Родом из детства

Али готов был разрыдаться: три раза он перерисовывал, но хоть ты умри, портрет мамы не получался! Ему хотелось, чтобы получилось как можно красивее, чтобы было похоже, но, увы, результат был далек от ожиданий. Возможно, дело в том, что ему не хватает… как там это называется?.. опыта. В конце концов он ведь действительно еще «совсем мелкий», как говорит брат Ахмет. А чтобы получилось красиво, нужно быть настоящим художником. Для этого же прежде всего нужно «подрасти сначала», опять-таки по меткому выражению старшего брата. Вздохнув, Али достал чистый лист бумаги, решив нарисовать для мамы блюдо со вкусными мандаринами и букет тюльпанов рядом. Это намного проще, чем портрет, и маме наверняка понравится. Повеселев, Али принялся за работу, и когда оставалось только нанести последние штрихи на изображение скатерти, на которой стояло блюдо с мандаринами, дверь в гостиную хлопнула, а следом раздался голос отца: — Опять сидишь тут с каракулями своими? — недовольно проворчал он. — Иди погуляй во двор! — А я уже все, пап! — отозвался Али и принялся собирать карандаши. Отец тем временем подошел к столу и склонился над рисунком: — Чего это у тебя тут? — спросил он. — Это я… для мамы. В подарок, — объяснил Али. Отец вздохнул и рассеянно потрепал его по голове. — Что, некрасиво? — настороженно взглянул на отца Али. — Нормально, — вздохнул отец. — Мама приедет, и ты ей отдашь, да? — А когда, пап? — тихо спросил Али и тут же съежился под строгим взглядом отца: — Завтра уже ее должны выпис… то есть, вернее, завтра она, хвала Аллаху, вернется домой, — сказал отец. — Это уже точно, я только что звонил… — Скорее бы уж! — снова глубоко вздохнул Али. — Ладно, иди давай к себе, не донимай меня больше всякими глупостями, и так голова кругом! — повторил отец, после чего подошел к шкафу и достал оттуда какую-то бутылку, повертел ее в руках и убрал обратно. Али хотел было спросить отца, когда именно мама вернется, утром или же к вечеру, но передумал, опасаясь, что тот рассердится и устроит ему очередной нагоняй. Во дворе было скучно. Али уселся на качели и достал из кармана яблоко, которое выпросил у Бегюм, заглянув предварительно к ней на кухню. Он попросил ее дать ему попить, а после сообщил о скором приезде мамы. Обрадованная Бегюм тут же приготовила ему очень вкусный чай, а потом дала яблоко — покраснее и послаще.

***

Мама уехала уже довольно давно, притом так внезапно, что даже не объявила им с братьями об этом заранее, как она всегда делала, если отлучалась из дома даже на каких-нибудь полчаса. Али запомнил тот день: они с братом Ахметом тогда немного повздорили по дороге из школы. Брат зашел за ним, чтобы вместе идти домой, а Али, как на грех, куда-то задевал пенал с новыми карандашами и провозился чуть не полчаса, пока искал. Он подозревал, конечно, что это противный Фарук забрал его и спрятал, поскольку он вечно корчит из себя… «Вы, — говорит он, — просто шуток не понимаете!» А сам то портфель Ришата на шкаф закинет, то — совсем уже ни в какие ворота — у девчонок коробки с завтраками отберет. Али раз не выдержал и налетел на него с кулаками. В тот день Фарук отобрал завтрак у Ипек, и она расплакалась от обиды. Фарук же сказал, что она «обжора», да еще и «нищенка», раз так убивается «из-за жалкого куска хлеба». Али не выдержал и бросился на защиту несчастной Ипек. Фарук, который был чуть старше своих одноклассников, и поэтому гораздо выше и сильнее, оттолкнул Али, тот не удержался, упал и больно ударился локтем. Ипек даже перестала плакать, тут же кинулась его утешать. Тут пришла учительница, отчитала их, а, узнав, что произошло, сказала, что «доведет все до сведения родителей». Али, испугавшись, ничего не сказал братьям, когда они зашли за ним, а вечером учительница и впрямь позвонила домой. Телефонную трубку, к ужасу Али, снял отец… Поговорив по телефону, он поманил Али пальцем, и у него аж поджилки затряслись, поскольку он вспомнил рассказ брата Мехмета о том, как папа выпорол его ремнем за то, что они с Ахметом развели костер во дворе. А уж что полагается за драку — даже и представить страшно! — Что это ты там устроил? Правда, что ль, подрался? — спросил отец у Али. В ответ ему оставалось лишь обреченно кивнуть. — Причина? — спокойно проговорил отец. Али опустил глаза в пол, изо всех сил стараясь не расплакаться. — Оглох, что ли? — повысил голос отец. — Я спросил: что произошло? И не реви, как баба, сколько повторять: будь мужиком! Глотая слезы, Али рассказал обо всем, что случилось. — Надо же, — удивился отец, — оказывается, можешь за себя постоять, когда надо! Ладно уж, раз такое дело, то ступай к себе и не распускай нюни почем зря, понятно? — Хорошо, пап! — пролепетал Али и вздохнул с облегчением, поняв, что ремня сегодня не получит. — Что стряслось, Нихат? — спросила мама, которая как раз вошла в тот момент в комнату. — Али, сынок, ты плакал, кто тебя обидел? — обеспокоенно взглянула она на него. — Ну, началось… Раскудахталась! — хлопнув в ладоши, воскликнул отец. — Говорю же тебе, говорю, что надо прекращать их облизывать, а тебе все как горохом о стенку! Они должны мужчинами стать, а не тряпками… Али, — заметив, что