Milgram: Caligula

Дверь допросной захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком. Воздух в комнате казался гуще, чем обычно, пропитанный пылью и запахом старой бумаги. Жёлтый свет лампы падал на стол, разделяя его на резкие полосы света и тени. В одной из этих полос сидела Ханако Юйчиро. Она не сгорбилась и не съёжилась. Сидела прямо, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди. Её поза кричала о вызове, но синяк под глазом и слегка дрожащие от недавнего напряжения пальцы выдавали другое. Эс сел напротив, медленно положив ладони на холодную столешницу. Он смотрел не на синяк, а прямо в её голубые глаза, в которых бушевала знакомая ему смесь злобы и чего-то безнадёжно сломленного. — Зачем ты напала на Хикару? — спросил он без предисловий. Его голос был тихим, но в тишине комнаты прозвучал чётко, как удар молотка по наковальне. Ханако фыркнула, отвела взгляд в сторону, к стене, где висела никому не нужная пустая рамка. — Потому что. То, что они творят, выводит меня из себя. — Её слова были отрывистыми, как выстрелы. — Ведут себя так, будто у них всё уже кончено. Сидят, ноют или строят из себя жертв. Здесь, где у всех всё уже кончено. — И это повод избить кого-то до такого состояния? — Эс не повышал голос. Он просто констатировал, его тон был почти клиническим. — Они единственные здесь, кто мог бы… кто вообще может поговорить о прошлом! О чём-то настоящем! — Голос Ханако сорвался, в нём прозвучала неподдельная ярость, смешанная с отчаянием. — И что они делают? Куроко рисует свои каракули и молчит, как рыба! А Кинширо… Эта стерва только и делает, что строит глазки Мурасаки или смотрит сквозь всех, будто мы призраки! И всё равно! Никакого толка! Эс наблюдал, как она говорит. Как её плечи напрягаются, как челюсть сжимается. — И ты решила… «сблизить» их? Избив? — в его голосе впервые прозвучало лёгкое, леденящее недоумение. Ханако на мгновение замялась. Её взгляд побежал по столешнице, будто ища оправдание в её деревянных волокнах. — Я подумала… — начала она, и голос её внезапно сдал, стал ниже, почти шёпотом. — Что если встряхнуть… Может, очнутся. — Так ведь дела не делаются, Ханако, — тихо сказал Эс. В его словах не было упрёка. Была усталая констатация факта, как будто он читал это из учебника по психологии, который никогда не понимал до конца. — А как ещё?! — она рванулась вперёд, ударив ладонью по столу. Звонкий стук эхом отозвался в комнате. — Молча ждать, пока они сами сопрутся с катушек? Как слабак Мирай? Как этот овощ Бьякуя? Здесь никто ничего не делает! Все только ноют и прячутся! — Мои родители, — выдохнула она, внезапно откидываясь назад и закрывая глаза, — всегда начинали разговаривать друг с другом только после грандиозной драки. После того как выпустят пар. Потом наступала тишина. На день. Иногда на два. Потом они снова игнорировали друг друга. И меня. Но хоть поговорили. Эс медленно моргнул. — Странные у тебя родители. Губы Ханако искривились в горькой, невесёлой улыбке. Она открыла глаза, и в них уже не было огня, только холодный, безрадостный пепел. — У меня они хотя бы есть. В отличие от некоторых. Тишина повисла тяжёлым, густым покрывалом. Эс не дрогнул, не отвел взгляд. Он просто смотрел на неё, и в его синих глазах не было ни обиды, ни гнева. Была лишь пустота, в которой отражалось её собственное искажённое лицо. Ханако первой не выдержала. Она отвернулась, её плечи слегка содрогнулись. — …Прости, — прошептала она в пол. Слово вышло сдавленным, неохотным, будто вырванным клещами. — Расскажи уже, — так же тихо, но настойчиво попросил Эс. — С чего началось твоё убийство? Не драка в холле. То, из-за чего ты здесь. Ханако долго молчала, глядя куда-то за его спину, в прошлое. — Я разозлилась, — наконец сказала она, и её голос стал монотонным, будто заученным. — Это всё… вредные привычки. Папины бутылки. Мамины ушибы. Их вечные ссоры, которые я слышала. Потом — развод. И тишина. Она сделала паузу, её пальцы нервно забарабанили по столу. — А ещё у меня… пиромания. Так это называется, да? — она бросила на Эса быстрый, испытующий взгляд, будто проверяя, знает ли он это слово. — Спички, зажигалки… Маленький, контролируемый огонь в жестяной банке во дворе. Это… успокаивало. Показывало, что я могу контролировать хоть что-то, что светит и греет. — Любопытно, — произнёс Эс, и в его тоне не было ни капли снисходительности или осуждения. Было лишь внимание. — Мама всегда говорила, что они поженились из-за меня. Что я была «несчастным случаем», который их связал. — Ханако скривила губы. — Поэтому их развод, когда мне было уже пятнадцать… он казался мне таким, блин, странным. Значит, держались все эти годы только из-за меня? А потом просто… хлоп? Больше не надо? Значит, я была не причиной, а просто… помехой, которую терпели? — Ты думала, они тебя не любят? — спросил Эс. Ханако резко, почти дергано, покачала головой. — Я *знала, — её голос стал твёрдым, как сталь. — Любовь не выглядит так. Любовь не пахнет перегаром в семь утра и дешёвой туалетной водой от любовницы. Любовь не молчит неделями, проходя мимо, как мимо мебели. — И ты не пыталась поговорить? Спросить? — Нет, — отрезала она. — Не было нужды. И так всё было понятно. Как на ладони. Гротескно, мерзко и понятно. Она замолчала, её взгляд снова ушёл вглубь себя, в тот роковой день. — В тот день… я, наверное, хлопнула дверью в свою комнату так, что она застряла. Защёлкнулась. Я развела огонь в старой металлической коробке. Смотрела, как горит… всё, что было связано с ними. Фотографии, открытки, дурацкие подарки. Потом… я его не потушила как следует. Ушла. Злая. Ушла на всю ночь, каталась по городу. А когда вернулась… Она не закончила. Её дыхание стало чуть чаще. Она не плакала. Слёзы, казалось, давно выгорели в том самом огне. — Дверь была заперта. А из-под неё… — она сглотнула. — Не было даже дыма. Точнее, был, но я его не заметила. Я просто увидела свет в окне. Неправильный, оранжевый, пляшущий. И поняла. Она замолчала. В комнате было слышно только тиканье часов и её неровное дыхание. — Мне жаль, — тихо сказал Эс. Его слова повисли в воздухе, невесомые и бесполезные, как пепел. Ханако резко встряхнула головой, будто отгоняя муху. В её глазах снова вспыхнул знакомый, защитный огонь — огонь гнева, направленный теперь на себя. — Не жалей меня. Не надо. Я не невинная овечка. Я просто… глупая, импульсивная девчонка без тормозов. Которая в итоге всех и оставила без дома. И без… — Юйчиро не договорила, отвернувшись к стене, за которой не было ни окон, ни будущего. Сигнал об окончании допроса прозвучал механически, разрывая тягучую тишину. Эс медленно поднялся, ключ в его руке холодно блеснул под жёлтым светом. Ханако не двигалась, продолжая смотреть в стену, её профиль был резким и непроницаемым. Он повернул его, услышав лёгкий щелчок замка.

