Родом из детства

Подумав хорошенько и повертев куклу так и сяк, Генюль вздохнула и решила все-таки переодеть ее в длинное красное платье. После она еще раз придирчиво рассмотрела свою любимицу со всех сторон и взялась за расческу. Следовало сделать красивую прическу, чтобы прекрасная Джанет (так звали героиню какого-то фильма, который однажды смотрела по телевизору мама) стала неотразимой. Куклу эту Генюль купила мама. Не так давно она поехала в город за покупками, и Генюль упросила взять ее с собой. Папа, правда, на это сказал, что «нечего ребенку делать в толпе народа», но мама решила, что дочке не повредит «немного прогуляться». Генюль хотела, чтобы и Миран поехал с ними, но мама сказала, что лучше им все-таки пойти вдвоем. Кроме того, бабушка как раз собиралась отвезти его к парикмахеру, что, стоит сказать, Мирану не очень-то пришлось по душе, он всегда говорил, что терпеть не может, когда его стригут, потому что «волосы лезут в нос». Ну, если так разобраться, Миран прав, но с другой стороны, бабушка ему на это всегда возражает, что не хочет же он «отпустить себе косы». С ней, знаете ли, трудно не согласиться, стоит только представить себе Мирана с косами! Словом, за покупками в тот день они поехали вместе с мамой, и Генюль удалось выпросить у нее новую куклу. Джанет сразу же сделалась главной любимицей Генюль, потеснив всех остальных своих товарок. Что касается платьев для Джанет, то кроме летнего сарафана, в котором она продавалась, в коробке была еще пижама для нее, но Генюль значительно разнообразила гардероб «доченьки». Пару платьев «одолжили» ей старые куклы, а самое красивое — темно-красное с золотыми пуговками — сшила в подарок тетя Салиха. Помнится, когда Генюль пожаловалась, мол, ей очень хотелось бы праздничное платье для Джанет, тетя Салиха сразу же заявила, что «это легко поправить», и на другой день вручила ей новенькое, очень красивое платье. — Да у тебя, оказывается, талант портнихи, Салиха! — сказала мама. — Просто я когда-то обожала шить одежду для своих кукол, — пожала плечами тетя Салиха. — Мне совсем не трудно, пусть Генюль играет на здоровье. — Спасибо, тетя! — обрадовалась Генюль, подумав, что можно будет как-нибудь попросить тетю сшить что-нибудь еще. Мама, правда, сказала, что легко было обойтись и без этих глупостей, потому что, во-первых, можно и новую куклу купить, ну, а во-вторых, она сама когда-то неплохо шила… Генюль тогда еще подумала: хорошо бы сделать так, чтобы мама и тетя вместе помогли ей и подарили Джанет по обновке. Это было бы превосходно! Закончив наконец с туалетом Джанет, Генюль усадила ту за игрушечный столик, чтобы та угостилась вкусным чаем. Она как раз размышляла о том, кто бы мог составить Джанет компанию, и кого бы назначить на роль ее лучшей подруги: блондинку в синем в цветочек сарафане по имени Чичек (подарок бабушки) или шатенку в медицинском халате Айлу (эту она также выпросила у мамы), — когда в комнату заглянул Миран. — Генюль! — позвал он. — Наконец я тебя нашел! — А чего меня искать-то? — пожала плечами Генюль. — Я тут сижу. Это вы там глупости творите! После обеда Генюль позвала Мирана поиграть во что-нибудь вместе, но он заявил, что, видите ли, в комнатах ему сидеть скучно. Поэтому он позвал Фырата, и они с ним отправились на задний двор, несмотря на то, что бабушка строго-настрого запретила им лазить по крышам гаражей и уж тем более — совать нос в заколоченную старую прачечную, которую, как она любила повторять, «давно пора уже разобрать, потому что она стоит и ветшает на глазах». Однако Миран с Фыратом облюбовали это место для игры в пиратов или в полицейских. Обычно там была «тюрьма для преступников» или «хранилище сокровищ». Генюль пару раз ходила играть с ними, но ей было страшно лезть на крышу или сидеть в пыльном сарае. Что там, скажите на милость, хорошего?.. Поэтому когда сегодня Миран позвал ее, она прямо ему заявила, что ей надоело, лучше уж поиграть спокойно дома. По крайней мере, потом им не влетит от мамы и бабушки. Но Миран на это сказал, что она «просто маленькая трусишка» и ушел. Генюль обиделась на него и пошла играть со своей Джанет. Но… как бы там ни было, одной играть