Second Chance

      Юджи медленно застёгивал пуговицы на чёрной рубашке, каждая из которых словно прибивала к его груди груз осознания происходящего. Он стоял перед зеркалом в спальне, молча разглядывая собственное отражение - тёмные глаза, потускневшие от переживаний, аккуратно уложенные волосы, тонкая линия губ, сдержанная, но дрожащая. Его пальцы дрогнули, когда он поправил манжеты, и на мгновение задержались у горла, словно раздумывая, не сорвать ли всё к чёрту и не спрятаться обратно в кровать, где было тепло, тихо и, пусть иллюзорно, но спокойно.       Он вдохнул и достал из шкафа чёрный пиджак, накидывая его на плечи. Ткань тяжело легла, как если бы это был не костюм, а броня или саван. В этот момент из ванной вышел Сатору - такой же молчаливый, как и он, в идеально сидящем чёрном костюме, с гладкими, слегка влажными после душа волосами и непривычно серьёзным лицом.       Он подошёл к Юджи медленно, не спеша, будто в этом движении было что-то сакральное, и протянул руку, мягко касаясь пальцами его ладони. Юджи вздрогнул - от лёгкого прикосновения, от того, насколько бережным оно было, и от той волны чего-то необъяснимого, которая прокатилась по его телу. Он поднял взгляд, встретившись с глазами Сатору - в них не было слов, только сила, преданность, тепло и… любовь. Тот тип любви, который невозможно выкрикнуть, который не нуждается в подтверждениях, потому что он просто есть, как воздух между ними.       “Готов?” - тихо спросил Сатору, сжимая его руку чуть крепче.       Юджи сглотнул, с трудом отрываясь от этого взгляда, и шевельнул губами.       “А можно вообще быть готовым к похоронам?” - его голос был почти шёпотом, сухим, словно он выжег в себе всё, что можно было выжечь, но всё равно осталось что-то, что болело.       Сатору тихо хмыкнул - без насмешки, без лёгкости, просто принимая боль. Он медленно поднял руку и провёл по щеке Юджи, большим пальцем касаясь кожи, почти невесомо, но достаточно, чтобы тот закрыл глаза. В этом прикосновении не было спешки. Только глубина. Только обещание быть рядом, несмотря ни на что.       “Пора”, - мягко сказал Сатору.       Они вместе подошли к входной двери. Юджи надел ботинки, машинально проверяя шнурки, чувствуя, как его дыхание становится чуть короче. Сатору стоял рядом, уже в туфлях, и терпеливо ждал. Ни одного лишнего слова.       Когда дверь щёлкнула за ними, и они вместе шагнули в коридор, Юджи ещё раз посмотрел на его руку, сдержанно переплетая пальцы. Всё внутри него было сжато, как пружина, но в этом простом жесте - в этом тепле - он находил точку опоры.       Они спустились в лифте молча, и в этой тишине, запертой в зеркальной капсуле между этажами, было нечто тяжёлое, почти вязкое - как затянутое облаками небо перед весенним ливнем. Сатору стоял справа, неподвижный, с опущенным взглядом, будто и не видел своё отражение в холодном стекле дверей. Юджи - слева, с руками, сжатыми в кулаки, спрятанными в карманах пиджака. Он чувствовал, как с каждым этажом что-то внутри становится тише, не тревожнее, нет - ровнее, почти чуждо спокойно. Как будто внутри него всё уже умерло.       Он не был на похоронах с тех пор, как хоронили дедушку. Тогда всё было иначе - мальчишеские рыдания, сломанное горло, руки Чосо, держащие за плечи, и непрерывная дрожь, которую он не мог контролировать. А сейчас… Сейчас это было неизбежно. Рационально. Он уже принял, с какой-то пугающей холодностью, что всё могло бы быть иначе. Что на месте Юты мог быть он, а на месте Сугуру - Сатору. Один шаг, одна секунда - и мир сложился бы по-другому.       Ведь от судьбы, наверное, не убежать. Или не до конца.       Лифт остановился с приглушённым звоном, и двери распахнулись. Они прошли по холлу, не касаясь друг друга, но в каком-то особом ритме, шаг в шаг. Их движения были синхронны, будто выучены заранее, в этой сдержанной, выверенной грации не было ни капли случайности. Когда они вышли из здания, утренний воздух обнял их прохладой, напоминающей, что этот день не будет лёгким. Никому.       