Душа Пустыни

В холодную полночь, такую неожиданную после заживо плавящего кожу зноя дня, прямо на крыше великолепного дворца Короля Пустыни, посреди разложенных ковров и подушек, кружила в безумном танце изящная фигура. Десятки взглядов собравшихся на пиру короля были прикованы к гибкому золоченому солнцем телу. Хонджун смотрел на него сквозь ресницы, прячась за бокалом вина, который держал у лица, оперев руку на колено, и восседая на мягких, шитых золотом подушках, слева от короля. Голую кожу чужой груди, натертую маслами, прикрытую лишь тончайшим черным шелком, нескрывающим ничего за собой, для него видеть непривычно. Хонджун видел тела, видел их много. Фермеры, косившие в позднем августе пшеницу, рыбаки, расставляющие сети в широких затоках его родных рек, задорные мальчишки, лазающие по деревьям, и с восторгом бросающиеся под копыта его лошади, чтобы подарить дырявые камни на удачу, самодельные луки и клинки... Многие на его родине пренебрегают рубашками, чтобы не пачкать, не рвать, или чтобы не мешалась. В этом не виделось ничего особенного. Кажется, Хонджун забыл, а может никогда и не знал, что человеческое тело может выглядеть вот так... Восхищать, пленять, к собственному стыду. К стыду, потому что... Хонджун бы понял свою увлеченность, если бы перед ним кружилась в танце юная полуголая длинноволосая девица. Без сомнения, ему все так же было бы не по себе, ведь он привык уважать девушек и их длинные платья, скрывающие нежную кожу от чужих глаз. Там, откуда он приехал таких развлечений никто не устраивает, разве только в далеких трактирах кто-то утешает одиноких путников. И даже несмотря на это, прекрасные тела Хонджун ценит. Но здесь перед ним, в тяжелых золотых браслетах, окольцовывающих лодыжки и кисти, танцевал... да нет же... летал и метался под музыку, как одинокий язык пламени, юноша, одетый в черные шальвары и полупрозначную рубашку без рукавов. — Вам нравится мое представление, дорогой Хонджун? — звучит рядом веселый голос, и Хонджун поворачивает голову, встречаясь взглядом с Королем Пустыни Уеном, четвертым наследником Песков по истинной крови. Несмотря на улыбку, красующуюся на губах, его глаза остаются холодны, как лед, сковывающий реки зимой. — Благодарю Вас, Король. От него в самом деле тяжело оторвать глаз. Уен смеется звонко и резко, очерчивая рукой периметр крыши. — Никто не в силах оторвать от него глаз. Смотри, внимай. Он чарует. И Хонджун смотрит, видит, как все глаза устремлены к юноше в центре, видит зачарованные лица, освещенные дрожащим светом парящих в воздухе лампад. Люди смотрят, позабыв про вино и разговоры. На губах Уена продолжает играть хитрая, холодная усмешка. — Он — воплощение красоты наших земель, вот, почему он так чарует даже тебя, дорогой Хонджун. Нет в Песках никого краше этого демона. Хонджун удивленно изгибает бровь, глядя на плавные, манящие движения. Король Пустыни отпивает немного фруктового вина, прежде чем заговорить вновь. — О, не удивляйся, это чистая правда. Однако хватит об этом, поведай мне, зачем ты посетил Пески, дорогой? Твое королевство пустует без тебя, пока ты смотришь на танцующего демона. — он смеется, и, наперекор колким словам, оглаживает пальцами плечо Хонджуна, доливая в его кубок вина. — Неужели ваши леса так скучны, что ты приехал любоваться моими барханами? — Я предлагаю наследнику Песков товарные связи. Я слышал, что город гостеприимен к случайным гостям, но не принимает послов, а потому явился лично, выражая абсолютную дружественность. Я благодарен Вам, что Вы согласились меня