очень скучно. — Пошли во двор! — позвал Миран. — Мы с Фыратом там… в общем, это большой секрет! Но тебе, разумеется, непременно надо знать! — Что там еще? — Генюль поднялась, отложив в сторону своих кукол. — Пойдем! — Миран схватил ее за руку и потянул за собой. — А где, кстати, Фырат? — спросила Генюль, когда они с Мираном подошли к небольшой пристройке около гаражей. — Его тетя Эсма позвала, говорит, надо ей помочь с покупками. Скоро придет. — Ну, и зачем мы сюда пришли? — уперев руки в бока, спросила Генюль. — Вот! — царственным жестом Миран распахнул перед ней скрипучую дверь пристройки. — И? — не поняла Генюль. — Во-первых, — радостно провозгласил Миран, — здесь можно играть, будто тут пещера, а мы в ней прячемся… от кого-нибудь. А во-вторых… — он метнулся в угол и принялся рыться в куче старых вещей, сваленных там. — Нашел! Смотри, Генюль! Генюль с опаской приблизилась к Мирану и увидела у него в руках довольно-таки увесистую шкатулку. Она была сделана в форме небольшого сундучка, с замочком в виде головы льва, правда, он оказался сломан, благодаря чему шкатулку можно было легко открыть. Миран поставил ее на старый, видавший виды шатающийся стул, и Генюль, сгорая от нетерпения, заглянула внутрь. Там оказалась небольшая связка ржавых ключей и разноцветные шелковые лоскутки, — словом, ничего интересного. А вот под старой разделочной доской, которая лежала там же, неподалеку, Генюль нашла небольшой деревянный ящичек, в похожем Финан хранит на кухне ложки. В нем обнаружились несколько помятых и пожелтевших от времени фотографий. На одной из них были изображены мужчина и женщина в светлом платке. Она сидела в кресле с высокой спинкой, а в правой руке сжимала трость. Мужчина же стоял сзади, положив руку ей на плечо. Вторая фотография была еще интересней, потому что на ней был запечатлен мужчина в феске, стоящий около старинной машины. Такие Генюль только в кино видела… На третьем же фото было изображение еще одного молодого мужчины (Генюль показалось, что он чем-то похож на папу) на фоне Биг Бэна, прямо как в учебнике английского языка. — Ой, погляди, Миран, кто это? — спросила Генюль, протянув Мирану фотографии. Миран молча пожал плечами: — Смотри-ка, — пальцем Миран указал на женщину, сидящую в кресле, — у нее брошка совсем как бабушкина. — Правда! — воскликнула Генюль. — Может быть, это ее мама? Миран развел руками: — Наверное… А это, похоже, дедушка, — протянул он Генюль фото с Биг Бэном. — Да? — заинтересовалась Генюль. Миран перевернул фото и показал надпись на обороте: «Отправляю фото, как ты просил. Здесь — нормально. Учеба начнется на неделе. Пока, отец! Нихат». — Ой, правда! — обрадовалась Генюль и вгляделась в последнее фото. — А это тогда кто? Может быть, это просто так, картинка из какой-нибудь газеты, или что-то в этом роде… Давай бабушке покажем! — предложила она. — Давай, — кивнул Миран. — А шкатулку себе возьмем, ладно? Будет наш сундук с сокровищами. — Здорово! — захлопала в ладоши Генюль. — Ты всегда так интересно придумываешь! — Будем играть в сокровища? — довольно улыбнулся Миран. — Только Фырата дождемся, да? — Угу! — кивнула Генюль. Поставив стул на место и прихватив с собой шкатулку и фотографии, Миран с Генюль побежали обратно домой. В столовой Фидан и тетя Салиха уже накрывали стол к обеду, и, не успели Миран с Генюль войти, как следом за ними пришли бабушка и папа с мамой. — О, как вовремя сегодня все собрались! — улыбнулась тетя Салиха. — А где Али? — спросил папа, усаживаясь на свое место. — Сейчас придет, — ответила бабушка и поправила скатерть, — говорит по телефону. — Это по поводу строительства в Мардине? — решил уточнить папа. — Да, они настаивают на прежних условиях, но Али твердо нацелен переубедить их. — Я нисколько не сомневаюсь, что у него все получится! — папа налил себе воды, отпил большой глоток и, чуть поморщившись, отставил стакан в сторону. — Он же у нас везунчик! — Ахмет… — тихо проговорила бабушка, чуть покачав головой. — Опять, значит, никто со мной не поедет? — вздохнул папа и принялся мять в руках салфетку. — Давайте уже рассаживаться, — сказала тетя Салиха и поставила на стол блюдо с нарезанными