сайно, — Тигнари ворчит с другой стороны. Сайно. По позвоночнику бежит холод. Лишь одно это имя триггерит яркие болезненные флешбеки. Громкие стоны обнажённого Тигнари, что покорно раздвигает под бывшим ноги. Его слова любви и ногти, впивающиеся в кожу. Кадр за кадром перед глазами выстраивается полная картина произошедшего в тот вечер. В носу появляется фантомная смесь запахов. Пот, трава, алкоголь, сперма. Голые сиськи и мокрые от смазки члены. Растянутые задницы и влажные половые губы. Смешение рук, губ, тел. Абсолютно беспорядочное и развратное. Веритас вспоминает скачущую на нём Ханаби. Вспоминает чей-то член в себе. Вспоминает смазанные поцелуи Тигнари и глотку Авантюрина. Вспоминает трахающего родную сестру Сандэя. Вспоминает каждую блядскую деталь. Ключи от машины, суетливую тесноту на заднем, скорость и адреналин. И удар. Он вздрагивает. Не понимает, как начинает дрожать, как печёт глаза, как мокнет дорожками лицо. — Веритас? Не отвечает. Жмурится, понимая, что даже уйти не может. Ни скрыться, ни спрятаться. Только лежать, ощущая нарастающий ужас внутри. Дышать становится всё сложнее, а в ушах стоит гул. Противный и громкий, мешающий понять, что ему говорят. Страшно. Ему впервые, кажется, так страшно. Будто снова в том чёртовом триповом сне, но усиленном в сотни раз. Веритас понимает максимально чётко и ярко, что мог умереть. В одну секунду полностью раз и навсегда, совершенно бесповоротно лишиться жизни. Лишиться всего, что у него есть. Просто оп. И всё. Его дико трясёт. Колотит в накатившей истерике. Он плачет в голос, пока на него подтягивают одеяло и, как могут, обнимают с обеих сторон. На утро он снова один на смятой постели, а Кавех клюёт носом, сидя рядом и держа Веритаса за руку. — Пап, прости, — это его первые слова. Голос севший после слёз и сдавленный, тихий, пристыженный. — Прости, пожалуйста. Пап. Смотреть в глаза собственному отцу больно. Веритас — глупый ребёнок, что чуть не лишил самых дорогих в жизни людей сына. Он не может перестать шептать извинения, даже когда у Кавеха краснеют нос и уголки глаз. Даже когда тот и сам отирает несдержанные слёзы и порывисто обнимает. Веритас как никогда раньше сильно хочет жить. Это чувство настолько распирает изнутри, что хочется буквально орать, срывая в ноль голосовые связки. Он полный идиот. Совершенно безответственный придурок, решивший опуститься на дно за лёгким и быстрым кайфом. Без задней мысли одним прыжком с разбега. — Ты же знаешь всё, пап? — спрашивать страшно. Истерика приносит за собой опустошение и понимание. Полное и неприкрытое. Болезненное, но так надо. — Знаю, — Кавех гладит его по грязным спутанным волосам и жмётся ко лбу то губами, то щекой. Не отпускает и пытается быть максимально близко. — Пап, я… — Я люблю тебя, Веритас, как я не устаю тебе повторять. Люблю, несмотря ни на что. Ты мой сын, и я ни единой секунды не осуждал тебя. Только себя, что не смог вовремя оказаться рядом и всё предотвратить. Но сейчас я здесь, и я не позволю тебе ещё и грызть себя изнутри. — Пап, — что-то в голосе Веритаса заставляет Кавеха посмотреть на сына. Тот горько улыбается, а лицо почему-то глупое и красное. — Я встречаюсь с двумя парнями. Я, кажется, гей, знаешь. Или что-то типа того, — хмурится забавно, вызывая у отца истеричный смешок. — И они вас с папой боятся, потому пробрались ко мне ночью, когда вы уехали. Кавех внимательным взглядом изучает лицо сына, чуть прищуривается, но всё же слабо улыбается. — Я справлюсь и их вытащу, обещаю, — кивать больно, но Веритас делает это настолько уверенно, насколько только может. — А потом, как полагается, представлю их вам с папой за супер неловким ужином, а ты покажешь им мои детские фотки в ванной с утятами и на горшке. И накормишь своим фирменным пирогом, — его глаза буквально светятся. — Пап, они тебе понравятся. — Ты так сильно влюблён, похож на дурака, — сдаётся Кавех на смех и качает головой, снова целуя сына в лоб. — Я и есть, — уже без улыбки. Просто как факт. Аль-Хайтама они вдвоём ошарашивают новостями об отношениях сына к вечеру. Веритасу неловко, но он чувствует себя маленьким мальчиком. Отцы рядом и смотрят на него с полной и безграничной любовью. Это греет и помогает верить в лучшее. Он правда сможет справиться. Вернётся к учёбе, завяжет со всеми вечеринками и веществами. И Авантюрин с Тигнари