принять. Уен хмыкает, отпивая еще глоток пьянящей сладости. — Пустыня не заключает союзов с королевствами с давних времен, об этом все знают, но твоя целеустремленность мне понравилась. Еще ни один король не являлся ко мне лично, оставив позади послов. Чего ты хочешь? — Ваши пряности, шелка и фрукты. Мужчина откидывается на подушках, отставляя кубок в сторону и громко смеясь. — А что же ты готов предложить взамен? Хонджун старается не отвлекаться на подошедшего совсем близко танцора. Если бы он вытянул вперед руку, то почти смог бы коснуться пальцами легкой ткани черных шальвар. — Наши земли богаты, я могу предложить многое, что в пустыне непросто добыть. Зерно, древесину, железо, скот, все, что посчитаете нужным. — Боюсь, дорогой Хонджун, что ничего из этого нам не нужно. Если бы я захотел, мы вырастили бы столько зерна, сколько вам не снилось, и моим людям не пришлось бы даже работать для этого. Хонджун слегка хмурится, начиная явственно ощущать, что разговор идет совсем не так, как ему бы хотелось. — И все же, наследник Песков, прошу Вас подумать еще раз. Не сочтите за грубость, но я видел город. Люди на окраине бедствуют. Я прошу немного, но готов вернуть вдвойне. У нас зерна и древесины с избытком. Глаза Уена недобро сверкают, когда он поворачивает голову к Хонджуну, отвлекаясь от танца. — Тебе ничего не известно о Пустыне, потому я прощаю твою грубость. В моих руках вся сила и весь потенциал Песков. Я владею пустыней в самом прямом из возможных смыслов. Смотри. — Уен поворачивается обратно к юноше, и его голос звенит сталью. — На колени, джинн. Ноги танцора подламываются безвольно, роняя его коленями о мраморный пол. Уен усмехается, когда Хонджун вздрагивает, а все присутствующие опускают взгляд в пол, не смея взглянуть на правителя и его танцора. — Этот демон — тот, благодаря кому сегодняшние лампады парят и не гаснут, а еда на твоей тарелке не заканчивается. Он не только самый красивый цветок пустыни, он — джинн, и все, что я ему прикажу будет исполнено. Ему подвластны стихии, в его силах превратить Пески в цветущий рай, подобно моему саду или безжизненный ад, как пески Границ, которые ты миновал два дня назад. Хонджун пораженно смотрит на бесстрастное лицо джинна, обрамленное черными локонами. —Джинн? Но... Я слышал, что джинны способны исполнить лишь три желания, прежде чем теряют свою магию. Ваши же лампады и сегодняшний пир... Уен усмехается и командует резко и холодно. —Покажи танец барханов нашему гостю, джинн. Юноша вскакивает марионеткой, уносясь к центру его своеобразной сцены, окруженной пирующими людьми. Отовсюду по полу, по воздуху, искрясь, тянутся к нему тонкими струйками потоки песка, оплетая тело и взмывая в воздух замысловатыми узорами. Хонджун глядит на него и не может оторваться. Бесстрастное лицо преображается эйфорией, стоит джинну закружиться среди струящихся в воздухе песков. — Гори! — приказывает Уен, и, вскинув руки к звездным небесам, джинн вспыхивает живым пламенем. У Хонджуна перехватывает дыхание от того, как прекрасен юноша в этот момент, каким свободным и сильным кажется, как пугающе лижут его кожу языки пламени. — Видишь, дорогой? Этот демон не ограничен тремя желаниями. Это — Душа Пустыни, сильнейший джинн среди всех живущих, в его власти каждая песчинка пустыни. Правит пустыней тот, кто владеет ее Душой, Хонджун. — Душа Пустыни? — тихо повторяет Хонджун, наблюдая как тлеет и опадает шелк с груди джинна. — Именно так. Одно мое слово способно было бы изменить наши пески до неузнаваемости, прокормив три таких народа как