тот застыл соляным столпом в дверях, прикрикнул отец, — иди к себе, тебе говорят! — Ты по-человечески можешь сказать, что тут у вас произошло? — услышал он из-за приоткрытой двери мамин голос. Что ответил маме отец, Али уже не услышал, так как предпочел и впрямь уйти от греха подальше, но мама на другой день сама приехала за ним в школу и о чем-то долго разговаривала с директором и учительницей. А перед этим на большой перемене к нему пришли старшие братья, спросили, который, мол, из его одноклассников Фарук, после чего Ахмет подозвал его, взял аккуратно за лацкан школьного форменного пиджака и заявил, что ежели еще раз тот приблизится к Али, от него и мокрого места не останется. Даром, что «маленьких обижать нельзя», но раз «эта дубина» по-другому не понимает… Фарук с того дня и впрямь сторонился Али, хотя и посмеивался, мол, тот «ябеда несчастный», и без своих братьев никуда. Но зато и девчонок обижать тоже прекратил… Но вот шуточки свои, увы, так и не оставил. Словом, Али именно Фарука подозревал в том, что он куда-то задевал его пенал, но в итоге нашел его в собственной сумке, во внутреннем кармане. Всю дорогу брат Ахмет ворчал, что из-за Али они теперь опоздают к обеду, и мама «все мозги вынесет», дескать, нужно всегда приходить вовремя. Да и отец наверняка тоже рассердится… Но когда они пришли домой, то выяснилось, что мама спешно уехала к дальним родственникам, у которых случилась какая-то беда. Отец, видимо, поехал ее провожать, поэтому Бегюм накормила их обедом, после чего брат Ахмет предложил пойти поиграть во двор, но Мехмет отказался и ушел к себе. Он вообще потом дней пять ходил сам не свой, брат Ахмет все пытался его растормошить, уверял, что «ничего особенного же не случилось, ну, подумаешь, дела у мамы срочные, скоро она вернется, чего он как маленький», но Мехмет лишь отмахивался от него. Дней через пять мама не вернулась, и тут уже Али сначала заскучал, а потом занервничал. Прежде мама никогда не отлучалась из дома так надолго, а вдруг с ней что-то случилось… Вечерами, когда Бегюм гасила в его комнате свет и уходила, Али долго лежал без сна и все думал о маме. Ему вдруг снова, как раньше, когда он был совсем малышом, сделалось очень страшно и отчаянно захотелось, чтобы мама, как тогда, пришла к нему пожелать спокойной ночи, села рядом, зажгла ночник… Если бы братья по-прежнему ночевали с ним в одной комнате, может быть, стало легче. Пусть бы даже Ахмет опять стучал тапочком по спинке кровати, уверяя, что это «воры лезут в окно». Когда он в первый раз проделал такую штуку, они с Мехметом, помнится, вскочили, кинулись к окну, чтобы забаррикадировать его стулом. А после, когда Ахмет рассмеялся и заявил, что пошутил, долго кидались подушками и хохотали так, что примчались родители и, узнав, в чем дело, пригрозили поставить всех троих в угол до самого утра. Иногда старшие братья, думая, что Али заснул, разговаривали о школе, о футбольной команде, о том, кто из их одноклассниц красивее, и Али, лежал, боясь шелохнуться, ловил каждое слово, потому что эти разговоры были интереснее любой сказки. Но теперь Мехмет с Ахметом ночуют каждый в своей комнате, поскольку «стали взрослыми». Когда брату Мехмету исполнилось двенадцать, отец сказал, что «пора уже». А брат Ахмет не захотел отставать, так что Али теперь остался в детской совсем один. Что ему приснилось той ночью, он уже не помнил, кроме того, что это было… страшно. Али не выдержал, зажег ночник и укрылся с головой. Не в силах больше сдерживаться, он то и дело всхлипывал. Отец заглянул к нему и спросил, в чем дело, почему Али до сих не спит. Али ответил, что в темноте ему плохо, да еще и мамы нет… На что отец велел ему прекратить нытье и лечь спать, иначе завтра в школу не добудишься. После чего ушел и хлопнул дверью. Али даже не успел спросить, скоро ли вернется мама. Впрочем… может, и к лучшему. Вдруг отец разозлился бы еще сильнее?.. Еле-еле пересилив себя, Али выключил ночник, но тут в комнату к нему вошел брат Мехмет. — Ты чего, Али? — спросил, присаживаясь рядом. — Не спишь?.. — Нет, а ты? — шепотом произнес Али. — И я не сплю, — вздохнул Мехмет. — Ты… испугался опять, да? Али всхлипнул, кивнул и отвернулся, чтобы брат не заметил, что он расплакался: — Я… Почему мамочки так долго нет, брат? — спросил он и придвинулся ближе к Мехмету. — А вдруг с ней там что-то случилось, вдруг она заболела, ей плохо? — Не дай Аллах! — вздрогнул Мехмет. — Ты… не думай ни о чем таком, ладно? С мамой все хорошо. Вот увидишь, она скоро приедет. И тогда… мы пойдем с тобой на базар и купим ей цветов, ладно? Она обрадуется… Скажет, мы здорово придумали, да? Ты только не плачь, Али, не надо, малыш, успокойся! — Хорошо, — кивнул Али, — не буду. Ему и впрямь стало легче, когда брат сидел рядом с ним, а идея подарить маме цветы — лучше и не придумаешь! Как это он сам не догадался? Через пару дней мама позвонила домой, и у Али отлегло от сердца, когда он поговорил с ней, спросил, когда она вернется и сказал, что очень скучает. Мехмет тоже побеседовал с мамой, сказал, что они ее ждут, потому что без нее очень плохо. Потом он пожелал выздоровления той самой родственнице, к которой мама уехала, а