На обочине стояла машина. Чистая, тёмная, как и положено в такие дни. Иджичи уже ждал, стоя у водительской двери, он почтительно кивнул, когда увидел их, и открыл заднюю дверь. Ни одного слова, ни лишнего взгляда - только вежливость, только забота.       “Доброе утро, господа”, - тихо произнёс он, когда они сели.       “Доброе”, - коротко бросил Сатору, Юджи лишь молча кивнул, устроившись у окна.       Машина тронулась плавно, скользнув по дороге, как по водной глади. В салоне стояла тишина, не гнетущая, но вязкая. Комфортная, но тягучая. В ней не было места ни шуткам, ни утешениям. Только движению вперёд, к месту, где закончился чей-то путь.       Юджи смотрел в окно, за стеклом проплывали серые здания, одинаковые машины, редкие прохожие. Внутри всё было на удивление спокойно. Никакой истерики, никаких вспышек. Только ровное дыхание и глухое ощущение чего-то важного, окончательного. Он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время он не чувствует страха. Только признание, что всё в этом мире зыбко. И что человек, которого они сегодня провожают, мог быть им. А тот, кто сидит рядом, мог бы сейчас ехать в чёрном, сломанный, чтобы проститься с ним.       Но этого не случилось. Пока.       Юджи отвёл взгляд от окна, когда почувствовал знакомое, мягкое движение - пальцы Сатору легко, но уверенно нашли его руку, переплетаясь с его в замке. Контакт был тёплым, живым, почти пульсирующим, как будто в этом молчаливом прикосновении билась какая-то безмолвная клятва: "я здесь", "я с тобой", "я не отпущу".       Юджи обернулся, встретившись взглядом с Сатору, и, несмотря на туманную тяжесть внутри, его губы растянулись в лёгкую, почти невесомую улыбку, как будто он разрешал себе на миг быть не только скорбящим, но и любимым. В глазах Сатору отражалось то же чувство - непроизнесенная, но читаемая преданность, скрытая за этой привычной маской уверенности. Он медленно потянулся, подался вперёд и мягко коснулся губами его лба, задержавшись, как будто пытался впитать всю боль, что пряталась под кожей Юджи.       “Я рядом”, - не сказал он вслух, но произнес каждой клеткой своего прикосновения, прежде чем поцеловать его в висок, чуть дольше, чуть теплее, как будто напоминая: пока они держатся друг за друга, мир ещё держится.       Юджи прижался к нему, позволив себе опереться щекой на плечо Сатору. Они не говорили - слова были бы лишними. Всё, что нужно, уже происходило: биение их сердец, единый ритм дыхания, рука в руке, тепло сквозь ткань, взаимная опора, которую не нужно объяснять. Машина продолжала плыть по улицам, но в салоне, где они сидели, казалось, застыло время.       Они ехали так, как будто были единым целым - слепленным из боли, любви, потерь и надежд. Обнявшись. Не пытаясь заглушить пустоту, а просто тихо разделяя её.       Машина плавно затормозила у аккуратного входа, выложенного плиткой, с вычурными резными лампами у дверей. Снаружи стояли несколько черных автомобилей, и Юджи заметил, как его сердце сжалось в болезненном узле, словно само тело отказывалось впустить в себя окончательность происходящего. Он почувствовал, как ладонь Сатору сжала его пальцы чуть крепче, и это помогло - не заглушило тревогу, но дало возможность дышать.       Снаружи уже собирались люди - все в чёрных костюмах, кимоно, с поклонами, приглушёнными голосами, с тем особым выражением лица, которое сохраняет равновесие между скорбью и уважением. Сатору первым открыл дверь, обошёл машину и подал Юджи руку, чтобы тот вышел. Он не отпустил её, пока они шли по вымощенной дорожке ко входу, где их уже ждал один из служителей в белых перчатках и с маской, как предписывали традиции - молча, кивком, провёл их внутрь.       