мой. Нам не страшен никакой враг, ведь песчанная буря джинна смертоносна. Хонджун вновь хмурится, обдумывая услышанное. — Это невероятно... Но мне любопытно, прошу Вас ответить на мой вопрос. Почему же Вы не отдадите такого приказа? — Пустыня жестока, Хонджун. В ней тяжело выжить, такова ее природа и поэтому ее зовут пустыней. В этом ее прелесть и сила. А люди тщеславны, склонны гордиться и желать чего-то большего. Если дать всем всего в достатке, вскоре они заскучают и попробуют превзойти остальных, начнется восстание, и народ погибнет. Пока окраины бедствуют, знать ощущает превосходство. Пока знать существует, окраины верят в возможность подняться выше по социальной лестнице. Все заняты, у всех есть цель, никто не бунтует. Малочисленные смерти обедневших — скромная плата за спокойствие страны. К тому же люди гибнут каждый день, вне зависимости от статуса, так что это всего лишь жизнь. Впрочем, ты мне нравишься, дорогой. Твоя учтивость и уважение похвальны, как и отсутствие злых умыслов по отношению ко мне, которым стоит лишь появиться у любого из присутствующих здесь, джинн оповестит меня и охрану моментально. Хонджун вздрагивает от непрямой угрозы. — В наших целях не было вреда, лишь торговля. — Я знаю. — смеется Уен. — Пусть так и будет. Заключим торговый договор. Положим, мне не нужны ваши продукты, но я готов отдавать вам специи и шелка за жемчуг и лучших скакунов. А когда у меня появятся наследники, мы породнимся. Слишком давно мы знаем только пустыни. Пусть мы способны уничтожить любого врага, союзников все же тоже хорошо иметь. Ты отдашь мне дочь, если она у тебя родится, а я принесу в ваше королевство огромные богатства, ведь ты сможешь стать единственным правителем страны, которая торгует специями и шелком пустынь. Лицо Хонджуна слегка искажается удивлением и тревогой. Уен смеется снова, глядя на него. — Ну, ну, полно. Никто не навредит твоему неродившемуся цветочку. Ее будут уважать, как ценят живительный родник. В доказательство того, что я благосклонен к нашему соглашению, я сделаю тебе подарок, от которого ты не сможешь отказаться. — он взмахивает рукой, грубо окликая танцующего джинна. — Ко мне, демон. Не проходит и нескольких мгновений, как юноша вновь оказывается на коленях перед королем. Уен неаккуратно разворачивает его голову за подбородок к Хонджуну. — Такого предложения я не делал никому и никогда, так что цени. Я подарю тебе ночь с этим демоном, раз он тебе так приглянулся. Хонджун багровеет в щеках, но его сознание лишь трезвеет от чужого грубого отношения. —Наследник Песков... Уен стреляет в его сторону сердитым взглядом, отталкивая лицо юноши назад, от чего на его лоб падают несколько густых угольных прядей. —Подарок короля нельзя не принять. Это высшее оскорбление. Прими с благодарностью, я знаю, что тебе он по вкусу. Такого сладкого тела ты не найдешь больше нигде, уж я-то знаю. Делай с ним что хочешь. Он умеет все, и на нем не остается следов. Он заживает за пару минут как собака. На этом разговор завершен. Я распоряжусь устроить твоих спутников на ночь в Центральном крыле. Ступай, джинн тебя проведет. — он хмуро бросает взгляд на юношу и цедит. —Твоя задача сделать так, чтобы господин остался доволен любой ценой. Для тебя не существует "нет", за исключением золотых законов. Позаботься о нем. Это приказ. Юноша безразлично кивает и поднимается, кланяясь сначала Уену, а затем Хонджуну, обращаясь к нему негромким мягким голосом, напоминающим Хонджуну прохладный звон родниковой воды. —Прошу Вас, господин, следуйте за мной. Хонджун