после спросил, не хочет ли она поговорить с папой, который все это время сидел рядом и время от времени тяжело вздыхал. Именно отец, когда раздался телефонный звонок, велел Мехмету снять трубку, поговорить с мамой, а под конец передать ей его слова. Выслушав мамин ответ, Мехмет взглянул на отца, помотал головой, после чего попрощался с мамой и положил трубку. — Говорит, не хочет отвлекать тебя от важных дел, — передал он, глядя отцу прямо в глаза. — Ясно! — еще раз тяжело вздохнул отец, после чего поднялся и вышел из комнаты. Сразу же после этого он уехал в офис, а когда вернулся, Али не видел, кажется, очень поздно, во всяком случае, когда они с братьями пошли спать, отца дома не было. Брат Ахмет сказал еще, что раз мама в отъезде, теперь вся работа только на отцовских плечах, и ему очень трудно. Мехмет почему-то отвернулся сжал кулаки, словно собирался что-то сказать, но никак не мог решиться. Али думал было расспросить его, но отчего-то тоже так и не осмелился…

***

— А, мелкий, привет! — поприветствовал его Ахмет и плюхнулся рядом с ним на качели. Они с братом Мехметом как раз вернулись из школы. — Дай откусить! — воспользовавшись тем, что Али немного зазевался, он выхватил у него яблоко и откусил чуть не половину. — На! — протянул он ему яблоко обратно. — Нет уж, доедай сам! — усмехнулся Али. — Ты оголодал? — строго, точь-в-точь как мама, спросил у Ахмета Мехмет. — Нет, — как ни в чем ни бывало отозвался тот, — просто хотел попробовать. — Так чего ты тут сидишь такой скучный, а? — вновь спросил у него Ахмет, легонько подтолкнув его локтем. Он вообще частенько тем или иным способом пытался подколоть Али, взять его «на слабо», разыграть. Когда Али был поменьше, Ахмет мог спрятать его любимую игрушку и заявить, что если Али сам найдет и достанет, он ему купит конфет, а если нет — даст щелбан. Али не злился, хотя, честно признаться, бывало немного обидно. Но брат всякий раз подчеркивал, что это он не со зла, просто «хотел, чтобы всем было весело». — Я не скучный, — возразил брату Али. — Просто сначала рисовал, потом… ждал вас. Вы знаете, что мама завтра приезжает? — Правда?! — просиял Мехмет. — Откуда знаешь? — нахмурил брови Ахмет, который почему-то всегда ждал от других подвоха. — Папа сказал, — ответил Али. — И я нарисовал маме картину. В подарок к возвращению и ко дню матери. — Ой, правда! — захлопал глазами Мехмет. — День матери! Я и забыл… Слушай, — повернулся он к Ахмету, — у тебя деньги остались еще?.. Хотя можно, наверное, будет попросить… В общем, давай завтра с утра на базар сходим, купим маме букет. — Можно еще мандаринов, — заметил Али. Чтобы помимо нарисованных на картине, мама и настоящим порадовалась. — Эх вы! — насмешливо взглянул на них Ахмет. — Всю эту дребедень: мандарины там, апельсины, — Бегюм и без вас купит. Ладно уж, так и быть, смотрите! Порывшись в сумке, которую не небрежно швырнул на землю около качелей, Ахмет достал небольшую коробочку, раскрыл ее и показал Мехмету и Али красивую цепочку с подвеской в виде трех маленьких сердечек. — Ух ты! — пришел в восторг Али. — Где взял? — не отрываясь, глядя на подарок спросил Мехмет. — Да так, — махнул рукой Ахмет, — поспорил тут с одним… на побрякушку его бабушки. — Как это? — удивленно распахнул глаза Али. Ахмет пристально посмотрел ему в глаза, после перевел взгляд на Мехмета и громко рассмеялся: — Видели бы вы себя! — воскликнул он. — Купил я цепочку эту вчера в ювелирной лавке. Отец денег дал, сказал, чтобы выбрал маме какое-нибудь украшение в честь ее возвращения. Она, правда, позолоченная… Ну, чтобы мама подумала, будто мы втроем сложили свои карманные и купили! Это уже я сам придумал! Поняли? — строго, явно подражая отцу, взглянул он на них с Али. — Это — от нас троих. Вон, тут даже три сердечка. — Здорово! — выдохнул Али. — Мама говорила же, что мы трое — ее душа и сердце, — вспомнил он. — Класс! — восхитился Мехмет. — А когда я вырасту, — подбоченился Ахмет, — то куплю маме настоящее золотое украшение на день матери. Самое дорогое! — Я тоже! — поддакнул Мехмет. — И я! — не отстал Али. — А вы — повторюшки! — хихикнул Ахмет, убирая цепочку обратно в коробочку. — Сам такой! — хором воскликнули Мехмет и Али. Новая горничная Эсма, которая нанялась к ним в дом совсем недавно, но уже успела очень понравится Али, потому что оказалась очень доброй, вышла во двор и сказала, что обед для молодых господ уже готов, Бегюм накрыла на стол, так что не стоит опаздывать, тем более «их ждет кое-что вкусненькое». Она всегда отвечала на все вопросы, не отмахиваясь и не раздражаясь, как, допустим, делала тетушка Фюсун, когда приезжала к ним из Стамбула. А еще Эсма приносила им вечером чай со сладостями и включала мультфильмы, хотя и напоминала всякий раз, что засиживаться не стоит, чтобы мать с отцом не сердились. — Ладно, пошли скорее! — улыбнулся Мехмет. — Пошли! — кивнул Ахмет, убирая на место коробочку с цепочкой. Они взяли Али за руки и повели в дом, весело переговариваясь о том, как же хорошо, что мама наконец возвращается, и уже завтра они смогут обнять ее. Впервые за долгое время Али чувствовал себя очень спокойно; теперь он точно был уверен — все будет хорошо.

