Цена искупления

Внутри, с одной стороны, не было ничего особенного, но каменные стены внушали благоговение. Никаких сомнений в древнем происхождении не возникало: высокий вытянутый неф без архитектурных застежек явно относился к началу второго тысячелетия. Часовня наверняка стояла на этой земле еще до Нормандского завоевания. Даже магия, которой было пропитано место, казалась чужой, непривычной, словно тебе выпала возможность поболтать с древним существом, которого ты понимаешь через слово. Неудивительно, что Снейп выбрал это место. Хотя выбирал ли он? Обогнув алтарь и сделав мысленную пометку вернуться к нему позже, чтобы с удовольствием исследовать, Гермиона вошла в небольшую комнату, которая, по-видимому, служила Снейпу кабинетом. Обычный массивный стол был усыпан бумагами, справа возвышалась гора книг, притягивающая взгляд. Ничего магического, лишь маггловская и церковная литература. Грейнджер почувствовала сожаление: Снейп был ублюдком, но его острый ум… Он мог совершить сотню открытий, которые изменили бы жизнь магической Британии к лучшему. Занимался ли он хотя бы теоретическими исследованиями? Или его лишили и этого? Скучает ли по зельеварению? А его навыки: пропадут со временем, или он сможет всё так же ловко шинковать ингредиенты? Грейнджер посмотрела на мужчину и уже открыла рот, чтобы уточнить, но замялась. С чего она вообще решила, что профессор захочет обсуждать с ней хоть что-то? Насколько это этично: говорить о магии и исследованиях с тем, кого этого лишили? Гермиона закрыла рот и, чтобы отвлечься, трансфигурировала из цветочного лепестка на полу стул для себя: она не собиралась стоять как провинившаяся школьница. — Продолжайте, мисс Грейнджер, — насмешливо бросил Снейп. — Использование магии в месте ссылки заключенного, которому это запрещено — отличное решение. — Простите, — испугалась Гермиона. — Я прямо сейчас отправлю патронуса Гарри, он… Снейп жестом показал ей опустить палочку, из которой уже вырывался серебристый дымок. — Всё так же наивна, — бросил мужчина, откидываясь на спинку кресла. — Умнейшая ведьма поколения вдруг решила, что авроры поверили темному волшебнику и убийце на слово и отпустили в глушь раскаиваться в грехах. Логика трехлетки, но никак не… — он словно подбирал эпитеты пообиднее, но в итоге остановился на одном, — взрослой ведьмы. Хотя чего ещё ждать от человека, которого привели в волшебный мир, а не родили в нём? Гермиона почувствовала, как ногти впились в ладонь правой руки — так сильно она сжала кулак. Холодная ярость удушливым дымом расползалась по телу, нашептывая выплеснуть эмоции: закричи, ударь, причини ему боль. Вздохнув глубже, Грейнджер улыбнулась: — Странно слышать это от человека, отец которого был магглом. Или что, всё ваше детство вы провели, наслаждаясь приемами могущественных семей волшебного мира? А может, каждую субботу отправлялись с матушкой в Косой переулок и разглядывали новые модели «Молнии»? Он всё так же язвительно улыбался, но его глаза — о, Гермиона видела, что Снейп готов растерзать её, и это доставило ей особое удовольствие. — В моем детстве были популярны «Чистомёты». А вы, кажется, хотели извиниться, мисс Грейнджер. Удовольствие моментально испарилось. Гермиона ведь планировала быть милой и предложить перемирие — хотя бы ради Гарри, а в итоге поддалась на провокации Снейпа — снова. Устало прикрыв глаза, Грейнджер потерла переносицу. — Что же входит в программу извинений? — насмешливо уточнил Снейп. — Покаянные песни? Повинные танцы? Чем планируете расположить к себе бывшего профессора? — А что, обычных искренних слов уже недостаточно? — устало спросила она. Опустившись на стул, Гермиона поставила коробку себе на колени и теперь нервно теребила завязки, собираясь с мыслями. — Ну, ваша первая