Розовый мир

Цзяоцю сидит напротив Моцзэ с каким-то слишком уж дорогим алкоголем. Два граненых стакана, хмурый Цзяоцю, летающий в своих мыслях. Моцзэ подпирает рукой щеку. — Прости, я… — Моцзэ, успокойся. Твои слова абсолютно ничего для меня не значат, ты не первый, кто так говорит. — Болезненная усмешка появляется на губах, его пальцы сжимают горло бутылки. — Ты как-то спрашивал, почему мы похожи… — Цзяоцю качает головой.

***

Цзяоцю прислоняется к стене, из разбитой губы стекает кровь к подбородку, мокрые волосы торчат в разные стороны, глаза стали красными от слишком долгого нахождения под водой. Руки вцепились в штанины. На щеке перманентным маркером выведено грязное «пидор», а в рюкзаке все тетради исписаны словом «хуесос». Разбитый телефон, подаренный родителями на шестнадцатилетие, прожигает карман. Отец смотрит на него холодно, сурово. Так, как смотрел всегда. Но сейчас в его взгляде была ещё и озлобленность. — Так причина такого поведения твоих одноклассников – это тот факт, что… что! — Наконец взрывается мужчина, скидывая пачку бумаг со стола. Цзяоцю вздрагивает, вжимается в стену. — Прости. — Шепотом давит Цзяоцю, опуская голову. Мокрые волосы липнут к щекам, слезы горечи скапливаются в уголках глаз. — Ты! Позорище! — В стену рядом с Цзяоцю впечатывается хрупкая статуэтка, привезенная отцом из Индии. Она рассыпается на части, мелкие осколки падают к ногам Цзяоцю, и мальчишеские глаза следят за тем, как позолоченное стекло отскакивает от паркета. — Скажи, что эти ублюдки просто выдумали причину для того, чтобы издеваться над тобой. — Отец подлетает к нему, хватает за лацканы пиджака. Голова Цзяоцю больно ударяется о стену. — Скажи, что это ложь. Бегающие глаза Цзяоцю ищут место, куда обратить взгляд. Он никогда не умел врать отцу. Совсем никогда. — Прости… — Глупый шепот, подтверждающий догадки отца. — Вот каким я тебя воспитал?! — Он ударяет Цзяоцю о стену, на затылке появляется что-то липкое, а внутри всё замирает. — Ты понимаешь, как это выглядит в глазах людей?! Что я воспитал вот ЭТО! — Мужчина отбрасывает его от себя, отбрасывает своего собственного ребенка, словно какой-то мусор. Цзяоцю сворачивается в позу эмбриона, мечтая исчезнуть. Сгинуть. Умереть на полу отцовского кабинета, на дорогом ковре. — Хотя… что это я. В тебе от мужика ведь ничего! Тряпка, что вечно выглядит, как типичный педик! Какая мерзость! Было ли это концом всего? Нет, конечно, нет. И всё же в тот день что-то в Цзяоцю окончательно сломалось. Он знал всегда, что родители его не любили. Не любили так, как любили других детей. Он был средством приобретения статуса, красивой оберткой с уродливой начинкой. С виду умный не по годам, подающий надежды. Надежды, что так резко рухнули с обрыва в бурлящую реку, где умный сыночек, пример для подражания, сын маминой подруги, идеальный для брака, слишком резко оказался мальчиком, целующимся с другим мальчиком за школой. Какая ирония.