Внутри пахло ладаном и свежесрезанными цветами - не яркими, а белыми, кремовыми, строгими, как сама церемония. С потолка мягко свисали бумажные фонари, а в самом центре зала стояла традиционная буддийская алтарная конструкция - с фотографией Юты в центре, спокойной и серьёзной, как он и был, с белыми хризантемами по краям и множеством палочек ладана, тлеющих в песке. Под фотографией - лакированный гроб, почти закрытый, с золотыми элементами, венками, подношениями и молитвенными табличками с его именем, записанным иероглифами.       Юджи застыл на мгновение на пороге, грудная клетка будто стала меньше, дыхание - короче. Всё было слишком реально. Слишком настояще.       Сатору провёл его вперёд, и они вместе подошли к курильнице - большой бронзовой чаше с тлеющим ладаном. Служитель протянул каждому по три палочки - по традиции, зажечь и поставить вертикально в песок, думая о душе покойного. Юджи дрожащими пальцами взял ладан, поднёс к огню, посмотрел на фотографию Юты и подумал: прости, что не спас...       Они с Сатору поклонились одновременно, глубоко, в знак уважения - движение, отточенное и тихое, но наполненное смыслом, и только после этого обернулись и двинулись вглубь зала, где собрались все.       Людей было много - больше, чем Юджи ожидал, больше, чем он мог назвать по именам. Он заметил Сугуру - с повязкой на плече под пиджаком, глаза его были покрасневшими, но он держался, рядом стояла Сёко, как всегда строгая, сдержанная, но с напряжённой линией губ. Утахиме подошла к ним и тихо поклонилась, обменявшись коротким взглядом с Сатору.       Нанами сидел в первом ряду с Юу, Чосо стоял чуть дальше с Юки, держал её за плечо, и она смотрела на алтарь с тихим, зрелым горем во взгляде.       Нобара была с Маки - первая выглядела так, словно её держали на месте лишь усилием воли, вторая - как скала, как всегда. Где-то сбоку Юджи заметил Тодо - в чёрной рубашке, непривычно собранного, рядом с ним сидела Такада, тоже в трауре.       И ещё десятки, десятки других. Учителя, ученики, коллеги, друзья, кто-то из семьи - все, кого коснулась жизнь Юты, кто не остался в стороне.       Юджи сел рядом с Сатору, чувствуя, как горло подступает, но не позволяя себе сорваться. Пока ещё нет. Пока не наступит момент, когда его просят проститься. Пока горе ещё держится в каркасе ритуала.       Из глубины зала, где царила почти церковная тишина, раздался низкий, протяжный удар в бронзовый колокол - он отозвался гулом в груди, заставляя сердца присутствующих будто бы дрогнуть в унисон с этим древним, вечным звуком. Люди выпрямились. Воздух стал гуще, как перед грозой, и в это напряжённое молчание вошёл монах в чёрном кимоно с серебристыми нитями, со свитком в руках и нечитаемой печалью в глазах. Его движения были неспешными, выверенными, и каждый шаг сопровождался шуршанием ткани, похожим на дыхание ветра по шёлку.       Он подошёл к алтарю, опустил голову перед портретом Юты и начал читать сутру - голос его был низким, вибрирующим, древним, словно не голос человека, а голос самого времени. Слова плыли, будто туман, обволакивая пространство, и Юджи, сидевший рядом с Сатору, вдруг осознал, что не понимает ни одного звука, но чувствует каждое слово нутром - словно монах говорил с душой, а не с телами.       Юджи сидел очень прямо, пальцы сцеплены в замок, ногти впивались в кожу ладони, но он не обращал на это внимания. Его взгляд был прикован к фотографии Юты на алтаре. Тот светился мягким, тёплым светом лампады, и на мгновение Юджи показалось, что он вот-вот моргнёт, что Юта просто дремлет, как всегда, когда перечитывает свои бесконечные материалы.       “...каймё: Хоун Эншин Юкай…” - прозвучало имя, новое имя, даруемое душе в потустороннем мире, имя, что должно помочь ей найти путь, не привязываться, не блуждать. Его перевод можно было бы растолковать как “Тот, кто проникает в глубину истины с искренним состраданием”.       Юджи почувствовал, как его дыхание стало поверхностным, будто бы он забыл, как дышать. Слова монаха эхом стучали в груди. Он хотел плакать, но внутри была пустота - глухая, широкая, как комната без стен, в которой не к чему прижаться.       