попытка извинений провалилась, — пожал плечами священник. — Может, вторая будет лучше. Снейп сцепил ладони в замок и положил перед собой, участливо глядя на неё, и от этой приторной неискренности Гермиона разозлилась вновь. — Вам обязательно быть таким?! — Каким, мисс Грейнджер? — вежливо уточнил он, наигранно удивленно приподняв брови. — Таким, — упрямо сказала Гермиона, вернувшись взглядом к коробке с пирожными. Почему с ним было так непросто?! — Я и вправду пришла извиниться. То, что я наговорила вчера… Я была неправа. — Вы говорили то, что думали, а значит… — пожал плечами Снейп. — Нет, — перебила его девушка. — Я не считаю вас убийцей. Точнее, — смутилась она, — я понимаю, что вы убивали — и вам приходилось это делать. Мы все пытались выжить, а вы вообще совершили невозможное, — Гермиона наконец подняла взгляд: Снейп выглядел скучающим, словно снова выслушивал её ответ на уроке. На мгновение она замялась, но затем решительно продолжила, — после возвращения Того-кого-нельзя-называть вам приходилось делать ужасные вещи. Я знаю, видела министерские отчеты, — неловко призналась Грейнджер. — Вряд ли кто-то ещё смог бы справиться с ролью, которая выпала вам. И я достаточно умна, чтобы понять: в последний год вы помогали нам больше, чем знает Гарри. Я уверена, что в моей сумке не было противоядия от яда Нагайны, — произнесла она, смотря Снейпу прямо в глаза. — Гарри бы умер в ту ночь… Умер прямо у меня на руках. Я бы его не спасла. Почувствовав, что говорить стало сложнее, Гермиона крепко сжала челюсти и пару раз глубоко вдохнула, прежде чем продолжить. — Я относилась к вам с уважением в школе. И с уважением отношусь к тому, что вы сделали для нас. И для меня. Вы делали то, что должны. Но вчера… я вышла из себя. И поэтому нагрубила. На самом деле я так не думаю и не считаю, — неловко закончила Грейнджер и, поставив на стол коробку с десертом, слегка пододвинула её к Снейпу. — Это вам. В качестве извинений. Мужчина презрительно взглянул на темно-зеленую коробку на его столе, а затем провел над ней левой ладонью: в воздух поднялось белое облачко пара. — Вы что, думали, я пытаюсь вас отравить? — обиженно спросила Гермиона. — Меня пытаются отравить большинство волшебников Британии, глупо исключать вас из этого списка, мисс Грейнджер, — пожал плечами Снейп и изящно потянул за ленту: бант распался, освободив коробку, лента изумрудной змеей уползла на край стола. Длинные пальцы аккуратно подцепили крышку, приподнимая, и Гермиона заметила на его лице предвкушение: Снейпу действительно было интересно, что внутри. В голове мелькнула мысль: а как часто ему дарили подарки? Извинялись? Сколько в его жизни было поводов ощутить предвкушение, когда разворачиваешь обертку, еще не зная, что скрыто внутри? Должно быть, сочувствие явно читалось на её лице, когда он поднял взгляд. Моментально помрачнев, Снейп щелчком пальца заставил коробку испариться и грубо сказал: — Не идеализируй меня, Грейнджер. Я не святой. — Но и не сволочь, — ответила она, мягко улыбнувшись. — Тирамису? — с интересом спросил Снейп, кивнув ей на кружки и чайник в углу комнаты. Гермиона неловко поднялась. Щелкнув кнопкой прибора, она осмотрелась в поисках чая. — Насколько мне помнится по стенаниям Уизли, доносившимся из палатки в тот проклятый год, ваши кулинарные навыки оставляют желать лучшего. — Это было много лет назад, — угрюмо ответила Грейнджер, открывая ящик стола: заварки не было и в нем, зато нашлась пара блюдец и ложек. — Многое изменилось, — она засомневалась на мгновение, а затем добавила, — и я попросила Кикимера помочь. Когда раздался смешок, Гермиона сделала вид, что не услышала. — Да где же этот чертов чай, — еле слышно прошептала Грейнджер, перебирая емкости на столе, которые были подписаны мелким