свежими овощами и зеленью. — Бабушка, посмотри скорее, что мы нашли! — воскликнул Миран и протянул ей фотографии. — Вы опять лазили по сараям и… Надо же! — удивленно приподняв брови, воскликнула та. — Что там, мам? — папа протянул руку, и бабушка передала ему фото. — Это кто? — спросила мама, повернувшись к папе. — Хамит Ага и его жена, — ответила бабушка. — Дед? — удивился почему-то папа. — Подумать только! Я раньше никогда не видел этой фотографии. — Бабушка, а Генюль решила, что это твои мама с папой, — сказал Миран, усаживаясь поудобнее. — Нет, — отозвалась та, — это родители вашего деда, не мои. — Бабуль, а нее брошка совсем как у тебя! — сообщила Генюль. — Это твоя прабабушка, моя принцесса, — улыбнулся папа. — Да, — кивнула бабушка, — Гюнеш ханым. Ее я не знала, она скончалась за несколько лет до нашего с Нихатом знакомства. А брошка… да, та самая. Хамит Ага сам подарил мне ее в день свадьбы с вашим дедом. — Семейная реликвия, — сказала тетя Салиха. — Интересно, кому же она должна достаться по наследству? — спросила вдруг мама. — Я думаю, — взглянула на нее бабушка, — об этом подумаем чуть позже, когда придет время. — А это тоже прадедушка? — Генюль указала на фотографию мужчины около старинной машины. — Кажется, не похож, — пробормотал Миран с набитым ртом. Он уже успел схватить с тарелки огурец и потянулся за хлебом. — Миран, у тебя никто не отнимает, ешь спокойно, — строго взглянула на него бабушка, — и не болтай с набитым ртом, сколько повторять: сначала прожуй как следует, а то подавишься! — прибавила она и принялась рассматривать фотографию, после чего и ее тоже отдала папе. — А это, — сказала она, — твой прадед, Ахмет Ага, в честь которого тебя назвали. Нихат как-то показывал мне это фото… Он очень любил своего деда, почитал его, пожалуй, даже больше, чем отца, и сильно тосковал по нему. — Какой важный господин! — проговорила тетя Салиха. — Знаешь, брат Ахмет, кажется, ты похож на него. — Да, — протянула мама, — что-то есть, такой же… — она хотела прибавить еще что-то, но, посмотрев по очереди на папу и бабушку, молча положила себе на тарелку салат. — А на этой фотографии дедушка, да? — спросила тем временем Генюль. — Я сразу догадалась! — Вообще-то, первым догадался я! — не остался в долгу Миран. — Да там просто написано, вот и все. Сразу понятно! — махнула рукой Генюль. — Верно, — вздохнула бабушка, — это Нихат. Очевидно, это фото еще в его студенческие было сделано, — мельком взглянув на дедушку, бабушка передала фотографию папе. Он долго смотрел на нее, молчал и осторожно проводил ладонью по изображению, будто гладил кошку: — Я ее себе оставлю, — наконец проговорил он. — У меня же почти совсем не осталось его фотографий! — при этих словах он взглянул на бабушку, и она еще раз вздохнула. — Приятного всем аппетита! — поприветствовал всех дядя Али, войдя в столовую. — Спасибо, сынок! — отозвалась бабушка. — Садись, ты как раз вовремя. — Смотри, что Генюль с Мираном нашли, — папа показал дяде фотографию дедушки. — Они были в старой пристройке, — сообщил Миран. — Бабушка, а можно нам взять шкатулку, в ней же ничего нет, и мы хотели поиграть? Бабушка, еще раз улыбнувшись, кивнула, а дядя, равнодушно повертев фотографию в руках, отдал ее папе. Тот покачал головой, после чего убрал ее в карман: — Я еду к отцу, — сообщил он. — Ты со мной? Или, как всегда, скажешь, что у тебя неотложные дела? — Ну почему же, — пожал плечами дядя, — поехали! — Да, поезжайте вдвоем, — ответила бабушка. — А мне можно? — спросила у папы Генюль и взяла протянутый мамой кусок хлеба. — Я хочу с тобой! — И я! — не отстал Миран. — Детей, мне кажется, с собой брать излишне, — пристально посмотрела на папу бабушка. — Почему? — доев суп, папа отодвинул тарелку и налил себе еще воды. — Мирана же ты берешь с собой, когда ездишь на могилу брата. А это — его родной дед, почему бы ему не поехать? Сама же говоришь, нужно помнить о своей семье и своих корнях. — Мам, — дядя тем временем сжал бабушкину ладонь, — ты не переживай, я присмотрю за ними, ладно? Кроме того, мы недолго. — Хорошо, — кивнула бабушка. — Поезжайте вместе и, разумеется, присматривайте там за Мираном и Генюль.