***

Цзяоцю смотрит затуманенным взглядом куда-то. Словно был не напротив Моцзэ сейчас, а где-то в другом месте. — Цзяоцю-гэ? — Тихонько зовёт его Моцзэ. — Травля в школе – это не что-то новое. — Спустя ещё минуту говорит Цзяоцю, поджимая губы. — Едва ли от этого возможно будет когда-то избавиться. Подростки слишком злые, а взрослые слишком равнодушные. Знаешь, я рос в полной семье. У меня были и мама, и папа. Счастливая, идеальная семья с достатком чуть выше среднего, мои родители были крайне успешны. Отец – талантливый финансист, мать – известная скрипачка… я должен был быть не менее успешным… — Ты ведь поступил в медицинский, что это, если не успех? — Верно. Но до этого я слишком сильно разочаровал родителей, чтобы они могли мною гордиться. В особенности отца. Он возненавидел меня, и даже спустя почти восемь лет мы не общаемся. — Цзяоцю вздыхает, делает глоток дорогого, вроде бы, виски. — Справедливости ради, отец никогда меня и не любил, пожалуй. Ему нравился концепт идеального сына, словно сошедшего с вылизанной картинки, которым можно гордиться. — Ты говорил, что мы похожи… но у меня в принципе не было отца. А матери никогда нечем было гордиться во мне. Тебя ведь тоже травили. Почему? — Я думал, ты более терпеливый. — Цзяоцю ухмыляется. — Верно, та причина, по которой мы похожи, это травля. Сначала я увидел себя в тебе, но со временем я понял, что мы с тобой ужасно разные. — Разные? — Моцзэ поднимает глаза на Цзяоцю. И что-то в нём снова ломается. Казалось, что последняя связующая ниточка слишком сильно натянулась и в конце концов порвалась с характерным треском. — Ага. Не в плохом смысле, но и не в хорошем. Но это нормально. — Цзяоцю вдруг мягко улыбается, эта полуулыбка, или полуусмешка, кажется чересчур сахарной, противно липкой. — Но это и неважно, это не мешает нам быть старшим и младшим, не так ли? Моцзэ поджимает губы и нехотя кивает. Отчего-то ему было страшно. Все надежды на то, что схожесть Моцзэ с Цзяоцю позволит школьнику пробраться в паутину травм и отвратительного жизненного опыта, залезть под шкуру парню с розовыми волосами, только что рухнули. Словно дорогущая фарфоровая ваза династии Мин о дешевый кафельный пол среднестатистического современного музея. — Над тобой сильно издевались? — Моцзэ склоняет голову к плечу, ловит медовые глаза, стараясь разглядеть там хоть что-то. Цзяоцю вздыхает, уводит взгляд в стену, поджимая губы. Он словно вновь пропадает в глубоко закопанных воспоминаниях.

***

Пальцы цепляются за тёмные ещё на тот момент волосы Цзяоцю и окунают его лицо под ледяную струю крана школьного туалета. Громкий смех едва слышен сквозь толщу и шум воды. Воздуха отчаянно не хватает, легкие и слизистую носа жжет, глаза режет. Цзяоцю отчаянно пытается вырваться из рук обидчика, но у того сил было куда больше, чем у Цзяоцю. — Ебанный педик. — Цзяоцю летит в противоположную от раковины стену, скатывается на пол, сплевывая и чувствуя, как жгучие слезы обиды стекают по щекам вместе с ледяными каплями. Парень садится напротив Цзяоцю на корточки, склоняет голову к плечу. — И чё? Какого это, долбиться в задницу, а? Такие как вы, грязные уебки, вообще существовать не должны. Цзяоцю медленно моргает, переводит взгляд на дверь туалета. У него больше не было сил даже подняться с холодного кафельного пола.