пока не знает, что ему со всем этим делать, но поднимается со своего места и следует за джинном, уходя с крыши, и двигаясь по длинному темному коридору, освещенному сопровождающей их парящей лампадой. Они достигают высокой и массивной деревянной двери, украшенной резьбой и позолотой. Юноша толкает ее, открывая практически без усилий, и пропуская Хонджуна в пышные покои. —Хотите сперва принять ванну, господин? Вы, должно быть, устали после долгой дороги. Хонджун глубоко вдыхает, оценивая ситуацию и размышляя. —Прошу, оставь это "господин". Просто Хонджун. Даже мои люди меня редко так зовут, а тебе вообще не стоит. Поверить не могу, что говорю с сильнейшим джинном... Мне доводилось лишь читать о вас прежде. Джинн впервые показывает какую-то эмоцию так открыто, слегка морщась в отвращении, услышав слова, сказанные гостем. —Хонджун, мне набрать для Вас ванну? Хонджун вздыхает, понимая, что в нынешнем положении, для джинна его фраза прозвучала насмешкой, но извиняться за правду он не намерен. —Я был бы очень признателен. Пожалуйста, я бы хотел, чтобы мы могли отбросить все лишние рамки приличия и перейти к неформальному общению. —Хорошо. — спокойно соглашается джинн, двигаясь в направлении другой двери, расположенной с правой стороны комнаты. Он двигается к украшенной мозаикой ванне, больше похожей на небольшой квадратный бассейн, открывая сразу три крана, и выбирая с полочек рядом стеклянные бутыльки, наполненные, как догадывается Хонджун, эфирными маслами. Через время, когда вода оставляет свободное пространство высотой всего с ладонь до края ванны, джинн поворачивается к нему плавно указывая на воду. — Ванна готова, прошу. Хонджун раздевается без задней мысли, расстегивая белую хлопковую рубашку, вышитую крохотными снежинками по рукавам и воротнику и пуговицу белых брюк. Обычно он предпочел бы аккуратные черные, но пустынное путешествие вынудило сменить привычный стиль. —Раздевайся тоже, ты должно быть устал от непрерывного танца. — говорит Хонджун, наконец лишившись одежды и переступая борты ванны. — Здесь места хватит на четверых, слишком расточительно на меня одного. Он смеется, вспоминая свою дубовую ванну, в которой расслабиться можно только полусидя, и народные бани, в которые им пару раз удавалось заглянуть толпой после охоты с друзьями. —Как тебе будет угодно. — мягко и покладисто раздается за спиной Хонджуна, и он оборачивается, когда юноша цепляет большими пальцами пояс своих шальвар. —Это был не приказ. Думаю, вода одинаково снимает усталость тел людей и джиннов. — Хонджун говорит спокойно и твердо, выражая убежденность в своих словах и отворачивается, чтобы дать немного времени и приватности личности, которая вынужденно занимает подчиненное положение, лишенная прав на собственное мнение. — Я приглашаю, но твое право отказаться. Не дожидаясь ответа, он погружается в приятную, в меру теплую воду с головой, ощущая как вода смывает соль и пыль с кожи. Хонджун выныривает обратно на поверхность только спустя долгие секунды, когда легкие начинают слегка гореть от недостатка кислорода. Он снова чувствует себя живым, утирая воду с лица и взьерошив пальцами короткие влажные волосы. О его спину бьются мелкие волны беспокойной водной глади, позволяя понять, что джинн принял решение присоединиться к нему. —Как мне к тебе обращаться? — спрашивает Хонджун не оборачиваясь. —Как посчитаешь нужным. Любое имя, которым тебе принесет удовольствие меня называть, мне подойдет. Хонджун хмыкает, ощущая нотку раздражения, закипающую в глубине. Нехорошо лезть в чужие