***

Честно признаться, Генюль быстро пожалела, что напросилась вместе с папой и дядей Али на кладбище. Когда они ехали, было довольно интересно: они с Мираном сидели на заднем сиденье, смотрели в окно и болтали обо всем на свете, пока папа и дядя Али обсуждали какие-то там скучные «переговоры с партнерами». Но вот когда они добрались до места, ей вдруг сделалось очень грустно… Миран, судя по всему, также разделял ее настроение, потому что молча стоял рядом, с тоской смотрел на большое каменное надгробие и время от времени вздыхал. Генюль понимала: это оттого, что он вспоминает своих папу и маму. Дядя Мехмет и тетя Дильшах погибли в позапрошлом году, но бабушка, Миран, папа, дядя и все остальные, включая и Генюль, до сих пор грустят. Бабушка, стоит ей только вспомнить дядю Мехмета, начинает плакать, а папа всякий раз, замечая это, гладит ее по плечу и повторяет, что «рано или поздно те негодяи ответят за каждую ее слезинку». Дядя Али говорит, что папа абсолютно прав, а мама, если замечает поблизости Генюль и Мирана, напоминает им, что «при детях не стоит упоминать о подобном». Но Генюль с Мираном и так знают, что в смерти дяди Мехмета виновата семья Шадоглу. Бабушка постоянно напоминает Мирану, что он ни за что и никогда не должен прощать тех, кто погубил его любимых родителей. Да Миран и так это знает! Он говорит, что вырастет, и уж тогда непременно отомстит всем Шадоглу, пусть бабушка даже не сомневается. А Генюль уже давным-давно решила, что поможет Мирану, потому что он — ее брат и самый лучший друг. Да и вообще, лучше него, если разобраться, просто нет никого! Ну, разве что Фырат… Они оба — самые любимые друзья Генюль, которые помогают ей и не дают в обиду. Пару раз, когда Генюль ссорилась с одноклассниками, Миран с Фыратом приходили, чтобы «во всем разобраться» и напомнить задиравшим Генюль хулиганам, чтобы «сестру и пальцем не трогали». Значит, и сама Генюль должна заботиться о них и во всем помогать. Один раз Генюль рассказала об этом бабушке, и та, улыбнувшись и обняв ее, сказала, что ее милая внучка совершенно права. — Такие красивые распустились, — тихо проговорил Миран, помогая Генюль поливать цветы на могиле дедушки. — Да, — кивнула Генюль, после чего она взяла Мирана за руку и крепко сжала ее, пусть знает, что она — рядом. — Хотя бы так мать почтила его память, — пробормотал тем временем папа и провел рукой по цветам. — Вот видишь! — отозвался дядя Али и положил руку на плечо Мирана, который, вздохнув, прижался к нему. Генюль, разумеется, не отстала, встала рядом и также взяла дядю за руку. — Я же говорю, ты несправедлив… Папа не ответил, он долго смотрел на дедушкино надгробие, вздыхал и произнес лишь: — Ты так рано нас оставил, папа… Почему?.. Дядя Али покачал головой, тоже глубоко вздохнул, после чего приблизился к папе и похлопал его по плечу: — Пойдем, Ахмет, поздно уже! — Да, — папа повернулся к нему и пожал руку, — идем. Хорошо, что ты сегодня поехал со мной. Надеюсь, ты понял, что мы не должны… забывать его. Он… — Я никогда его забуду, Ахмет, — тихо проговорил дядя, глядя папе прямо в глаза, — даже не сомневайся. Ладно… пошли уже, нам пора! Да и Миран с Генюль загрустили совсем.