***

Азизе сидела в кресле, гладила прижавшегося к ней Али по волосам, наслаждаясь при этом теплом, что разом затопило ее сердце, стоило только переступить порог дома и обнять своих дорогих мальчиков. Они ждали ее во дворе и сразу же кинулись к ней со всех ног. Ахмет на этот раз успел первым, чмокнул ее в щеку и прошептал на ухо, что очень рад, поскольку она вернулась наконец. Мехмет, как обычно, прижался к ней как можно крепче, положил голову на плечо и прошептал, что волновался за нее. А Али, также обняв и поцеловав ее, вцепился в руку и ни за что не хотел отпускать. Бегюм с Эсмой устроили ей прямо-таки торжественный прием: накрыли на стол, не забыв поставить вазу с ее любимыми полевыми цветами и блюдо с фруктами. Мандарины, как выяснилось, Мехмет и Али сами выбирали сегодня с утра на рынке. К тому же (у нее совсем вылетело это из головы) сегодня день матери, и сыновья после ужина преподнесли ей подарок: цепочку с подвеской — тремя сердечками. Азизе так растрогалась, что не смогла сдержать слез. После ужина она решила немного отдохнуть в гостиной, и дети естественно не пожелали отходить от нее. Али забрался на колени, а Ахмет придвинул поближе стул, а Мехмет устроился прямо на полу. Нихат сидел напротив, потягивая крепкий чай и закусывая его свежей пахлавой. Время от времени он бросал на нее виноватые взгляды, явно хотел что-то сказать, но присутствие детей заставляло его молчать. — Мамочка, ты ведь больше не уедешь, да? — спросил Али. — Нет, дорогой, — улыбнулась она, — больше я не оставлю вас так надолго. Просто… в этот раз так сложились обстоятельства. — Азизе пристально посмотрела на Нихата, и он, кашлянув, опустил глаза. — Пусть твои родственники больше не болеют, хорошо? — улыбнулся Ахмет. — Иншаллах! — кивнула Азизе. — Мама, — вздохнув, Мехмет положил голову ей на колени, — я в следующий раз с тобой поеду, куда ты скажешь, ладно? — Ладно, мой хороший, — она ласково погладила его по голове. — Я тебя буду защищать ото всех, мам, правда-правда! — проговорил он, подняв голову и взглянув ей в глаза. Сердце ёкнуло на мгновение; Азизе показалось, будто Мехмет… все знает. Ему каким-то образом стало обо всем известно, и сейчас он пытается подбодрить ее и успокоить. — Конечно, милый, ты же мой самый главный защитник! — улыбнулась она ему. — И я тоже! — тут же воскликнули Ахмет и Али. Азизе рассмеялась и еще раз обняла их всех троих по очереди. Так как было уже поздно, Бегюм заглянула в гостиную и напомнила, что Мехмет бею, Ахмет бею и Али бею пора бы ложиться спать. Разумеется, дети принялись капризничать, им хотелось также, чтобы она сама уложила их. — Мама устала, — подал голос молчавший до той минуты Нихат. — Идите пока с Бегюм, а мама чуть позже зайдет пожелать вам сладких снов. Правда, дорогая? — с надеждой взглянул он на нее. — Да, мои милые, — кивнула Азизе, — ваш папа прав. Пора укладываться… Сыновья еще раз по очереди поцеловали ее и нехотя отправились в свои комнаты. Азизе некоторое время сидела молча, помешивая остывший уже чай, который принесла ей Эсма. — Азизе… — Нихат поднялся и подошел к ее креслу. Она вздрогнула, когда он протянул к ней руку. — Ну, что ты? — тихо спросил он. Опустившись на одно колено, Нихат осторожно взял ее за руку и поднес ее к губам. — Прошу тебя, прости! — прошептал он, целуя ее пальцы. — Говори что хочешь, кричи, ругай меня, ударь, если тебе легче станет! Только прости меня! — Нихат, — покачала она головой, — ты не устал? Тебе не надоело? — Я сам не знаю, что на меня нашло. Будто… не в себе был. Просто… я очень боюсь тебя потерять, Азизе! — Поэтому предпочтешь сам меня убить, верно? — Не говори так! Я ведь очень испугался тогда… Умоляю, не злись, я тебе обещаю, клянусь, если еще раз… Ну, отруби мне эти руки, чтоб они отсохли за то, что я сделал тебе больно! — Я это уже слышала, Нихат… — Азизе… Она снова вздохнула и закрыла глаза: — Я устала, Нихат! Не могу больше… Правда, в следующий раз действительно убей меня. И ты сам освободишься, и меня освободишь! — она быстро смахнула слезы со щек. Нихат поднялся, сел на подлокотник ее кресла, робко приобнял за плечи: — Тшш! Ну, все, милая моя, все… Успокойся… Не надо, не плачь! Все будет хорошо, я тебе клянусь, только… поверь мне. Дай шанс! Ради нас с тобой и ради наших детей. Потому что… Я ведь говорил, и это правда: они не смогут без тебя. И я тоже. Не смогу, Азизе! Без тебя никакой жизни здесь не будет, понимаешь? Когда тебя нет, здесь пусто, этот дом будто умер… Прости меня за все, Азизе! Прости ради Аллаха! Азизе еще раз тяжело вздохнула, откинулась на спинку кресла и закусила губу.