традиции и взгляды на мир, но такое абсолютное уничтожение личности до пустой покорной оболочки его злит и пугает. —Мне принесло бы огромное удовольствие, узнать твое настоящее имя и обращаться к тебе с должным уважением. Окажи мне честь. Джинн за его спиной вздыхает где-то совсем близко. —Меня называют Душой Пустыни, и зовут так же, как ее. Мое имя — Сонхва — "ставший дворцом звезд". Хонджун берет с края ванной оставленный там кусок душистого мыла с вкраплениями специй, и разворачивается, встречаясь с джинном лицом. Сонхва выше него, и вода ему доходит лишь до начала ребер. Хонджун интересуется, активно мыля руки и волосы под чужим внимательным отрешенным взглядом. —Тебя зовут как эту пустыню, называют ее Душой, а наследник Песков сказал, что ты сильнейший из живущих джиннов. Утешь мое любопытство, что за история таится за этим? И почему ты зовешься дворцом звезд? —Я не сильнейший, хотя именно так меня зовет Король Пустыни, четвертый наследник Песков по чистой крови Уен. Мне неизвестно, почему мои братья и сестры теряют свои силы, исполнив ровно три желания. На небосводе мы были равно сильны. Может судьба так решила, что мое падение произошло слишком рано. —Падение? — уточняет Хонджун, старательно намыливая собственную шею. —Все джинны в прошлом звезды. Мы не стареем, как люди, но теряем свою магию и падаем, разбиваясь о планеты и уподобляясь вам. Наступит день, когда и меня покинет магия, возвращаясь на небеса и возвращая свободу, но до тех пор, боюсь, пройдет еще не одна сотня лет. Я чувствую свою магию, она искрит внутри стройным потоком. Хонджун кивает, и опускается под воду, смывая с тела и волос пену, и обдумывая новую информацию. Слетевшая с чужих губ оговорка о свободе снова отрезвляет и добавляет горечи настроению, хотя, Хонджун уверен, говорить такое джинну должно быть непозволительно. С учетом того, что он сегодня видел, вероятно, за такие слова Сонхва должны были бы наказать. Он вновь выныривает, вдыхая драгоценный кислород. —Что же касается моих имен, — продолжает Сонхва свой рассказ, — я Душа Пустыни, потому что этот песок — часть меня. Когда я падал, то рассыпался звездной пылью по поверхности вашей планеты, так и была рождена эта пустыня. Говорят, если встать ночью посреди песков, то не будет разницы, между небом и землей. Отражая лунный свет, эти песчинки будут гореть крохотными звездами. Отчасти потому меня прозвали Дворцом Звезд, а отчасти потому, что падая на поверхность вашей планеты, мои братья и сестры часто падают в мягкие объятья моих песков. Откупорив голубой стеклянный бутылек, Сонхва наливает немного масла себе в ладонь, отставляя тот на бортик ванны и, растерев масло в руках, укладывает их на основание шеи Хонджуна, заставляя того напрячься и отойти назад на шаг. Пусть они и в одной ванной, и он помнит слова Уена, в его планах не было пользоваться безвольным джинном, как и не было плана подпускать его так близко к своей смертной шее. Губы Сонхва трогает улыбка. —Не бойся, это всего лишь эфирное масло. Я не причиню вреда. В пустыне, где ветер, солнце и песок ежесекундно сушат твою кожу, масло необходимо для защиты. Позволь, я помогу и расслаблю мышцы. Хонджуну непривычны такие прикосновения, но он не отступает дальше, позволяя чужим умелым рукам медленно втирать в кожу теплоту и пряный аромат. Шея, плечи, руки — Сонхва путешествует по ним неспешно, массируя и расслабляя, напевая какую-то незнакомую Хонджуну песню. Он покрывает тончайшим слоем масла спину, разминает зажатые от усталости трапеции, и останавливается на лопатках у самой