убористым почерком. Она уже потянулась к баночкам на полках, когда почувствовала: Снейп стоит позади неё, и готова была поклясться, что он так близко, что практически дышит ей в макушку. Гермиона затаила дыхание, вцепившись в край стола, тумблер вскипевшего чайника щелкнул, выключая прибор. — Я думаю, Кикимер был счастлив, — отрывисто произнес Снейп. Её точно прокляли. Никогда — никогда — никогда в жизни у неё не побежали бы по спине мурашки от голоса Снейпа. Да, он был красивым и глубоким, а когда профессор увлеченно говорил о зельеварении или темных искусствах, это завораживало, но сейчас она ощущала явно другие эмоции. Он ведь прямо за её спиной. Почему? Если слегка отклониться назад, то её плечи коснуться его груди, а её бедра… Глаза Грейнджер в ужасе расширились, когда она почувствовала, как напряглись соски. Гермиона с трудом остановила порыв прикрыть грудь ладонями, взгляд панически метался по полкам перед глазами: какого черта она решила пойти к Снейпу без бюстгальтера?! Нужно срочно успокоиться. Вспомнить всё самое мерзкое в её жизни: жабью икру, соплохвостов, блюющего Живоглота, грязные вонючие носки мальчишек, разбросанные по палатке. Она не может так реагировать на Снейпа. Она не может хотеть бывшего профессора. К тому же он священник. Дело не в нем. Да, точно, дело не в нем, у неё просто давно никого не было. Это всё овуляция. Или гормоны. Или какая-нибудь изощренная магия. Но если она повернется сейчас, и он увидит её твердые соски… Что же он тогда сделает? — Вот почему некоторые аристократы считают маглорожденных волшебниками второго сорта, — насмешливо протянул Снейп. Её словно окатили холодной водой, вернув на землю. Как он посмел? Он, который уж точно должен был уяснить, что даже намеки на происхождение магглорожденных — оскорбление! Гермиона резко развернулась, надеясь, что волосами хлестнула ему по лицу. — А что не так с магглорожденными? — агрессивно спросила она, смело смотря мужчине прямо в глаза. — Что-то не припомню за Миллисентой Булстроуд или Дафной Гринграсс талантов к кулинарии. — Дело не в приготовлении блюд — для этого есть эльфы, — покачал головой мужчина, внимательно смотря на неё. Он словно хотел, чтобы она чувствовала себя неловко, и Гермиона решительно приподняла подбородок. — Волшебный мир очень похож на времена маггловской Викторианской эпохи, как ты могла заметить, — скучающе начал Снейп, словно объяснял ей какую-то простейшую истину. — Эпоху, в которой было не принято явно выражать свои чувства и эмоции. Люди общались полунамеками, через тайный язык цветов, положения веера и поданных блюд. Кикимер, сотни лет служащий дому Блэков, знает об этом лучше других. Если бы ты была повнимательнее, то давно бы обратила на него своё внимание, ведь он — лучше древних книг. Он не только источник древних знаний, но и магии. Гермионе словно снова было семнадцать: только теперь она не в классе Защиты от темных искусств, где все стены увешаны ужасными сценами из учебника, слушает монолог об опасности темных искусств, а в древней церкви постигает искусство быть волшебницей. Её разрывали двойственные желания: Снейп был слишком близко. Гермиона зачарованно слушала его, не понимая, что же делать: отодвинуться от него подальше или продолжить стоять так близко, что перестань она вжиматься в стол — их тела соприкоснутся. Почему он стал таким? Это всё еще Снейп, её профессор, который издевался над ней и её друзьями. Из-за него она уменьшила свои зубы, которые до этого вполне могла терпеть и не считала уродливыми. Гермиона, как на четвертом курсе, почувствовала едкий удушливый стыд, вспоминая безразличный взгляд мужчины, который должен был помочь, и насмешливые выкрики слизеринцев. Он был ублюдком. Убийцей. Преступником. И мужчиной, который возбуждал