***

Салиха помогла Эсме и Фидан перемыть и вытереть тарелки после обеда, после чего, почувствовав усталость и легко головокружение, ушла к себе. Хвала Аллаху, Султан сидела во дворе и пила кофе, поэтому Салиха была избавлена от ее глупых вопросов и болтовни. Иногда Салиха жалела жену брата Ахмета, особенно когда та ругалась с мужем. Несколько раз Салиха замечала, что Султан замазывала синяки на руках кремом для загара, или обращала внимание на ее покрасневшие глаза. Чаще всего это случалось, когда брат Ахмет сильно задерживался после работы и приезжал домой поздно вечером, изрядно навеселе. Пару раз она слышала, как Азизе ханым ругалась с Ахметом, говоря, что «тот опять за старое принялся» и когда-нибудь «пропьет последние крохи мозгов, что у него остались». На что Ахмет однажды накричал на нее, чтобы не лезла в его личную жизнь, пусть лучше вспомнила бы, как «третировала отца». Азизе ханым замахнулась на сына, а Салиха поспешила от греха подальше убраться из гостиной, где разгорелась ссора. Дня три потом прямо-таки чувствовалось, что воздух в доме был буквально наэлектризован. Султан не выходила из комнаты, Азизе ханым делала вид, что не замечает Ахмета, а Али не отходил от матери, старался утешить ее и убедить, что «брат одумается». Салиха же старалась, как могла, занять чем-нибудь детей, чтобы они не скучали и не капризничали, а то, чего доброго, брат Ахмет и на них мог злость сорвать. Потом Ахмет очевидно и впрямь одумался и извинился перед матерю и женой, потому что в доме вновь воцарился мир и покой. Муж ей тогда сказал, что его брат всегда таким был, и стоит, наверное, уже привыкнуть к его несносному нраву. Салиха понимала и знала, что в семье случаются иной раз раздоры, взять хотя бы ее дедушку и отца. Они ведь тоже не ладили, а когда отец решил жениться во второй раз, дед и вовсе проклял его и отлучил от дома… Но вот когда Султан начинает корчить из себя «старшую невестку» и чуть ли не главу семейства, Салиху это несказанно раздражает. Во-первых, она попросту не привыкла, чтобы ей помыкали, а во-вторых, ладно бы Султан придиралась по делу. А то ведь она просто хочет показать, что положение Салихи в семье отчего-то ниже, чем у нее. А это просто чушь и бред! — Не обращай на нее внимания, вот и все! — утешал Салиху муж. — Она не стоит того, чтобы ты расстраивалась. — Да я и не расстраиваюсь, — пожала плечами Салиха, — просто меня это возмущает. И знай, — прибавила она, — я молчать не стану! И если она продолжит выставляться — укажу ей ее место! — Ах ты моя строгая, но справедливая госпожа! — рассмеялся Али и заключил ее в объятия. Салиха улыбнулась. Все-таки Всевышний любит ее, подумала она, потому что послал ей любовь, которая осветила ее жизнь и наполнила ее смыслом. Али был для нее целым миром, ради него она теперь открывала глаза по утрам, жила и дышала. После смерти деда, который заменил ей отца и которого она сильно любила, Али стал единственным, кто был ей бесконечно дорог. Им было очень хорошо вместе: они любили одни и те же фильмы, слушали одну и ту же музыку, ему нравилась еда, которую готовила Салиха, он приходил в восторг оттого, как она украсила их комнаты… Если понадобится, Салиха была уверена в этом, она без колебаний жизнь бы отдала за него, как и он за нее. Ее огорчало лишь одно: она никак не могла подарить мужу ребенка. Ей очень хотелось стать матерью, родить Али сына или дочь. Ребенок стал бы продолжением ее мужа, его частичкой. И таким образом после них на земле останется кто-то, в ком течет их кровь, кто будет вспоминать о них с теплотой. Дедушка говорил, что пока близкие любят и вспоминают человека, он не умрет. И Салихе очень хотелось, чтобы память о ее любимом Али жила бы на этой земле и после него… Азизе ханым неизменно повторяет, что надо набраться терпения, и Всевышний благословит их с