тоже. Обязательно. Внутри всё ещё болит от воспоминаний, но Веритас от этого отмахивается, как может. Уверяет себя сам, что всё произошедшее и сказанное было лишь из-за влияния наркотиков. Просто… такая вечеринка. Он ведь и сам не святой. Трахался там с Ханаби и позволил кому-то вставить и оттрахать его. Даже не знает, кому именно. Но теперь в любом случае всё в прошлом. Кто не совершает ошибок? Просто теперь Веритас чётче понимает, что из его решений было неправильным и куда и как теперь стоит двигаться. Всё обязательно будет хорошо. — Я хочу, чтобы мы все вместе с этим завязали, — бормочет Веритас негромко в волосы Тигнари, ощущая, как с другой стороны жмётся подрагивающий Авантюрин. Они только-только приходят в себя после долгих сбитых поцелуев и несдержанной дрочки. Ему никто не отвечает. — Как только меня выпишут, отцы отвезут меня в рехаб, и я сам так решил, — делится чуть боязно, но глубоко дышит. Его никто из них не бросит. Они его точно поддержат. — Ты молодец, — Авантюрин приподнимается и целует Веритаса в щёки, улыбается. — Но я в рехаб больше не поеду. — Больше? — Ну, в том смысле, что я и так долго торчу в больничке, — Авантюрин смешливо отмахивается. Веритас тянет его на себя и мягко касается губами повязок на веках. Зрение Авантюрина уже в порядке, но реабилитация затягивается после сложной операции. — Получается, я с вами, — хмыкает Тигнари под боком. Понимание, что испытываемые Веритасом чувства к ним обоим можно с уверенностью назвать любовью, придаёт сил. Никто не обещает, что будет легко и быстро. Нет, он полностью осознаёт, насколько тяжёлый путь их всех ждёт. Но тем не менее он готов бороться, поддерживать их, быть рядом, что бы не случилось. Кажется, они и так уже пережили самое страшное. Выписывают Веритаса спустя несколько долгих недель. Двигаться без боли всё ещё не получается, да и тело отказывается слушаться полноценно. Но первый самостоятельный поход в туалет не в больничную утку становится буквально праздником. Ощущать себя настолько бесполезным и слабым в течение всего этого времени — неприятно, так что стоять на своих двоих, хоть и пошатываясь, сродни маленькой победе. Первой в череде всех остальных, которые обязательно будут. Реабилитационный центр оказывается приятным местом. Кажется, сначала Веритас ожидает страшные обшарпанные стены, мигающие лампочки и диких от ломки наркоманов. Но его встречает светлое здание с прекрасным ремонтом. Работники улыбаются ему и говорят заботливо и мягко, а остальные пациенты оказываются вполне себе приятными здоровыми людьми. Отцы долго-долго с ним прощаются. Кавех обнимает Веритаса без конца и проверяет, все ли вещи у него с собой в сумке. — Пап, всё в порядке, — пытается Веритас успокоить отца, но тот суетится лишь ещё больше под тёплым взглядом аль-Хайтама. Ощущать себя маленьким мальчиком становится снова чем-то привычным, хоть и немного позабытым. Веритас смущён, но всё равно сам жмётся в их общие объятия, прикрывая глаза. — Я всё исправлю, честно, обещаю вам, — шепчет он севшим от накативших чувств голосом. Первым и самым сложным оказывается признаться самому себе, а после и произнести вслух. — Привет, меня зовут Веритас, и я… Слово простое и понятное, но застревает в горле, как на личных сеансах, так и на групповых. Кажется, так глупо, но он физически не может заставить себя сказать это. Наркоман. Он ведь не такой, как остальные, правильно? Вряд ли можно использовать именно это понятие. Веритас же всего лишь баловался. Пробовал, изучал. Ничего серьёзного, никакой зависимости. Это уже нельзя называть таким громким словом. Он ведь прекрасно знает, что наркоманы — это те самые тощие люди с синяками от уколов и впалыми щеками. Это те, кто носит лохмотья и живёт в притоне на грязном матрасе. Те, кто уже лишён всех благ и готов торговать телом за очередную дозу. Веритаса просто нельзя называть таким уничижительным словом. Это позорно и больно. На то, чтобы признаться самому себе в наличии зависимости, уходит время. Немалое. Ему без мягкости открыто говорят факты, указывают и тычут носом, как котёнка в лужу за диваном. — Привет, меня зовут Веритас, и я наркоман, — в первый раз, когда это удаётся сказать вслух, голос неимоверно дрожит, а глаза почему-то режет. Взгляд он стыдливо прячет в сплетённых пальцах, низко опустив голову. И отчего-то сильным