кромки воды. —Сядешь на бортик, чтобы я мог продолжить? Хонджун колеблется пару секунд. Профессионализм Сонхва и простота массажа, контрастирует с тонкой интимностью момента, и недосказанностью, висящей в воздухе с тех пор, как прозвучал приказ Уена. Он отгоняет от себя лишние мысли, ловко забираясь на бортик ванной, оставляя в воде только ноги ниже колена. Сонхва подходит ближе, растирая в ладонях новую порцию масла, прежде чем коснуться живота Хонджуна, двигаясь по рельефу мышц и ребер заученными движениями. Это немного щекотно, но в то же время, Хонджун совершенно отчетливо чувствует целебный эффект массажа на своем теле. —Дай мне масло. — негромко просит Хонджун, наблюдая за чужим взглядом, сосредоточенным на его груди. Джинн удивляется просьбе, даже не скрывая эмоций на своем лице, но тянется за пузырьком, наливая небольшое количество в ладони Хонджуна, прежде чем долить себе и перейти к достаточно жесткому массажу его бедер. Хонджун морщится слегка, когда мышцы болезненно проминаются под пальцами Сонхва, и раздвигает ноги чуть шире, в попытке унять неприятные ощущения, которые, в скором времени, правда уступают место приятному жжению. Хонджун растирает масло в руках, как прежде делал Сонхва, и ведет ладонями от груди юноши вверх к плечам, не сильно продавливая, и оставляя блестящий след на смуглой коже. Джинн замирает лишь на краткое мгновение, поднимая глаза к его лицу, но Хонджун не намерен этот взгляд ловить. Он всего лишь возвращает услугу, в этом нет тайного умысла. —Сколько тебе лет? —спрашивает он, оглаживая покатые плечи. —Я не знаю. Тысячи. Мы не измеряем жизнь человеческими годами. —Вы смертны? Сонхва усмехается, и затем кивает. —О да, мы становимся очень смертны, как только нас покидает магия. Почти не отличаемся от людей. Немногие звезды остаются в живых надолго, если их находят люди. Но иногда... Это означает что-то очень желанное. —Свободу? Джинн пожимает плечами, осторожно кружа пальцами по ямочкам под коленями. Хонджун аккуратно мнет заднюю сторону его шеи в ответ. —Что еще вы чувствуете? Боль? Удовольствие? Любовь? Ненависть? Сожаление? Обиду? Счастье? Безмятежность? —Все, Хонджун. Джинны не бездушные камни, хоть и бывшие звезды. Я не могу знать наверняка, но думаю, что чувствую все то же, что и ты. —Вот как... — коротко отвечает Хонджун, хмурясь и вспоминая слова Уена о том, что на Сонхва не остается следов, и ужасаясь тому, сколько боли, должно быть им перенесено. —Не хмурься. — усмехается Сонхва. — Я здесь совсем не за тем, чтобы печалить тебя. Он подается вперед, оставляя недолгий поцелуй на солнечном сплетении Хонджуна и у того, бегут мурашки от этого прикосновения. Хонджун отстраняется, отсаживаясь на пару сантиметров назад по мозаичному бортику ванной. —О, нет, нет, нет. Вот этого не надо, Сонхва. Не стоит. Я буду чувствовать себя неправильно. —Почему? Я же вижу, что тебе любопытно, каково это, быть с джинном. — пальцы Сонхва нежно очерчивают контур его рук. — Я знаю, что тебе нравится то, как я выгляжу. Это нормально, правда, в этом нет ничего такого, даже если до этого ты был только с девушками. Мы всегда кажемся людям привлекательными, такова наша природа, и ты мало что можешь с этим сделать. Хонджун улыбается осторожным увещеваниям джинна и аккуратно перехватывает чужие запястья. —Хватит, одевайся, Сонхва. Этого достаточно. Я все же смею надеяться, что во мне есть что-то сильнее любопытства. Я не готов спать с тем, у кого нет выбора, и кто лишь исполняет приказ. Сонхва поджимает губы, напрягаясь, но не пытаясь вырваться