Али. Но время идет, а ничего не меняется, что огорчает Салиху. Один раз она не выдержала. Тут еще «спасибо» нужно сказать Султан, которая заявила, мол, раз у Али нет детей, то он имеет полное право оставить Салиху и привести в дом новую жену. Сначала Салиха хотела натурально в волосы негодной Султан вцепиться, но потом она подумала, что, пожалуй, в тех словах был резон. Она расплакалась, бросилась к свекрови и призналась ей, что готова пожертвовать своим счастьем, если это поможет Али обрести настоящую семью. Азизе ханым выслушала ее и заявила, что большей глупости не слышала. Да и Али потом сказал ей, что мог бы и обидеться, потому что любит только одну Салиху, и никто другой ему не нужен. Он убедил её, что ни за что не бросит, а если ребенка у них не будет, что ж… выходит, судьба такая. Салиху это немного успокоило, она еще раз побывала у врача (Азизе ханым уверяла ее, что этот — один из лучших), и он обнадежил ее, сказав, что не стоит отчаиваться, со здоровьем у нее все в порядке, поэтому рано или поздно она должна забеременеть. Ну, а Султан пусть болтает что хочет, на нее попросту не стоит обращать внимание. — Можно? — Азизе ханым постучала в дверь и заглянула в комнату Салихи. — Как ты, дочка? Ты сегодня слишком бледная и за обедом почти ничего не съела… — Все хорошо, мама Азизе, не беспокойтесь, — отозвалась Салиха, встала с дивана и уселась в кресло. — Просто я немного устала, сегодня как-то душно… — Да, у меня самой голова раскалывается, — согласилась свекровь и присела рядом с Салихой. — Али не вернулся еще? — спросила тем временем Салиха. — Скоро должны приехать, — ответила Азизе ханым. — Ахмет ведь каждый год туда ездит, не пропускает… — Я его хорошо понимаю, — кивнула Салиха, — мне ведь тоже не хватает моего дедушки… Азизе ханым ласково погладила ее по голове, и Салиха грустно улыбнулась. Когда умер дедушка, то первые дни муж и свекровь не отходили от нее, утешали, старались отвлечь разговором, Али возил ее гулять в парк, рассказывал о своем детстве, как они с братьями строили крепость из старой, поломанной мебели, которую нашли на заднем дворе в доме в Карсе. Салиха была благодарна им за это, поскольку ей и впрямь становилось чуть легче. Сегодня годовщина смерти отца Али, поэтому-то они с братом и поехали на кладбище, взяв с собой Генюль и Мирана. Салиха хотела было после обеда поиграть с племянниками, почитать им или отвезти погулять, разумеется, если бы Султан отпустила с ней Генюль. Миран же, она знала, поехал бы с удовольствием, мальчик любит, когда взрослые позволяют ему побыть с ними. Кроме того, он ведь скучает по своим покойным родителям, и ей хотелось хоть немного помочь ему справиться с такой тяжелой потерей. Ахмет сказал, что детям не повредит побывать на могиле своего родного деда, пусть, дескать, они помнят и почитают его. Азизе ханым лишь молча кивнула и сказала, что надеется на благоразумие Ахмета и Али, пусть они как следует присматривают за детьми. — Ахмет очень привязан был к Нихату, — тихо проговорила Азизе ханым, и глаза ее почему-то вдруг потемнели. — Да, — согласилась Салиха, — брат Ахмет не раз говорил об этом. Да и Али часто повторяет, что ему… жаль отца. Правда, Али не слишком-то часто вспоминал о покойном Нихат бее, один раз действительно обмолвился, что ему «жаль, что все так сложилось», имея, очевидно, в виду его трагическую гибель. Салихе казалось, что мужу просто-напросто так легче справиться с болью, как, к слову и Азизе ханым. Она ведь тоже не часто вспоминает о покойном муже, возможно, это до сих пор причиняет ей сильную боль. Жаль, что брат Ахмет считает это неуважением, он просто не до конца понимает своих мать брата, но хотелось бы верить, что однажды он осознает, как сильно ошибался… — Мама Азизе, а… вы не сердитесь только, но вы же… Я понимаю, вам очень тяжело смириться с тем, что