***

Нихат далеко не в первый раз устраивает ей сцены, которые заканчиваются рукоприкладством. Но в этот раз он и впрямь, если так можно выразиться, самого себя превзошел. Их отношения стали портиться уже довольно давно, но особенно муж разошелся после того, как она стала активно заниматься делами компании. Хотя, стоит сказать, поначалу Нихат даже радовался, что она «все схватывает на лету, быстро учится, и может дать фору всем его знакомым бизнесменам». Потом его стало раздражать, когда Азизе брала на себя ответственность и, скажем, заключала те или иные сделки, пусть даже компания в итоге оказывалась в выигрыше. Нихат срывался и кричал, что позволил ей заниматься делами лишь тогда, когда у него «нет на это времени», поэтому ее своеволие «переходит все границы». Она не оставалась в долгу, повышала на него голос, называла все придирки глупым упрямством, из-за которого Нихат дальше собственного носа не видит. В ответ он рявкал, что она «забыла свое место», и, случалось, давал ей несколько пощечин. Остыв, он тут же начинал каяться, убеждал, что больше такого не повторится, какое-то время действительно вел себя тихо, пока не выискивал новый повод для ссоры. Однажды (Мехмет тогда как раз пошел в школу) они с Нихатом поспорили по поводу одного контракта с инвестором. Азизе казалось, что стоит принять его условия, а Нихат уперся, поскольку почтенный Азиз Бекироглу не желал идти на уступки. Стукнув кулаком по столу, Нихат заявил, пусть, дескать, Бекироглу катится ко всем чертям, лучше уж совсем забыть о строительстве нового отельного комплекса. Азизе на следующий же день сама встретилась с Азиз беем в офисе строительной компании и сумела-таки убедить его заключить контракт практически на тех же условиях, которые выдвигал Нихат, уступив лишь самую малость. Азиз бей с радостью согласился, прибавив, что с ней иметь дело гораздо приятнее и надежнее, нежели с ее мужем. Азизе в ответ на это попросила извинить Нихата за излишнюю вспыльчивость, ведь в сущности-то он стремился к тем же условиям… Казалось бы, недоразумение было улажено, контракт заключен, прибыль, можно считать, в кармане. Однако Нихат как с цепи сорвался и закатил ей отвратительнейшую сцену. Он кричал, что Азизе ведет себя как легкодоступная женщина, что этот «кобель» Бекироглу повелся исключительно на ее прелести, и вообще как она посмела встречаться с ним одна, без мужа! Усугубилось дело еще и тем, что Нихат выпил, как он потом выразился, «чтобы снять стресс». Нихат и без того удивительно упрямый и вспыльчивый, а уж если принял хотя бы пару рюмок, то с ним и вовсе никакого сладу. — В гробу я видел этот контракт, если ты выторговала его, состроив глазки этому похотливому мерзавцу! — выкрикнул Нихат, схватив ее за руки. — Ты совсем, что ли, спятил?! — не выдержала Азизе. — Что ты несешь, Нихат, ты пьян? — Я-то трезв, а вот ты, кажется, совсем не в себе! Или, вот уже в который раз, просто корчишь из себя идиотку, чтобы мне мозги запудрить! Но учти, я тебе не какой-нибудь дурачок! — Зато ведешь себя сейчас именно так, Нихат! — Ах ты… — замахнувшись, он со всей силы ударил ее по лицу, а когда Азизе, не устояв на ногах упала на пол, продолжил бить ее, крича при этом, что терпение его лопнуло, а ей пора научиться слушаться своего мужа и уважать его. — Еще раз увижу тебя рядом с посторонним мужчиной, придушу обоих, поняла?! Я тебя спрашиваю, ты поняла меня?! — проорал он ей в лицо, схватив при этом за волосы. Азизе с трудом вырвалась, осела на пол и закрыла лицо руками. Меж пальцев струилась кровь, во рту ощущался металлический привкус, и вдруг вокруг все словно поплыло, и она потеряла сознание. Очнулась она у себя в спальне, Бегюм прикладывала лед к ее голове, а вскоре пришел Осман бей, их семейный врач. Он настоял на визите в больницу, поскольку у него возникли подозрения на переломы ребер, и надо было сделать рентген, а кроме того, у нее оказались выбиты два зуба… Азизе провела тогда больше двух недель, запершись в спальне; и впрямь оказалось сломано ребро, да и синяки с лица сходили довольно долго… Она попросила Бегюм сказать детям, будто у нее грипп, и потому к ней нельзя заходить, дабы не заразиться. — Не переживайте, ханым, я так и сделаю! — отозвалась Бегюм, поправляя ей подушку. — И как только у Нихат бея совести хватило! Как же так можно?! Ну да я поговорю с ним, внушу ему… — Не надо, Бегюм, — прошептала она, — прошу… не говори ничего! Сама знаешь: его не переделать уже! — Ох, ханым… — покачала головой Бегюм. Нихат заходил к ней каждый день, и опять-таки по своей привычке падал на колени и целовал ей руки, убеждая, что подобное больше не повторится. Когда Азизе стало лучше, она, махнув