Месть едят холодной

После концерта Ирина шла оглушенная, опустошенная, беззащитная. Сейчас она хотела только одного – поскорее увидеть своего брата. Поэтому ей совсем не понравилось, когда дорогу ей загородил Игорь Орлов: – Ты слишком торопишься, красавица. Я с тобой еще не закончил. – Да? Тогда поторопись. Меня ждет брат. Не хочу испытывать его терпение. – Несколько лишних минут ничего не изменят, кошечка. – Да, ты совершенно прав. Они говорили сейчас о разных вещах. Он – о том, что брат не станет беспокоиться, если Гаритона немного задержится, а принцесса о том, что несколько впустую сказанных слов не приблизят этого мужчину к своей цели и ничего не изменят между ними. – Так ты не хочешь остаться со мной, киска? – Хочешь взять меня силой? Тогда поторопись, пока ты еще можешь это сделать. Видно, что сейчас Игорь очень напряжен. Девушка хихикнула. Вот уж не думала, что этого мужчину могли так возбудить бесконечные отказы. Ну, хоть отказами его можно возбудить! Он сдержанно хмыкнул: – Почему силой? – На это есть ряд причин. Романтично, нестандартно, в лучших традициях садомазохизма. Это – в случае, если ты так и не понял, что я тебя не хочу. Уже не хочу. Сейчас я хочу моего брата, и только его. Наконец-то до Игоря стало доходить, что тут он бессилен изменить что-либо: – Мне жаль, что мы встретились при таких обстоятельствах. Не люблю быть аутсайдером. Когда-нибудь я отплачу тебе за это унижение, киска! А теперь поцелуй меня на прощанье. Женщина, подумав, кивнула. Провела рукой по щеке музыканта, тот ласково потерся щекой об ее ладонь. Это было так мило и так наивно. Вполне можно было попасться на это кажущееся добродушие и смирение. Его поцелуй был изысканный, приятный, нежный. Но еще слишком свежи воспоминания о других поцелуях, и еще сильнее – предвкушение нового удовольствия, еще более жгучего и нежного. Именно поэтому Ирина рассмеялась в лицо мужчине, когда он попросил с откровенно деланной робостью (этот строптивец готов был пойти на все, чтобы только осуществить задуманное): – Может, ты все-таки передумаешь? Пришлось отказать ему еще раз. Не будь в перспективе самого лучшего из братьев – и, кто знает… Но он был, и Ира немедля отправилась к нему. Костя был мрачен, и, увидев сестру, бросился к ней: – И? – О, эта неповторимая улыбка. – О чем ты? – О тебе и моем… м-м-м… протеже. Его брат сказал мне, что он тебя усиленно кадрил. И ты, хоть и смеялась над ним, но дразнила его специально, ведь так? – Да. На что это ты намекаешь? Он не успел ответить, но у него и так уже все было написано на лице. Ирина поняла все и расхохоталась. Константин мрачно поинтересовался: – И что же тебя так рассмешило, дорогая моя? – Слушай, если бы ты был принцессой лилиан, и тебе пришлось выбирать между тобой и твоим… ну, хорошо, пусть будет протеже, кого бы ты выбрал? Костя кивнул. Его глаза потеплели, мрачность с лица сошла, и он по-чертячьи улыбнулся (как же Ире нравилось, когда он так улыбался!): – Извини, мне кажется, я буду немного пристрастен. Чуточку. Самую малость. – Тогда почему ты отказываешь в здравом смысле мне? Брат не выдержал, расхохотался: – Извини. Я засомневался, потому что… Да, сестренка, я знаю, что это глупо. Но еще я знаю о вашем споре… И, прости уж, никак не могу позабыть об этом. Согласись, это было не слишком этично?! Они кивнула, и тут же усмехнулась: – Да, скажи кому-нибудь – не поверят. Двое лилиан сидят и обсуждают вопросы этики. Абсурд! – Когда ты шла на этот спор, ты еще не знала, что ты – лилиан! – упрямо возразил Костя. Принцесса кивнула: – Ну, и что с того? Цинизм, доставшийся мне от матушки, у меня в крови. – Тогда от кого у тебя в крови некоторая совестливость и доброта? – Ну… Наверное, в нашей матери есть не только плохое, но и хорошее. Он позволил себе тихий смешок: – Ты все-таки ее жрица. Знаешь, в глубине души я тебе даже немного завидую. Ты – мамина любимица. Каково это – быть любимой дочерью? Ира пожала плечами, безуспешно стараясь скрыть свою растерянность. Признание Кости ее удивило и шокировало. Но она все-таки попыталась ответить: – Это и хорошо, и сложно. Она позволяет мне вольности, которые не позволила бы никому из своих детей. Но и просит меня порой о таких вещах, о которых никого из своих детей не попросила бы. Таковы условия взаимного доверия, брат. Но объяснения тут бесполезны. Например, мама хочет, чтобы, кроме жрицы, у нее был еще и жрец. Желаешь попробовать? Брат посмотрел на нее слегка изумленно, а потом улыбнулся и иронически поинтересовался: – Это что, попытка сгладить ощущения от ультиматума, который мне поставила матушка? – Не знаю. Просто ты задал вопрос, на который не ответишь словами. Заодно и узнаешь, каково это. Ирина знала, что брат согласится на этот эксперимент, да и нет у него сейчас другого выхода. А что насчет попытки сгладить ощущение недобровольности будущего действа – так Константин не юное и трепетное создание, чтобы настолько нуждаться в утешении. Наступающая ночь как нельзя более подходила для ритуала. Это было так просто для них – стать единой силой, слиться в одно. Одновременно странно и волнующе - отдавать свою веру и силу высшему существу. Таинство, которое и так призвано быть особенным, сакральным, стало ещё более значимым. Каждое движение мужчины и женщины казалось четким, выверенным, и одновременно наполненным страстью. Эмоции от связи суккуба и инкуба могла теперь разделить с ними их мать... И всё-таки, королева Лилит была всего лишь зрителем, молчаливым свидетелем их жаркой страсти, пока действо-ритуал не подошло к концу. И Ее рука в руке Бафомета. И Ее голос из уст Гаритоны: – Любите друг друга, если не можете иначе, дети. Но ты не будешь моим жрецом. Ты слишком боишься потерять себя, сын. Бафомет знал, что его мать со своей жрицей всегда. Он не был испуган или обескуражен. Он просто принял это к сведению. Утром они простились, обменявшись на прощанье браслетами (не символ брака, конечно, но символ их такой странной любви). Эти двое снова расстались, чтобы потом встретиться вновь. И каждая новая встреча будет для них теперь подарком судьбы.