Сатору положил руку на его колено, очень медленно, не глядя - только чтобы напомнить, что он рядом. Юджи не двинулся. Его взгляд всё ещё был устремлён вперёд, глаза не моргали, лишь изредка подрагивали ресницы, как если бы тело само пыталось не позволить душе разлиться в эту пустоту.       Каждое произнесённое слово - словно удар в его внутренний камертон. Он вспоминал Юту с его бесконечным терпением, сдержанным юмором, умением быть рядом, не вторгаясь, и той тёплой искрой в голосе, когда тот говорил: “Ты больше, чем ты думаешь, Итадори”.       Юджи крепче сжал колени. Он не рыдал. Он сидел, как и положено, с прямой спиной, как будто таким образом хотел отдать последнее - уважение, достоинство, силу. Он не мог позволить себе развалиться. Пока что - не здесь, не сейчас.       Где-то сбоку слышалось тихое всхлипывание - возможно, от Сёко, может быть, от Юки, он не оборачивался. Все были в своей тишине. Только голос монаха звучал как река: без начала, без конца, древний, всепоглощающий.       Когда сутра подошла к концу, и имя было записано на табличке из чёрного дерева с золотым иероглифом - Юджи впервые моргнул, и в этот момент ему показалось, что что-то внутри оборвалось. Не больно - наоборот, тихо. Как если бы Юта наконец ушёл. По-настоящему.       И он понял, что теперь ему останется только жить - так, чтобы этот каймё не был случайным.       Когда монах закончил читать последнюю строку сутры, тишина опустилась на зал плотным покрывалом, как снег, который не оставляет следов, но поглощает звук. Служители кивнули, и один за другим гости начали медленно подниматься со своих мест. Все, кто любил, знал, уважал Юту, встали в цепочку, двигаясь к гробу, где виднелось его лицо - спокойное, светлое, будто он просто заснул на миг, прислонившись к подушке.       Юджи стоял рядом с Сатору, ощущая, как его сердце бьётся с каким-то странным запозданием, словно не в такт жизни, а в такт тому, что заканчивается. Его пальцы снова судорожно сомкнулись, он чувствовал, как кожа на костяшках белеет. Но он не отрывал взгляда от гроба. Он боялся, что если отведёт глаза - всё исчезнет. Юта исчезнет. Тело, образ, память - всё рассыплется пеплом раньше времени.       По очереди все подходили - Сугуру, с тяжёлой походкой, сдерживая дрожь, словно каждое движение отдаётся болью в плече и душе. Он держал белые лилии - символ чистоты и прощания, и, наклонившись над гробом, задержался чуть дольше, чем остальные, будто бы что-то сказал шёпотом или мысленно. Затем положил цветы рядом с телом.       Сёко подошла следом, без лишних эмоций на лице, но с глазами, которые были полны несказанных слов, и положила ветку хризантемы - традиционный цветок скорби. За ней шли Утахиме, Чосо с Юки, Нанами с Юу, Нобара, Маки, Тодо и Такада. Каждый со своей скорбью, своей неловкой попыткой попрощаться.       Когда очередь дошла до него, Юджи почувствовал, как ноги стали ватными, но он вышел из общего строя, всё же шагнул - один шаг, потом второй. Он держал в руках белую камелию, и пальцы сжали её так сильно, что лепестки чуть не помялись. Он приблизился к телу. И только тогда заметил, как тяжело дышит, как дрожат губы.       Он не сказал ни слова. Не знал, что сказать. Только вдохнул так глубоко, будто хотел втянуть в себя последнюю частичку Юты, и очень медленно опустил цветок - прямо на грудь, поверх всех остальных.       Он кивнул, почти незаметно, и отступил. Сатору стоял за его спиной и провёл ладонью по его спине - не чтобы утешить, а чтобы просто быть рядом, чтобы Юджи знал: он здесь, он выдержит с ним это.       Когда все вернулись на свои места, два человека в чёрном, сотрудники ритуального дома, вышли вперёд с деревянной крышкой, покрытой лаком и иероглифами, и стали медленно, церемонно опускать её на гроб. Щелчок за щелчком.       Затем один из них вынул молоток и длинные чёрные гвозди.       Первый удар.       