рукой на несносный характер мужа, сказала ему, что прекрасно понимает, что он вряд ли изменится, но пусть уж возьмет за труд и уяснит себе: его ревность — это несусветная глупость. Да и дети… Они ни в коем случае не должны страдать от родительской ругани и склок! Нихат божился, что отныне будет на руках ее носить, и на какое-то время и впрямь воцарился мир и покой, а предупредительности, участию да и, чего уж там, страсти мужа, перед которой она, к стыду своему, не могла устоять, не было конца… Больше подобных сцен Нихат и впрямь не устраивал, если они ругались, то лишь изредка и исключительно по поводу тех или иных деловых вопросов. Впрочем, Азизе решила на какое-то время предоставить Нихату полную свободу и стала заниматься исключительно домом. И тут настал его черед просить помощи, поскольку без нее «там все чуть не разваливается». Злорадно усмехнувшись, она напомнила Нихату, что вообще-то ее место — подле детей, но раз уж он так просит… А потом в доме появился новый охранник Кадир. Он был совсем еще юным и неопытным, Ферхат взял его на испытательный срок, а после решил лично тренировать, чтобы ввести, так сказать, в курс дела. Кадир оказался очень компанейским молодым человеком, быстро свел дружбу с остальными охранниками и приходящими горничными, которые, как одна, были от него в восторге. С хозяевами Кадир был так же приветлив, всегда старался вовремя открыть перед ними дверь, придержать ее, когда нужно — подать машину, предварительно тщательно ее вымыв. Нихата же это стало раздражать… Один раз Азизе привезла Ахмета, который тогда только-только пошел в первый класс, из школы, Кадир помог ей выйти из машины и, улыбнувшись, сказал: — Доброго дня, Азизе ханым! Прошу вас! — Благодарю, Кадир, — кивнула она ему. — Что это значит? — в упор взглянул на нее Нихат. Он вышел во двор, медленно приблизился и вперился глазами в Азизе. — Ахмет, иди в дом, сынок, — улыбнулась она сыну. — Зайди к братьям, они тебя заждались уже. — Что опять стряслось, Нихат? — повернулась она к мужу, отметив про себя, что тот, кто уж его знает, по какому поводу, слегка подшофе. — Мое терпение на исходе! — процедил сквозь зубы Нихат. — Кадир! — тут же рявкнул он. — Да, хозяин! — подскочил Кадир. — Собирай свои вещи и вон отсюда! Ферхат тебя расчитает! — За что? — недоуменно моргнул Кадир. — Я перед тобой отчитываться, что ли, должен, сопляк! — взорвался Нихат. — Исчезни, я тебе велел! Глаза мои чтобы тебя не видели! А ты, — грубо схватил он ее за запястье, — учти: будешь раздавать авансы всяким проходимцам, мало тебе не покажется, ясно?! — Нихат, здесь люди, — кивнула Азизе на охранников у ворот, — веди себя прилично! И отпусти, мне больно! — Ах, больно тебе! — рыкнул Нихат, хватая ее за плечи. — Ты, кажется, уже забыла, как надо себя вести, хочешь, чтобы я напомнил?! Если еще раз увижу, как ты флиртуешь с каким-нибудь недоумком, то напомню. И тогда тебе будет еще больнее, понятно?! — Отпусти меня! — повторила она, и Нихат, грубо оттолкнув ее, ушел в дом. Вечером он опять просил прощения, повторяя, что не хотел ее обидеть. Азизе убеждала его, что никогда даже и не думала подать хоть малейший повод для ревности, пыталась воззвать к разуму мужа и узнать, почему он ей настолько не доверяет. В ответ он чуть ли не разрыдался, что «боится потерять ее навсегда», обнял и долго гладил по волосам, повторяя, что она — смысл его жизни… Однако же с того дня Нихат сменил чуть не с десяток охранников и шоферов, если ему вдруг ни с того ни с сего опять ударяло в голову, будто они неподобающим образом смотрели на Азизе. И вот теперь — история с Кемалем. Несчастный, видимо, и предположить не мог, что его ждет участь несчастного Кадира. Впрочем, с ним Нихат обошелся еще более жестоко, Эсма рассказала, что беднягу избили и попросту выкинули за ворота. В тот день Азизе поехала к доктору Осману. Он назначил ей очередное лечение, чтобы хоть немного вылечить те страшные шрамы от ожогов, которые некогда получила Азизе на том страшном пожаре. Доктор Осман уверял также, что появилась новая терапия, которую начинает внедрять его давний знакомый. Он долго жил и работал в Европе, поэтому стоит попробовать, возможно, лечение даст неплохие результаты. Осман бей сам записал Азизе на консультацию к знаменитому профессору. Нихат, разумеется, обо всем узнал и с радостью согласился заплатить за ее лечение столько, сколько потребуется, лишь бы Азизе стало лучше. Накануне Нихат уехал в Мардин, дабы уладить кое-какие вопросы в местном филиале, а заодно и проверить новую стройку. Азизе, проводив с утра сыновей в школу, предупредила их, что возможно задержится и к обеду не успеет, но из школы их заберет