***

— Думаю, как у всех. Наверное. Когда я учился, ещё не шло речи о наказании за школьную травлю. — Вздыхает Цзяоцю. — Я сам был не в состоянии себя обезопасить, родителям было плевать, они вечно работали, администрации школы тем более не было дела. — Цзяоцю ухмыляется. Опустошает бокал. — Думаю, они все забеспокоились бы лишь в том случае, если бы я сдох и написал записку с именами моих агрессоров. — Наказание за школьную травлю? Ты об этих ебучих комитетах? Они бесполезны. — Моцзэ фыркает, качает головой. — Но это первый шаг, Моцзэ. Однажды это превратится в полноценный закон, кто-то обязательно будет этим заниматься. И этого всего, по крайней мере, станет меньше. Моцзэ вдруг задумался. Он был одним из тех, кому перепала нелегкая участь “изгоя” класса. Эдакая роль свинюшки для битья. Он был тем, кому доставались все синяки, возможно, это была одна из причин, почему Моцзэ никогда не задумывался о своём будущем после школы. Кому нужен искажённый идиот из бедного района захудалого китайского городишки? Никому. Никому, кроме себя. Но и себе Моцзэ давно стал не нужен. Однако сейчас он вдруг подумал, что было бы неплохо, стань он тем, кто помогал бы таким же неотесанным отбросам, как он сам. Стоило ли ему стать “Цзяоцю” для других? Если подумать, Моцзэ совсем не знал, кем он хочет быть. Может быть, помощь несчастным и есть его предназначение? Стать кем-то, кто протянет руку в трудный период и поставит идиотов вроде Лочи на место? — Как думаешь, мне пошёл бы юридический? — Глупый и неожиданный вопрос удивляет Цзяоцю, он поднимает глаза на Моцзэ, склоняет голову к плечу и несколько раз моргает. — Ты бы отлично смотрелся в смокинге, очках и с портфелем под мышкой. — Цзяоцю смеется, однако, когда видит хмурость на лице Моцзэ, тут же становится серьёзным. — Да, думаю, с твоим непрошибаемым лицом тебе бы идеально подошёл юридический. — Я просто вдруг подумал.. Что нет смысла себя хоронить из-за всей этой ситуации. Думаю, ты стал чем-то вроде… катализатора? Это ведь так называется? Чтобы я подумал о своём будущем. Цзяоцю опирается подбородком на руку, отводит глаза в стену. — Моцзэ, “катализатором” должен стать ты сам. Не кто-то для тебя, а ты сам. Ты должен жить ради себя. — Я не хочу жить ради себя. Жизнь – это череда бессмысленных событий. Почему мне нельзя жить, например, ради тебя? — Потому что я лишь случайный посетитель крыши, который стащил тебя с парапета. Случайный попутчик, пройдет время – и я исчезну из твоей жизни. Такова человеческая природа. Моцзэ вздрагивает, сжимает бокал со всё тем же дорогим алкоголем и осушает его в один глоток, громко ставя на столешницу. — Ты не ответил на главный вопрос, гэгэ. Почему тебя травили? — Моцзэ проглатывает слова, что вертелись на его языке. Слова, которые Моцзэ никогда не скажет. Потому что для Цзяоцю он был случайно спасённым ребёнком. Так почему бы не пойти напролом? Моцзэ может стать для Цзяоцю ярким воспоминанием. Даже если это воспоминание будет вызывать ужас. Цзяоцю склоняет голову и усмехается. — Так отчаянно желаешь знать? Не думал, что я тебе признаюсь. Я был уверен… впрочем, неважно. Из-за моей ориентации. Кто-то увидел, как я целуюсь с парнем из старшего класса за школой. А потом об этом узнали все. — Цзяоцю смеется, качает головой. — О, это было ужасно. Бесконечные сплетни, толчки и не только. Да, школьные годы у меня не задались! — Цзяоцю разражается новым приступом хохота, словно рассказывал самую смешную шутку на свете. — Не только? Тебя избивали? — Моцзэ хмурится. Причина травли не была особенной, такое часто случается. Даже в его школе двух девушек, кажется, их звали Жуань Мэй и Фуга, затравили настолько, что одна была вынуждена перевестись и переехать в другой район, а другая выбросилась из окна школы, с четвёртого этажа. Спасти её не удалось. И там были не просто избиения, но и всяческие унижения. Унижения, на которые, казалось бы, не должен быть