шоком оказывается, когда никто не встречает эту простую фразу с осуждением. Смотрят на Веритаса с пониманием и поддержкой, разделяя его чувства и боль. Тихо хлопают и кивают, будто подбадривая. Но всё же нахождение в рехабе сталкивает Веритаса лбом с реальностью. Неприкрытой, грубой и жестокой. Оказывается, очень многие начинают ломать свою жизнь точно так же, как и он. — Я просто не знала, как влиться в компанию, — жмёт худенькими плечиками девушка. — Знаете, мне нравился парень, но он всегда общался только в своём кругу. А мне так хотелось с ним сблизиться, — кусая губы, она улыбается, но слишком горько. — Я смогла попасть к ним на одну из вечеринок, и это было просто невероятно. Весело, музыка, он рядом. В тот день я впервые столкнулась с наркотиками и не помню, как лишилась девственности. Мама растила меня, как принцессу, и я знала, что подобное должно быть только с тем, кого ты любишь и кому безоговорочно доверяешь. В крепких объятиях и на шёлковых простынях, — её голос становится тише, а во взгляде сквозит боль. — На следующий день по колледжу разлетелось видео, где меня пускают по кругу, а я только улыбаюсь, как дура и прошу ещё. Мне тогда показалось, что это конец. Я была готова себя убить, если честно. Много плакала и боялась отвечать на мамины звонки. Однако вместо этого я просто, — голос девушки надламывается, и на несколько мгновений в помещении повисает звонкая тишина, отдающая болью в каждом из присутствующих. — Я снова обдолбалась. И под наркотой мне было плевать, что там кто обо мне думает, что вообще творится. Никакого стыда, страха и желания умереть. Мне было настолько хорошо, что я пробовала снова и снова. Просто пытаясь забыться. Когда у меня кончились деньги, я продала все украшения и часть техники. А потом мне предложили дозу за секс, — девушка тоскливо шмыгает носом, вся сжимаясь. — Со мной делали всякие вещи, о которых вспоминать сейчас противно. Но тогда казалось единственным правильным вариантом сначала послушно раздвигать ноги, а потом упарываться и забываться. Меня нашла мама в съёмной квартирке. Я была голая, вся в сперме, — девушка морщится. — Я больше не хочу возвращаться в этот ад. Я стою намного большего. Намного! Я хочу однажды стать матерью и… и просто жить без оглядки на прошлое. Картинки чужой истории слишком ярко встают перед внутренним взглядом Веритаса. Внутри показывают ледяные иголки, а руки трясутся — приходится сжать их в кулаки. Стыдно признавать, но теперь Веритас ощущает себя не намного лучше рассказчицы. Вспоминает, как чужие сильные руки вдавливали его в диван, пока в заднице двигался член. Кто знает, что было бы дальше, не случись той аварии. Веритас отчётливо представляет себя с членом во рту и умоляющим дать ещё одну таблетку. Его всего перетряхивает. Становится стыдно. Ему ведь на самом деле повезло. Сейчас нахождение здесь, кажется, стоит и больничной утки, и сломанных рёбер. Это правильный выбор. — В тринадцать лет я случайно узнал, что отец изменяет матери. Заметил уведомление на его телефоне, пока он был в душе, залез и прочитал всё, что успел, — взрослый худой мужчина рассказывает свою историю, глядя вверх в пустоту. — Там были голые фотки, обсуждения их секса, слова любви и обещания жениться. Я то всегда считал, что у меня крепкая семья, что родители друг друга любят, что мы всегда будем вместе. Тогда я испугался, ничего не рассказал. Стал замкнутым, часто убегал из дома и тусовался в компании старших ребят. С ними я поделился своей историей, там же впервые попробовал алкоголь и сигареты. Мне понравилось. Было ощущение, что я резко вырос, что я понимаю больше, чем остальные. Я и на родителей смотрел свысока, на глупого изменяющего папу и ещё более глупую маму, что не замечает этого, — Веритасу от услышанного становится страшно. Он точно не может представить, что кто-то из его отцов мог бы изменять и скрывать что-то такое. — Когда через несколько лет начались разговоры о разводе, я уже был сильно от них отстранён. Даже не дослушал, ушёл к друзьям и впервые попробовал наркотики. Знаете, сразу с места в карьер, обдолбался так, что пропал на несколько дней. Меня нашли в какой-то луже во дворах, но я с родителями даже говорить не стал. А как только стукнуло восемнадцать, молча собрал вещи и свалил. Жил, как придурок, употреблял и работал закладчиком. Даже отсидел