Ильхан, который в таких случаях подменял Ферхата. Напомнив сыновьям, чтобы не хулиганили без нее и слушались Бегюм и Эсму. Она надеется на их благоразумие: все ж таки Мехмету уже двенадцать лет. Кроме Кемаля отвезти Азизе к врачу было некому, да в сущности она и не видела никакой разницы, кто бы ни был — все равно. Профессор Четин произвел на Азизе благоприятное впечатление, а осмотрев ее, он оказался полон оптимизма и заверил ее, что лечение непременно принесет свои плоды, хотя, конечно, полностью избавиться от подобных ожогов вряд ли получится. Тем не менее Азизе осталась довольна визитом и надеялась, что вскоре сможет начать лечение, и хотя бы немного уменьшить те жуткие шрамы на спине и плечах. Вернулась она домой как раз к обеду. Нихат, как выяснилось, тоже уже приехал и поджидал ее во дворе: — Пошел вон! — вместо приветствия напустился он на Кемаля. — Что? — не понял несчастный Кемаль. — Ты глухой или слабоумный? — гаркнул Нихат чуть ли не на весь двор. — Убирайся вон, ты здесь больше не работаешь! Тарык, Ильхан! — позвал он охранников, стоящих у ворот. — Вышвырните его отсюда, живо! — Нихат, — в упор взглянула на него Азизе, поняв, что он опять, судя по всему, умудрился хватить лишнего, — прекрати это! Хватит! — А ты вообще молчи! — рявкнул он уже на нее. — До тебя еще дойдет очередь, я сейчас с тобой не так поговорю! — он схватил ее за локоть и потащил в дом. — Да! — вновь обернулся он к Ильхану и Тарыку. — Вот что, ребята, отделайте этого проходимца напоследок, чтобы себя не помнил! А ну, — еще сильнее сжав ее руку, проговорил он, — шагай давай, живо! — Нихат, да сколько можно?! — закричала Азизе, когда Нихат втолкнул ее в гостиную. — Какая муха тебя опять укусила? — Она еще спрашивает! — взорвался Нихат. — Куда ты ездила с этим ублюдком, говори! — Ты совсем уже?! — Азизе постучала пальцем себе по лбу. — Кемаль меня отвез к врачу, ты же сам записал и оплатил мой прием, профессор Четин говорит, что часть ожогов можно уменьшить… И где, ради всего святого, ты уже умудрился набраться?! — Замолкни! — взревел Нихат так, что Азизе показалось, она оглохнет. — Не надо заговаривать мне зубы, Азизе, я своими глазами видел, как этот недоумок пялился на тебя и хватал за руки! — Кемаль лишь помог мне выйти из машины, он выполнял свою работу! — Ах, он уже Кемаль, — издевательски протянул Нихат, — и поэтому ты поехала с ним вдвоем?! Я знаю, чего ты добиваешься, — продолжал бесноваться Нихат, — насмотрелся в свое время на одну такую шлюху — свою мамашу. Только вот мой отец был слюнтяем и ничтожеством, поэтому не выбил вовремя из нее дурь, но я не такой, ясно?! Хочешь той же дорожкой идти, да? Я тебя насквозь вижу, ты ведь и того своего не забыла до сих пор, верно? Но я же тебя предупреждал, — схватив Азизе за плечи, он несколько раз грубо встряхнул ее, словно грушу, — что не позволю себя дурачить, наставляя мне рога! — Ты совсем уже свихнулся со своей ревностью, Нихат! — Азизе попыталась высвободиться из его стальной хватки. — Тебе лечиться пора в психиатрической клинике! Пусти меня сейчас же! — она вновь попытался стряхнуть его руки со своих плеч. — У тебя еще хватает наглости мне перечить после всего?! Если уж ведешь себя как потаскуха, то хотя бы… — Заткнись, Нихат! — не выдержала Азизе и замахнулась, чтобы залепить ему пощечину, но Нихат опередил ее и ударил первым. Она закричала от резкой боли, отлетев при этом в противоположный угол комнаты, задела спиной журнальный стол, больно ударившись о его угол. Стол перевернулся, стеклянная столешница разбилась вдребезги, и Азизе упала прямо на осколки, которые вонзились ей в ладони. Нихат подскочил к ней, схватил за шиворот, заставляя подняться, прокричал очередное площадное ругательство и снова ударил. Она помнила только, как силилась вдохнуть воздуха, но каждый вздох отзывался неимоверной болью в груди… Голова шла кругом, глаза заливала кровь, она капала на новый ковер, оставляя на нем красные пятна. Прежде, чем лишиться чувств, Азизе заметила ехидную усмешку Фюсун, которая незадолго до того как раз приехала из Стамбула домой, на каникулы. Она стояла в дверях и молча наблюдала за происходящим… Доктор Осман говорил потом, когда Азизе пришла в себя на больничной койке, что у нее сломан нос и — опять — несколько ребер. Так же у нее сотрясение мозга, поэтому пока ей лучше остаться под присмотром врачей. Он было поинтересовался, что же произошло, но Азизе пробормотала лишь, что ничего страшного. Она просто не справилась с управлением… Не надо было самой садиться за руль. На самом деле Азизе пыталась водить машину лишь раз, когда они с Нихатом только поженились, и он решил научить ее. Она отчего-то перепугалась