способен ни один нормальный человек. Но дети жестокие, а подростки – ещё хуже. — Меня? Ну, что-то вроде того. Это было давно, половину я и не помню уже. Ха-ха. — Это была ложь. Янтарные глаза явно помнили всё. Всё, что происходило с ним в школьные годы. Это было видно по дерганой мимике, по неестественному смеху. Но Цзяоцю не собирался открываться малолетке. Что ж, не было ли это очевидно с самого начала? Моцзэ вздыхает, упирается взглядом в столешницу. — Ты говоришь, что я словно камень, не готовый открыться никому. Но чем ты лучше меня? Чем, гэгэ? — Моцзэ хмыкает, откидывается на спинку стула и смотрит прямиком в янтарные глаза. Цзяоцю склоняет голову к плечу и выдыхает. — Ты пьян, пойдем на балкон, надо проветриться. — Цзяоцю поднимается со стула, длинные пальцы обхватывают плечо Моцзэ, и тот тут же вздрагивает. Поднимает глаза на Цзяоцю, поджимая губы. — Идем же, Моцзэ. Его собственное имя из уст Цзяоцю прозвучало неожиданно ласково и нежно, словно Цзяоцю обращался к возлюбленному, а не идиоту-школьнику, что так упорно его преследовал, добиваясь хоть какого-то внимания. Моцзэ знал, что это была иллюзия. Знал, что Цзяоцю ласков ко всем, а Моцзэ просто не стал исключением. Моцзэ ничем не лучше тех многочисленных зверюшек, которым Цзяоцю любил помогать. Но Моцзэ не собирался верить своим умозаключениям, он предпочитал бесконечные иллюзии своего собственного мира. Будь они серого цвета, розового, голубого или всех и сразу. Сладкий мир грез Моцзэ нравился куда больше, чем реальность. Даже если реальность была лучше, чем серые мечты. С появлением Цзяоцю его серый мирок окрасился в нежно-розовый оттенок, почти персиковый. И Моцзэ ужасно не хотел этого терять, отчаянно надеясь, что останется в нём навсегда. Глупость да и только, но Моцзэ любил эту глупость. На балконе свежо, холодный ветер врывается в открытое окно, прозрачные белёсые занавески качаются в такт порывам ветра. Мысли в порядок не приходили, казалось, что голова начала кружиться только сильнее. Сизый дым от двух сигарет сплетается и оседает в морозном воздухе. Уже не пахло сыростью, остались лишь морозы и промозглый ветер – приближалась зима. — Ну как? Пришел в себя? — Цзяоцю опирается на узкий подоконник, смотрит вниз. Моцзэ невольно думает о том, что не приди Цзяоцю тогда на крышу, то Моцзэ валялся бы именно там, внизу, под его балконом. Это было бы достаточно символично, не так ли? Моцзэ упирается взглядом в затылок Цзяоцю: розовые волосы трепал ветер, челка откинулась с высокой лба. Цзяоцю поворачивается к нему, склоняет голову к плечу. — В чём дело? Моцзэ переводит взгляд со лба на высокую переносицу, глазами пробегается по скулам. Останавливается на полных губах, на которых сейчас наверняка остался привкус ментоловых сигарет, купленных в круглосуточном. Моцзэ хотел бы поцеловать человека, стоящего рядом. Едва ли его подростковый разум, что ни разу не влюблялся, понимал, что такое поцелуй и почему люди вообще сливаются губами в порывах чувств. Моцзэ отводит глаза на окно, новый поток дыма вырывается из его рта. — Моцзэ. — Вдруг вздыхает Цзяоцю. — То, что… это нормально, когда тебе нравится человек намного старше. Ничего страшного в этом нет. — Моцзэ вздрагивает, сжимает сигарету в пальцах. — Так ты знаешь. — Моцзэ хмыкает. — Да. Знаешь, когда-то мне очень нравился преподаватель в университете, и он был на девять лет старше. Это нормально, когда тебе нравится авторитетный взрослый. Но пройдет время, твоя подростковая влюбленность пройдет. Ты встретишь подходящую женщину, и твоя жизнь встанет на круги своя. — Цзяоцю качает головой. — А если… Если я не хочу другого человека. — Моцзэ хватает Цзяоцю за запястье, отчаянно молясь, чтобы тот дал ему положительный ответ. — Моцзэ… — Тяжёлый вздох. — Ты ребёнок. Тебе нужно сосредоточиться на себе, на учебе, на своем будущем, а не цепляться за меня. Я не спасательный круг, я просто… человек, который оказался