из хватки осторожных рук. Его голос становится слаще, соблазнительнее, отчаяннее. —Не нужно напоминать нам двоим то, что мы и так знаем. Давай забудем об этом на ночь. Я стану для тебя лучшим, неповторимым за всю жизнь, веришь? —Верю, но не могу согласиться. Джинн хмурится и щелкает пальцами, перенося их мгновенно на шелка кровати. Хонджун сидит на ее краю, как раньше сидел на краю ванной, а Сонхва, более не прикрытый водой, на полу перед ним. По его загорелой упругой коже, стекают прямо на пол прозрачные капли. Его кисти все еще в плену рук Хонджуна, но он роняет голову вниз, целуя его коленку нежно, как прикосновение крыла капустницы. —А я не могу уйти, пока в силе приказ Короля Песков. — он криво улыбается. — Магия джиннов. Я обязан следовать его приказу. Ты не пожалеешь, Хонджун, я знаю, что делаю. Если я тебе противен, представь ту, которая владеет твоим сердцем, и я приму ее образ. —Ты не в силах ослушаться повелителя, и не важно, какой силы магией ты обладаешь? — спрашивает Хонджун, игнорируя желание сказать, что его сердце пока никому не принадлежит. Сонхва качает головой, укладываясь щекой ему на колени и вздыхая, опаляя кожу теплым дыханием. Хонджун плюет на неправильность своего действия, и опускает руку на голову джинна, даря свободу его запястью, которое тут же бессильно ложится на постель рядом с Хонджуном. Он мягко перебирает пряди черных волос тысячелетнего ребенка, вынужденного плясать под чужую дудку. —Хорошо, я понял. Значит не уходи. Но и спать я с тобой не буду. Мне важно знать, что тот, кто проводит со мной ночь тоже этого хочет. Останешься у меня, как тебе было приказано, отдохнешь, а утром, по истечению обещанной ночи, будешь свободен от приказа. Сонхва не двигается, позволяя Хонджуну играть с волосами, а потом говорит привычно отрешенно. —Я не в силах также ему лгать. Мне было приказано доставить удовольствие, а не остаться на ночь. —Я не получаю удовольствия от этой идеи, я бы даже сказал наоборот, твое стремление заставить меня воспользоваться ситуацией заставляет тлеть во мне искру раздражения. Я буду удовлетворен, когда ты оденешься и отдохнешь. Натягивай обратно шальвары и забирайся в кровать. Будешь радовать меня историями, пока я не усну, и позволишь оставить руку в твоих волосах. Сонхва жмурится, словно борется с каким-то ужасным разочарованием, но повинуется и встает, направляясь обратно в ванную за своей одеждой, пока Хонджун достает из своей сумки, неизвестно, как и когда оказавшейся в этих покоях, свою ночную одежду, и, откинув покрывало, ложится в постель. Джинн возвращается в комнату минуту спустя, снова сокрытый черным шелком, и забирается рядом, укладывая голову на грудь Хонджуна, и позволяя его пальцам скользнуть обратно в густые пряди. —То, что я физически способен просто лежать вот так, означает, что ты правда больше счастлив от этого, чем от идеи поддаться моему искушению. —Тебя это разочаровывает? Сонхва молчит долго, о чем-то размышляя, а потом отвечает негромко. —Немного обидно, что я опять не смогу избежать. Хонджун удивляется оборванной завершенности этой фразы, и уточняет так же негромко. —Избежать чего? После краткого молчания, снова опутавшего комнату, Сонхва пожимает плечами. —Сейчас это совсем не важно. Главное, что ты доволен от того, что происходит. О чем ты хочешь послушать? Спрашивай. —Что за золотые правила, о которых упомянул наследник Песков? —Это изначальные правила, установленные первым королем пустыни. Они гласят, что я не могу ослушаться ни одного приказа повелителя, не могу стать угрозой