Юджи вздрогнул всем телом.       Второй.       Словно били по его сердцу, а не по дереву.       Третий.       Он оторвал взгляд и уставился в одну точку на полу, потому что не мог больше смотреть, как они закрывают Юту навсегда.       Когда всё было закончено, служители медленно, почти с благоговением, опустили гроб на носилки и накрыли белой тканью. Под звуки барабана, с медленным ритмом, его понесли в сторону крематория, через отдельную дверь в задней части зала. Люди встали, поклонились в последний раз, и Юджи поклонился тоже - низко, с выдохом, словно с этим движением ушла часть его самого.       Гроб скрыли за дверью.       И только тогда Юджи понял - теперь действительно всё.       Юта ушёл. Не временное отсутствие. Не на работу. А туда, откуда не возвращаются.       И эта тишина в его груди - не просто горе, это пустота, на которую больше невозможно закрывать глаза.       Гости, всё ещё облачённые в строгие чёрные костюмы и кимоно, начали понемногу приближаться к отдельному столику у выхода, где родители Юты сидели с низко опущенными головами, принимая соболезнования. Их лица были бледны, иссечены линиями боли, глаза покраснели от слёз, которые, возможно, уже иссякли - не от того, что горе прошло, а потому что тело просто не могло больше плакать.       Один за другим люди протягивали белые конверты с деньгами, аккуратно подписанными, и склонялись в поклоне. Это был не просто жест сочувствия - это был способ разделить тяжесть утраты, помочь хотя бы формально, материально, чтобы хоть на мгновение сделать эту ношу легче.       Юджи стоял чуть поодаль, чувствуя, как по его позвоночнику пробегают неловкие мурашки. Его пальцы крепко сжимали небольшой белый конверт, который он получил от Сатору ещё до выхода из дома - там была сумма, которую он не стал пересчитывать, он просто принял, потому что Сатору сказал, что так будет правильно. Но всё внутри него протестовало - вставать в эту очередь, идти к родителям друга, которого мог бы удержать, если бы... если бы…       Когда его очередь подошла, ноги вдруг стали невыносимо тяжёлыми. Он подошёл к матери Юты, низко поклонился - возможно, глубже всех, так что волосы почти коснулись пола, и протянул конверт обеими руками, как полагается. Женщина подняла на него глаза - в них была не злость и не осуждение, но усталость и что-то похожее на тихую благодарность, будто бы она узнала в нём того, кто действительно скорбит.       Юджи отступил на шаг, снова поклонился и поспешил вернуться к Сатору, сердце в груди колотилось так, словно он только что пробежал марафон.       Толпа уже начала понемногу стекаться к выходу. Люди тихо переговаривались, вполголоса, сдержанно, избегая громких фраз, потому что даже воздух в этом зале был пропитан тишиной.       У выхода сотрудники ритуального зала протягивали каждому маленькие белые мешочки с солью для очищения. Юджи принял свой, кивнув вежливо, и тут же почувствовал, как рядом Сатору тоже берёт свой. Он знал, что дома они смахнут соль себе на плечи перед входом - это старинный обряд, защищающий от зла и дающий душе умершего уйти спокойно, не увлекая за собой живых.       Когда они вышли за пределы похоронного зала, весенний воздух показался режущим, слишком светлым, почти кощунственным, как будто мир не знал, что только что кого-то потеряли. Юджи оглянулся - внутри всё ещё оставались несколько человек, прощавшихся в одиночестве, но в целом церемония завершалась.       Он сжал мешочек соли в руке и выдохнул.       Юджи чувствовал себя не просто опустошённым - он был звеняще, болезненно живым.       И это было, пожалуй, самым трудным.       Сатору крепко сжал руку Юджи, пока они неспешно шли вдоль асфальтированной дорожки, ведущей от похоронного зала к автомобилям, и в какой-то момент остановился у Сугуру, который стоял в стороне от остальных, опершись на трость, и смотрел вдаль так, как будто его взгляд был устремлён не в этот день, а в какую-то совсем иную точку времени - туда, где Юта ещё был жив.       “Эй”, - тихо произнёс Сатору, осторожно тронув друга за плечо - “Мы рядом”.       Сугуру медленно повернулся, и в его лице - бледном, немного осунувшемся - всё ещё оставалась усталость, но теперь она будто перемешалась с чем-то более цельным, внутренне спокойным, как у человека, который принял неизбежное и решил не бежать от боли.       Он посмотрел сначала на Сатору, затем перевёл взгляд на Юджи и слабо улыбнулся. Юджи кивнул ему, слегка неуверенно, будто не знал, позволено ли ему говорить, но всё же произнёс:       “Всё будет хорошо, правда”.       Сугуру улыбнулся чуть шире и ответил спокойно:       “Знаю. Именно поэтому и уезжаю”.       И тут же рядом возникла Сёко, в чёрном строгом кимоно и сдержанным выражением лица - она выглядела собранной, но внимательной, словно следила за каждым из них, как за пациентом. Она быстро окинула взглядом Сатору и Юджи, а затем мягко обратилась к Сугуру:       “Машина уже ждёт. Ты готов?”       Сугуру выпрямился, насколько позволяла рана, и с лёгкой тенью иронии в голосе ответил:       “А у меня есть выбор?”       Сёко качнула головой и усмехнулась:       “Всегда есть. Но я буду за рулём, так что всё равно поедем”.       Юджи нахмурился, обратившись к Сугуру.       “Куда вы едете?”       Сатору чуть склонил голову, отвечая вместо друга:       “В рехаб. Это его решение”.       Юджи кивнул, почувствовав в груди лёгкое покалывание - не сожаления, нет, скорее, облегчения от того, что Сугуру наконец признал свою проблему. Он положил руку на плечо Сугуру и с искренним теплом сказал:       “Это правильный шаг. Мы с тобой. Всегда”.       Сугуру на мгновение закрыл глаза и только кивнул в ответ, но этого было достаточно.       Между ними не требовалось громких слов.       “Ну и кто бы мог подумать”, - раздался рядом голос Нобары, и Юджи вздрогнул, он даже не заметил, как она подошла. Она стояла, скрестив руки на груди и прищурившись, глядя на них с таким выражением, будто вот-вот собиралась устроить допрос.       “Чего ты?..” - начал Юджи, но она уже фыркнула:       “Я думала, это слухи. А вы, оказывается, и правда вместе? Мог бы и сказать. А не оставлять меня в неведении, как последнюю дуру”.       Юджи почувствовал, как уши моментально наливаются жаром. Он закашлялся, неловко поправил воротник и пробормотал:       “Да я… я сам до конца не знал, что и как. Нужно было всё осмыслить…”       “Ага”, - отмахнулась Нобара, но с лица её исчезло раздражение.       Сугуру усмехнулся чуть устало, но с прежней, узнаваемой иронией посмотрел на Нобару и, склонив голову набок, тихо добавил:       “Если тебе станет легче - я тоже, кстати, был не в курсе”.       Он выдержал паузу и с игривым надрывом развёл руками:       “Вот так, знаешь ли, внезапно, просыпаешься - а твой лучший друг уже живёт новой жизнью. С новой драмой”.       Нобара приподняла бровь, потом неожиданно рассмеялась - коротко, по-настоящему - и махнула рукой, будто отгоняя всю тяжесть последних дней:       “Ладно… Спасибо. Стало. Хоть кому-то я ещё могу сочувствовать, кроме себя”.       Сёко кивнула на машину, и Сугуру, кивнув обоим на прощание, уже пора идти. Но Сатору, не разжимая пальцев, вдруг шагнул к нему, крепко обнял - не так, как обнимают из вежливости, а так, как будто хотел хоть на мгновение разделить с ним боль и ответственность. Он что-то тихо шепнул ему на ухо - Юджи не расслышал слов, но по тому, как Сугуру задержался в объятии и только потом выдохнул, он понял - там было что-то важное, личное. Сугуру кивнул Сатору, а затем взглянул на Юджи - как-то тепло, почти по-братски - и молча ушёл вместе с Сёко в сопровождении Нобары.       Юджи стоял, немного растерянно глядя им вслед, когда рядом оказалась Маки. Она, как обычно, стояла прямо, с немного насмешливым выражением лица, которое только подчеркивало внутреннюю собранность.       “Ты в порядке?” - спросила она, глядя на него в упор. В её голосе не было ни давления, ни жалости - просто ровный интерес.       Юджи слегка пожал плечами:       “Наверное, да… Не знаю. Всё было слишком быстро. Слишком много всего”.       Он обернулся, взглянув на Сатору, который от кого-то принимал короткий поклон, - и добавил тише:       “Но... я не жалею. Если честно”.       Маки кивнула, скрестив руки.       “Нобара уже неделю спорит сама с собой - правда это или нет. Успокой её. Она боится, что он опять сломает тебе жизнь”.       Юджи усмехнулся с печальной теплотой:       “Я тоже боюсь. Но, кажется, теперь всё по-настоящему”.       Он посмотрел в сторону, прямо в глаза Маки.       “А ты? Всё в порядке?”       Она качнула головой, будто стряхивая невидимую пыль:       “У нас с Нобарой всё… сложно. Но честно. Я больше не верю в простое. Только в то, что выстрадано”.       Юджи понял её лучше, чем мог бы словами сказать. Потому что простого больше не было ни у кого из них. Всё, что уцелело - это то, что они выбрали, несмотря на страх.       И это стоило того, чтобы держаться.       Юджи бросил взгляд на Маки, потом, чуть помедлив, всё же задал вопрос, который вертелся на языке с самого начала:       “А что насчёт... твоей семьи?”       Маки хмыкнула, не сразу ответив, будто обдумывая, стоит ли тратить на это силы. Но потом всё же произнесла с привычной ей прямотой:       “Мне плевать на Зенинов. Они выгнали меня задолго до всего этого цирка - за мою ориентацию, за то, что я недостаточно “их уровня”, за то, что я не прогибалась. Так что теперь уж точно не собираюсь переживать за их задницы”.       Её голос был твёрдым, но в нём не было озлобленности - только решимость, которую она выковала годами. Юджи уважительно кивнул, сжав губы. Он знал, сколько боли скрывается за таким спокойствием, и не стал ничего говорить - Маки не нуждалась в сочувствии, только в уважении.       В этот момент к ним вернулась Нобара, и Юджи, почесав затылок и немного смущённо улыбнувшись, всё же решился:       “Слушай… если ты всё ещё злишься, то… ну, да. Всё в порядке. Мы с Сатору… правда, всё хорошо. Мы решили попробовать ещё раз”.       Нобара закатила глаза, тяжело выдохнула и приподняла бровь, будто не могла поверить, что действительно это слышит:       “Ты идиот, Итадори. Полный”.       Но уголки её губ дрогнули, и стало ясно, что она не злится - просто немного переживает. Юджи рассмеялся, облегчённо, с той самой мальчишеской хрипотцой, которая всегда появлялась у него, когда спадало напряжение.       Как раз в этот момент к ним подошёл Сатору, застегивая пуговицу на чёрном пиджаке и бросая короткий взгляд на троицу:       “Так. Судя по выражениям лиц, вы обсуждали меня. Что такого смешного?”       Никто не ответил. Только Маки хитро усмехнулась, Нобара пожала плечами, а Юджи опустил взгляд, пряча улыбку. Сатору сощурился:       “Ладно, ладно. Храните свои секреты. Но, кстати…” - он посмотрел на Юджи - “Пора ехать домой”.       “Ага”, - кивнул тот - “Пожалуй, пора”.       Он развернулся к Маки и Нобаре, обнял обеих - крепко, по-настоящему - и тихо сказал:       “Спасибо за всё. Это… много значит”.       “Увидимся”, - коротко кивнула Маки.       “А ты держи нас в курсе”, - добавила Нобара с прищуром - “Не вздумай сбежать и прятаться в лесах со своим мужем”.       Юджи только посмеялся и махнул рукой на прощание.       Они с Сатору направились к парковке. По дороге Юджи успел поздороваться с Тодо и Такадой, которые как раз выходили к машине. Тодо, как обычно, обнял его слишком крепко и слишком эмоционально, Такада только мягко улыбнулась. А чуть дальше Юджи подошёл к Чосо с Юки - крепко обнял брата.       Сатору наблюдал за этим со стороны с прищуром, потом фыркнул:       “Ты прям нарасхват, любимый. Мне ревновать?”       Юджи рассмеялся:       “Может быть”.       