рядом. — А если… если бы я был старше? — Моцзэ был готов ухватиться за любую возможность, за любой малюсенький намёк на взаимность. Возможно, он так до конца и не поймет, почему Цзяоцю его отверг и было ли дело только в возрасте. Может, Моцзэ слишком отчаянный? Слишком погружающийся? Может быть… он просто не подходит Цзяоцю? — Но ты не старше. Совсем не старше. Ты ребёнок. И это изменит только время. — Цзяоцю отворачивается к окну, и новая порция дыма смешивается с морозным свежим воздухом. Казалось, что это конец. Предрешенный, логичный. Но Моцзэ не хотел этого конца. — Я мог бы стать твоим другом, хорошим приятелем, просто неплохим взрослым в твоей жизни. Но ничего больше этого я тебе никогда не дам. И на то слишком много причин. Моцзэ хватает его за плечи, разворачивая к себе. Высокий школьник, проводивший много времени раньше за боевыми искусствами, был куда сильнее «взрослого» с медицинского факультета. Глаза встречаются с другими. Отчаянно влюбленные, с налётом всё той же детской наивности, и абсолютно равнодушные, с огромным опытом за худыми плечами. — Почему ты не даёшь мне даже шанса? — Громкое, болезненное отчаяние в тихом голосе. Цзяоцю вздыхает, пытается убрать руки со своих плеч. — Я тебе уже ответил, почему. Успокойся, пожалуйста. — В его пальцах была зажата недокуренная сигарета. — Черт, всё идет наперекосяк. — Вздох такой тяжёлый, уставший. Моцзэ стоял слишком близко к Цзяоцю. Его руки сжимали плечи, макушка Цзяоцю была почти вплотную к подбородку Моцзэ. — Пожалуйста, Цзяоцю. Я… я стану другим. Я… я сделаю всё так, как хочешь ты, я… — Вот в этом и проблема, Моцзэ! Именно в этом! — Цзяоцю срывается на крик, пытаясь объяснить, донести. — Я не хочу быть для тебя человеком, ради которого ты начнешь жить. Это… чересчур большая ответственность! Я не могу и не хочу так. Ты уже растворяешься. Ты ребёнок, не знающий о жизни ничего! Неужели ты не понимаешь?! Твою мать. Моцзэ отстраняется на миг, смотрит на Цзяоцю. Пальцы судорожно сжимают ткань толстовки, цепляются за неё. Взгляд бродит по сжатым губам, безразличному и уставшему взгляду. И чёткое осознание наконец пробегает в голове. Моцзэ никогда не был нужен Цзяоцю так, как Цзяоцю нужен был Моцзэ. Это для Моцзэ Цзяоцю – яркий огонёк в темноте облачной ночи. Моцзэ для Цзяоцю – лишь короткий миг в бесконечном пути, ничего больше. И Моцзэ никогда и ничего не сможет с этим поделать. Наверное, именно это стало спусковым крючком. Моцзэ встряхивает Цзяоцю. Тот удивленно поднимает глаза на подростка, и его брови взлетают вверх. Цзяоцю хочет спросить, открывает рот, но ни одного звука издать не успевает. Моцзэ оказывается быстрее. Обветренные и вместе с тем обкусанные губы школьника встречаются с мягкими, ухоженными старшего. Цзяоцю не удаётся вымолвить ни слова, он пытается оттолкнуть его. Тонкие пальцы упираются в широкие плечи, давят на них. Но Моцзэ не останавливается, его рот почти пожирает замкнутые губы другого. Он неумело сжимает чужие губы, столь же неумело проводит по ним языком, пытаясь приоткрыть рот Цзяоцю, однако старший не поддается на дешёвые уловки. Цзяоцю наконец удаётся вырваться, он с усилием вдыхает воздух, янтарные глаза закрыты. Моцзэ прислоняется к панельной стене, склоняет голову к плечу и наблюдает за старшим. Его сердце бешено билось о ребра, губы покалывало от волнения. Потные руки спрятались в карманы. — Блять! Моцзэ! Ты… Блять. — Цзяоцю жмурит глаза, трет их с таким усердием, что Моцзэ начинает волноваться за них. Он тяжело дышит, пытаясь успокоиться. — Твою мать. Да ты с ума сошёл. — Почти шепчет Цзяоцю, усаживаясь на холодный пол. — Моцзэ. Ты… блять. Уходи, потом… потом как-нибудь поговорим. Подумай о своем поведении, ты… ведешь себя неправильно. Уходи, пожалуйста. Тебе пора. Наверняка твои родители… мама, она будет волноваться. Уходи. Что-то в этот момент рухнуло. А, может быть, рухнуло всё. Моцзэ этого рока не осознавал. Совсем.