его жизни и здоровью, так же, как не могу допустить покушения на его жизнь. Не могу освободиться сам и заставить кого-либо себя освободить. Хонджун смотрит в потолок, размышляя об услышанном, лениво перебирая пряди. —Это правда, что владеет джинном тот, кто владеет его лампой? Сонхва негромко смеется, бросая на него короткий взгляд. —В некотором роде, так и есть. Хотя, на самом деле, это не лампы. Там горят наши, скованные золотом господ, сердца. Найдя сердце джинна, и завладев его светом, да, ты обретаешь над ним власть. Хонджун прикрывает глаза, осознавая слова, произнесенные юношей на его груди. —Что будет если кто-то коснется лампы? И слышит шепот Сонхва сквозь его усмешку. —Ничего. Если у джинна есть повелитель, то наследник будет определен его приказом. Так, например, Король Пустыни Уен, четвертый наследник Песков по крови их семьи. До этого мной владела другая правящая семья, последний наследник которой передал лампу своему зятю, не имея сыновей. —И как же освободить джинна? Сонхва вздыхает и поднимает голову, глядя на него. —Я не могу тебе сказать, это противоречит золотым законам. Могу лишь рассказать старую легенду, о том, как первый джинн лишился свободы, когда его сердце было найдено сияющим как солнце, в окружении мирриад искрящихся звезд. Среди того мерцания была утрачена его свобода, невидимая, для человеческого глаза, и не найдет он ее, затерянную как песчинку в бескрайних барханах, пока трепещущее солнце не осветит вновь тот небосвод, потерянное на века для людей. Хонджун смотрит в ответ пристально, хмурясь прозрачности предания. А Сонхва снова усмехается. —Брось. Что бы ты сейчас не думал, оставь эту идею. Лампа, что связывает меня с этим дворцом, всегда на поясе Уена, обернутая плотной черной кожей, не пропускающей свет. Он расстается с ней только перед сном, оставляя у кровати на столике, и там ее сторожу я, следуя ежевечернему приказу. Если дорога жизнь, просто забудь. Я убью любого, кто станет угрозой Королю Пустыни, а ночью убью, не подпустив к лампе никого, кроме Короля Уена. Пораженно выдыхая, Хонджун убирает челку с лица джинна. —Но ты ненавидишь его. —Осторожнее. Не говори так свободно во дворце. Я подчиняюсь ему. —Он пытает тебя. —Он делает гораздо больше ужасных поступков, чем ты думаешь. То, что происходит со мной не сравнимо с тем, что творится с народом. Но я бессилен, как бы не ненавидел себя за это бессилие. —Я придумаю, как тебя освободить. Сонхва возмущенно и испуганно вскакивает с его груди, нависая над Хонджуном. —Ты помешался, король. Я не хочу тебя убивать. Но убью. И это напрасная трата жизни. Не геройствуй. —Разве ты ощущаешь, как золотое правило вынуждает тебя вонзить клинок мне в горло? Нет? Хорошо. Это значит, что я не намерен покушаться на жизнь наследника Песков. Но я придумаю что-нибудь обязательно. Сонхва хмурится недовольно и огорченно качает головой. —Нет, ты не планируешь покушения, и все же, забудь. Это опасно. Ты знаешь меня всего пол ночи, а готов рисковать жизнью. Это безрассудно. —Возможно, но я никогда и не говорил, что благоразумен. —Хонджун смеется глядя на перекошенное тревогой лицо джинна. — Не бойся, мне есть зачем жить, есть то, что я должен сделать, и есть куда я еще должен вернуться. Я не стану самолично класть голову на плаху. —Слишком остро справедлив и безрассуден. Я начинаю жалеть обо всем, что поведал тебе сегодня. Спи, Хонджун, пока не придумал план собственного несчастья. Хонджуну хочется рассмеяться от отчаяния в чужом голосе, но он не успевает, втянутый в глубокий сон без сноведений.