и заявила, что проживет как-нибудь и так. Нихат согласился, сказав, что и правда, ведь есть же он, а кроме того, можно нанять любого шофера, какого она только пожелает. Осман бей, выслушав ее, глубоко вздохнул, покачал головой, но ничего не сказал. Нихат явился на следующий день и принялся умолять «дать ему последний шанс». Ничего нового, вздохнула Азизе. Конца-краю этому нет и не будет. Она уже почти смирилась: видно, такова уж ее несчастливая судьба. Сначала ее предал… предало то ничтожество, ради которого она умереть готова была, которого любила без оглядки, и которое так жестоко посмеялось над ней, опозорив и выкинув, точно ненужный хлам. Да и Нихат, как видно, недалеко ушел. Сначала тоже убеждал в своей любви, клялся, что вместе они смогут залечить все свои раны. А теперь… теперь он будто мстит ей за то прошлое, то и дело попрекая, что когда-то она любила «того другого». Будто она и впрямь виновата в этом… В этой жизни ее держат только дети. Единственно ради них она будет делать все, что в ее силах, но только бы они выросли в мире и покое. Лишь об этом ей остается молить Аллаха. Пусть если кому и будет больно, так только ей. Она ведь уже привыкла…

***

Азизе медленно поднялась с кресла, и Нихат тут же подал ей руку: — Осторожнее, Азизе… — Я хочу лечь, Нихат, — тихо проговорила она, — и впрямь… очень устала. — Да, конечно, идем, я помогу тебе. Можно? — он, точно нашкодивший котенок, робко взглянул на нее снизу вверх. — Помоги, — устало отозвалась она. У нее и впрямь немного закружилась голова, видимо, от усталости, а может быть, упало давление. — Вот так, — Нихат помог ей лечь поудобнее, укрыл одеялом и присел рядом, на край кровати. — Тебе удобно? Она кивнула: — Да… Спасибо. — Отдыхай, родная! — он погладил ее по руке. Азизе тем временем достала из кармана рисунок Али и вновь принялась его рассматривать. Затем она дотронулась до серебряной подвески в виде трех сердечек, которую надела тут же, как только сыновья вручили ей подарок. — Они так ждали тебя, — тихо проговорил Нихат. — Каждый день обсуждали, когда мама вернется… Али иногда плакал по ночам, а Мехмет его утешал. Я сам слышал! Хотел тоже зайти, но, сама знаешь, не умею я их успокаивать. Тебя вот они сразу слушают… — Милые мои! — улыбнулась сквозь слезы Азизе. — Они у нас самые славные, да? — вернул ей улыбку Нихат. — Да, — согласилась она. Нихат, видимо, воодушевленный тем, что она больше не гонит его (какой в том смысл?), поднялся и направился к своей тумбочке. Достав оттуда еще одну бархатную коробочку он протянул ей: — Вот. Я тоже… Это для тебя. С днем матери! В коробочке оказался золотой браслет с изумрудами. — Нравится? — спросил Нихат. — Да, — ответила она, рассматривая его. — Азизе… — Ложись спать, Нихат, уже поздно, — проговорила она, после чего привстала и положила браслет на свою прикроватную тумбочку. Он долго плескался в душе, потом (Азизе слышала, поскольку еще не спала, а просто лежала с закрытыми глазами) ходил по комнате, вышел наконец на балкон, снова вернулся, выпил стакан воды… Наконец Нихат осторожно, думая, наверное, что она уснула, улегся на свою половину и замер, точно боялся шелохнуться. — Погаси, пожалуйста, свет! — попросила она. После того, как щелкнул выключатель, Нихат осторожно придвинулся к ней поближе: — Ты… Может быть, мне… Если я мешаю… — неуклюже пробормотал он. — Все в порядке, Нихат, — вздохнула она, — спокойной ночи! — Ты, — он еще немного придвинулся к ней и несмело коснулся ладонью щеки, — ты… меня прощаешь? — прошептал он и, казалось, перестал дышать. — Ох, Нихат, ох!.. — вздохнула Азизе. — Я клянусь тебе, больше никогда… даже пальцем… Поверь мне, умоляю! — Как бы я хотела, чтобы ты действительно помнил обо всех своих клятвах! — в который раз повторила Азизе. — Я не забуду, обещаю тебе! — погладив ее по волосам, Нихат поцеловал ее в лоб. — На этот раз — точно! — Я делаю это не ради твоих подарков и клятв, Нихат! — ответила она. — Только ради нашей семьи. Пусть у тебя будет еще один шанс… Остается только молить Всевышнего, чтобы ты и впрямь воспользовался им по уму. И чтобы… у меня достало терпения… — Жизнь моя! — он несколько раз поцеловал ее в щеку. — Моя несравненная! Красавица моя! — шептал Нихат, зарывшись лицом в ее волосы. — Я люблю тебя! Вот увидишь, теперь все будет хорошо! Ну, а пока отдыхай, моя хорошая! Он отпустил ее и заботливо подоткнул одеяло. Азизе перевернулась на бок и еще раз дотронулась до подвески с сердечками. Пусть, подумала она, ее дети — самое ценное сокровище — будут счастливы и никогда не узнают боли от предательства и разочарований. Ведь ее собственное сердце бьется и будет биться только ради их счастья.