за кражу, — мужчина сухо смеётся, но в глазах нет ни тени улыбки. — На первую реабилитацию пошёл сам, когда изменил своей девушке. Через два года сорвался, потому что встретил старого знакомого. И всё по кругу, понимаете? Это моя шестая попытка, и я… Уже устал, — мужчина трёт ладонями лицо. — Наркотики не приносят той радости и эйфории. Только заставляют чувствовать себя дерьмом на подошве ботинка. Я так больше не могу. Веритас невидяще смотрит в пол. Для него становится открытием, что люди могут вернуться к употреблению после лечения. Он хмурит брови, прикусывая губу. Надеется, что сам так уже точно не поступит. Повезло, что нет сильной зависимости, что всё это не настолько огромная часть его жизни. У него ведь даже нет за всем этим ничего трагичного и страшного. Просто глупое непонимание, как заговорить с парнем, в которого влюблён. На самом деле ему не нужны никакие наркотики, не нужны эти бесконечные вечеринки, перетекающие в оргии. Спокойствия бы и простого человеческого тепла. Хочется держать за руки Авантюрина и Тигнари, видеть их трезвые глаза и искренние улыбки. Быть рядом, строить будущее. Им ведь и правда хорошо всем вместе. Всё, что было на вечеринке Ханаби, остаётся на вечеринке Ханаби. Веритасу тяжело принять произошедшее там, но он не просто так сидит часами, закутавшись в одеяло и пытаясь переварить собственные чувства. Выслушанные сегодня истории давят. Тяжело каждый раз, но в этот — особенно. Веритас поднимается со стула первым и покидает помещение. Направляется сразу же во внутренний двор, где жадно-жадно глотает прохладный свежий воздух. Ветер доносит до него знакомый запах табака, и Веритас с интересом осматривается по сторонам. Сигареты пациентам тоже запрещены, наравне с алкоголем и, конечно же, наркотиками. Слюна во рту мгновенно густеет. Веритас не так зависим от курения, но сейчас особенно сильно хочется сделать хотя бы одну затяжку. Чтобы дымом затолкать в себя поглубже всё услышанное на собрании. Он идёт на запах и заворачивает за угол. Прижавшись к стене, быстро-быстро курит молодая незнакомая ему девушка в простом медицинском халате. Веритас удивлённо вскидывает брови, когда она пересекается с ним испуганным взглядом. Рука её уже готовится панически затушить сигарету, но Веритас вскидывает ладонь и улыбается. — Погоди! Кури спокойно, не скажу никому. — Точно? — она неверяще прищуривается, заправляя светлые короткие волосы за ухо. — Точно, не переживай. Правда, я думал, у сотрудников есть своя курилка или типа того, — Веритас опирается спиной о стену рядышком. — Есть, но у меня с начальницей спор, что я брошу. — Отличный пример для местных пациентов, — Веритас насмешливо тянет губы, и у девушки алеют скулы от прямого замечания. — Ну вот и не смотри на меня. И иди вообще, у вас там, насколько я знаю, сейчас собрание. — Закончилось только что. Вышел подышать, — Веритас делает показательный глубокий вздох, но быстро сдаётся. — Дай сделать затяжку. — Не положено, извини. — Это просто сигарета. — Нельзя. Обидно. Но на самом деле она права, и Веритас согласно кивает, а после протягивает ладонь. — Веритас. — Елена, — подумав, девушка отвечает и представляется. — Я даже не смогу стрельнуть у тебя одну штучку, после чего мы бы сделали вид, что не видели друг друга? — Это попытка шантажа? — держа сигарету пухлыми губами, она скрещивает руки на груди и смотрит на Веритаса грозно. Точнее, хочет выглядеть грозной, но усталость на лице не позволяет. Видимо, отказ от курения даётся ей так же тяжело, как сотне людей здесь — от наркотиков. — Или попытка подружиться, — Веритас жмёт плечами настолько расслабленно, насколько это вообще возможно после собрания и всех услышанных историй. От одной сигареты и в самом деле ничего не будет. Только станет полегче. А ещё напомнит вкус поцелуев с Тигнари и Авантюрином. Кажется, во взгляде всё же проскальзывает нечто странное, потому что Елена нашаривает в кармане пачку и достаёт одну сигарету. Веритас с благодарностью улыбается и берёт её губами, пока перед лицом щёлкает зажигалка. Первая затяжка безумно сладкая, такая долгожданная. Тело пьянит дозой никотина, и Веритас блаженно выдыхает дым вверх. — Теперь ты самый приятный человек в этом месте, — хмыкает он, а Елена посмеивается и качает головой, осуждая то ли его за глупую шутку, то ли себя за медвежью услугу.