вашего мужа нет рядом, — Салиха все же решилась начать разговор, поскольку эти мысли ей давно не давали покоя. — Просто брат Ахмет сегодня опять намекнул, будто вы… ну… — Будто я хочу уничтожить память о его отце, — вздохнула Азизе ханым. — Я привыкла, дочка, — махнула она рукой, — Ахмета ведь уже не переделать. Как и Нихата в свое время. Он был таким же упрямым. Если уж что вбил в голову, то никто его переубедить не мог. — Но вы его любили, да? — шепотом спросила Салиха. Азизе ханым отвернулась и долго молчала, глядя в одну точку, будто хотела вспомнить о чем-то очень важном. — Я любила, Салиха, да… Мне тоже довелось изведать, что такое любить без оглядки. Жить и дышать им одним, быть с ним единым целым, ничего не просить от него взамен, лишь только видеть его. Слышать его голос. Трепетать от каждого его прикосновения… Жаль только, потом оказалось, что это был лишь сон. И он очень быстро развеялся! Нихат же… Он оказался таким, как и все мужчины. Ну, или почти все, — она встряхнула головой, посмотрела на притихшую Салиху и печально улыбнулась. — Не обращай на меня внимания, дочка, — сказала она, — я и впрямь переутомилась сегодня. Видишь — несу всякий вздор! Салиха кивнула и взяла ее за руку. Она прекрасно поняла, что свекровь позволила себе сейчас излишнюю откровенность, ведь Азизе ханым никогда и никому не показывает свою слабость. И совершенно очевидно, что когда-то она пережила разочарование и боль, что-то или кто-то (скорее всего, и даже наверняка, ее муж) сильно ранил ее. Ей больно, но она терпит эту боль молча, кстати сказать, в этом они удивительным образом похожи с Али, он тоже до последнего будет стараться не показывать никому своих переживаний. Значит, не стоит и дальше лезть, как говорится, в душу, Азизе ханым и так позволила себе больше, чем когда-либо прежде. Салихе хотелось лишь дать ей понять, что она сочувствует, и во всем готова поддержать. Неожиданно на нее вдруг снова напал приступ дурноты, уже третий или четвертый за последние несколько дней. — Что с тобой, Салиха? — мгновенно встревожилась Азизе ханым. — Ничего, мама Азизе, — Салиха вздохнула и откинулась на подушки. — То ли это какая-то болезнь, — призналась она, — то ли я съела что-то сегодня. Мутит немного… Хотя и позавчера так было. И на днях. Может быть, от погоды? — От погоды, — задумчиво проговорила свекровь и взяла ее за руку. — Салиха, а ты… Больше никаких симптомов нет? Ну, я хочу сказать, по женской части… У Салихи часто забилось сердце, казалось, оно вот-вот из груди готово выпрыгнуть. Азизе ханым сейчас озвучила ее тайные подозрения, о которых она сама боялась даже подумать, чтобы потом не испытать горького разочарования. — Почти две недели уже… задержка, — тихо проговорила она, пристально глядя свекрови в глаза. — Но это у меня бывает иногда. Врач говорил, нервное… Азизе ханым улыбнулась: — Так надо провериться, милая моя, потому что мне кажется, все очевидно, разве нет? — Мама Азизе… — голос Салихи дрогнул. — Я… я боюсь! — Чего же, милая? — А вдруг ничего нет, я же… — она чувствовала, что вот-вот расплачется, — я тогда просто не вынесу этого! — Для начала, — Азизе ханым придвинулась ближе и приобняла ее за плечи, — мы с тобой пойдем к врачу и пройдем все необходимые обследования. А после… Я просто уверена, что мы обе, а потом и все остальные не сможем сдержать слез. От радости! — Вам кажется? — спросила Салиха, прижимаясь к ней так, как когда-то в детстве, к маме. — Ну, конечно, дочка, — Азизе ханым по-матерински погладила ее по голове, по плечам и по спине. — Я просто уверена, все будет хорошо! Ты скоро подаришь мне внука и станешь самой доброй и самой любящей матерью. Так и будет, даже не сомневайся! — Иншаллах, мама Азизе! — Салиха еще крепче обняла ее, почувствовав, как душу наполняет надежна на такое скорое и безграничное счастье.