Они подошли к машине, где уже ждал Иджичи, стоя рядом с открытой дверцей, как всегда, пунктуальный и сухой, как банковский работник. Сатору скользнул внутрь, Юджи сел рядом. Когда дверь закрылась, и машина плавно тронулась с места, внутри стало тихо.       Тихо - но по-настоящему спокойно.       Машина мягко катилась по улицам Токио - сверкающий город за окнами переливался огнями, и на короткое время создавал иллюзию, будто весь мир снова в порядке, будто всё, что осталось за стенами похоронного зала, было просто тяжелым сном, от которого они наконец начали просыпаться. Внутри было тепло и тихо, только едва различимый гул дороги и дыхание рядом сидящего человека. Сатору чуть склонил голову, глядя на Юджи в профиль, на то, как мягко подсвечивается его лицо фонарями снаружи, и вдруг, нарушая молчание, сказал:       “После похорон… особенно таких… всегда ощущается эта странная пустота, да?”       Юджи отвёл взгляд от окна, будто вынырнув из собственных мыслей, и медленно кивнул:       “Да. Как будто всё вокруг продолжает жить, а ты… застрял. И даже если двигаешься, то как будто внутри тебя - пауза”.       Он сказал это без пафоса, тихо, с этой особенной простотой, которая рождалась только после настоящей боли.       Сатору выдохнул и посмотрел вперёд, на дневной свет, разрезаемый машиной.       “Я так часто видел смерть. Иногда она была близко - как Юта, когда ты стоишь у койки и понимаешь, что не можешь ничего изменить. Иногда - чужой, на поле боя, когда ты вообще не знаешь имени того, кто упал рядом. Но каждый раз она забирает кусок… чего-то. Твоей наивности, твоей силы. Или души”.       Юджи молчал, но его пальцы сжали руку Сатору чуть крепче.       “А ты боишься?” - спросил он после долгой паузы.       Сатору чуть усмехнулся, устало:       “Раньше - нет. Я считал, что бессмертен. Знаешь, эта глупая уверенность сильного: что тебя ничто не коснётся, что ты - особенный. А потом… потом я умер. И понял, что бояться - это нормально”.       Юджи опустил взгляд:       “Я боюсь… не смерти. Я боюсь умереть, не сказав кому-то что-то важное. Не сделав что-то. Оставить пустоту”.       Он помолчал, потом продолжил, уже тише:       “Смерть деда изменила меня. Я тогда впервые понял, что… всё может закончиться. Внезапно. Без объяснений. Без прощаний. И это разорвало меня. И вот теперь - Юта. Мы были не так близки, как хотелось бы, но он был хорошим. И мне страшно, что… это может случиться снова. С кем-то ещё. С тобой”.       Сатору повернулся к нему и мягко, ладонью, провёл по его колену, чувствуя напряжение под тканью брюк, как будто в этих мускулах Юджи до сих пор звенело всё пережитое.       “Ты знаешь”, - начал он - “Я думал о теле и душе. Когда проснулся здесь, в чужом мире, в чужом теле, первое, что я почувствовал - это диссонанс. Тело говорит одно, душа - другое. Но потом… Я начал замечать, что тело и душа могут срастись. Постепенно. Через тепло. Через касания. Через голос, который говорит: я здесь, и я тебя чувствую".       Юджи кивнул, глядя перед собой.       “Значит, ты не просто переместился в того Сатору. Ты им… стал?”       “Нет”, - покачал головой Сатору - “Я стал собой. Просто другим. А этот мир - он дал мне второй шанс. Быть честным. Не убегать. Говорить, когда страшно. Оставаться, когда хочется исчезнуть”.       Юджи посмотрел на него, и в его глазах - глубоко, на самом дне - читалась смесь благодарности и страха. Как будто он всё ещё не верил, что может это сохранить. Что имеет на это право.       “Я не знаю, что будет дальше”, - признался он - “Но… я знаю, что сейчас рядом со мной человек, который меня слышит. И видит. До самой сути. И это… уже не пустота”.       Сатору сжал его руку.       “Я не могу пообещать вечность. Но я могу пообещать, что буду держать твою руку до последнего”.       Машина свернула на широкую улицу, ведущую в сторону дома. И в этот момент - среди чужих фар, бетонных коробок, пульса большого города - между ними не осталось ничего лишнего. Только два тела. Две души. И бесконечная дорога, в которой они наконец нашли друг друга.