[Burn it]

Темное помещение похожее на сцену. Свет загорается показывая Ханако в образе танцора с огненными факелами, подбрасывает горящую палку в воздух. Сожги. Сожги. Сожги и все взорви. В этом огне, сгорят все они. Чувства разгорятся неугасимым огнём, Что же вообще нужно вам всем?! Я сбежать уже не сумею, обожди, И всё же, в этом мы похожи. Кадр сменяется на то как она проводит будни в группе подростков в подворотнях убегая от полиции. Спешить лишь прочь-прочь-прочь, Никто не сможет помочь. Неизвестно куда и зачем идти, Нету права слабой больше быть. Она смеется подхватывая горящий факел и подбрасывая его рукой подхватывает ногой, откидывая в сторону темноты. Подобная ярчайшей звезде, Чувствуешь что оказался в беде? Что такое? Ты так растерян? Объясняла все, не будь потерян. Твои мысли этим потревожу, Не стоило предавать мой путь огню. Фотографии семьи горят, осыпаясь рядом с обугленным телом. Ханако замирает не успевая подхватить факел, тот падает под ее ноги. Ее одежда загорается. И пытаясь спастись она убегает в темноту. Все в даль беги-беги-беги, Никто не должен спасти. Ведь, неизвестно кто это может быть. Нету права слабачке больше так жить. Она падает и в крике осыпается пеплом. Образовывая серую горку. Я рассказала все что знала, От попыток в честность я устала. И сейчас скажу, переступила я черту. Да, я сожгла этот дом к чертям. Этот пожар вспыхнул вновь, Напитывая страстью мою кровь. Кадр отдаляется, показывая обгоревший дом.