её, даже не прилагая усилий. — Я же говорил не идеализировать меня, Грейнджер, — приподнял бровь Снейп, словно читая её мысли. — Но мы отвлеклись. Вернемся к языку намеков и тирамису. В моем искуплении грехов есть и плюсы: пришлось подтянуть латынь. И итальянский, как следствие. — хмыкнул мужчина, и Гермиона почувствовала, как мужские пальцы легко, почти невесомо дотронулись до её пальцев, а затем легко погладили тыльную сторону ладони. Она знала: её лицо — ужасно пунцового цвета, и Снейп явно тоже это видит. — Ты всегда была жадной до знаний, — она готова была поклясться, что слышит мягкость в его голосе. — Так вот тебе очередная история. Козимо Медичи был очень, я бы даже сказал, чересчур нравственным. Не святоша, а ханжа. Заставлял своих подданных вести приличный образ жизни и даже закрыл все бордели в стране, ведь чувственное удовольствие — искушение дьявола, — вкрадчиво пояснил Снейп. Она была не в силах поднять на него взгляд, уставившись на сутану, которая находилась на уровне её глаз. Искушение дьявола? Это Снейп во плоти. Чего он хотел этим добиться? Пальцы обхватили её запястье, чуть сжимая, и от простого прикосновения у неё перехватило дыхание. Она могла поклясться, что возбуждена, и взрослому мужчине не нужно будет много времени, чтобы осознать это тоже. И что потом? С позором вышвырнет её из церкви? — Козимо Медичи часто путешествовал по стране, ведь его жена сбежала во Францию, родив ему троих детей, а его попытки вернуть её закончились ничем: очевидно, женщина не питала особой любви к бывшему мужу, раз написала о том, что с нетерпением ждет, когда его повесят, и жалеет лишь об одном — что встретится с ним в аду. Впрочем, все мы там будем, — усмехнулся мужчина, и Гермиона подняла на него взгляд. Острые черты лица, горящие глаза — он был восхитителен в своей непривлекательности. — Именно ради Козимо Медичи появился tiramisù, который так полюбили чопорные англичане-аристократы. Десерт, в котором смешивается черный кофе и белоснежный маскарпоне. Сама метафора того, как запретное сталкивается с благочестивым. Изысканный вкус, который готов вознести едока на вершины гастрономического удовольствия. Отличная прелюдия. — заключил мужчина, горячо смотря на неё. Гермиона сглотнула. Его прикосновения обжигали, вторая рука легла на столешницу, заключая её в ловушку — и Гермиона стыдливо осознала, что хочет быть пойманной. — Tiramisù с одной стороны переводится как «вознеси меня», что на кулинарном языке флирта намекало на желание женщины получить удовольствие от своего избранника. Второй вариант перевода можно обозначить как «подними меня вверх», что мало чем отличалось от смысла первого послания. Это метафора эрекции, Грейнджер — если ты еще не поняла, — хмыкнул мужчина и отпустил её запястье. — Сам намек, обозначенный во время приема пищи, будоражил фантазию мужчины, возбуждал картинками будущего совокупления, а горький, бодрящий кофе позволял наслаждаться своей партнершей всю ночь. Так что ты хотела сказать своими извинениями? — ухмыльнулся мужчина и приподнял руку. Гермиона закрыла глаза: он наверняка её поцелует. Было ли это правильным? Абсолютно нет. Даже если откинуть их прошлое, сейчас он был священником. Разве это не запрещено католической церковью? С другой стороны, Снейп не выглядел праведником. Он был дьяволом в наряде пастора — и это лишь добавляло ему сексуальности. Было ли это нравственно? Точно не в их случае. Она не была ханжой, но редко целовалась на первом свидании с незнакомцами. Хотя, по сути, виделись они не впервые. Хотела ли Гермиона этого? Боже, да, да и еще раз да! Это был акт болезненного мазохизма, который она смаковала бы долгими вечерами. Мужчина чуть подался вперед, немного вжавшись в её тело, и она готова поклясться, что вызвала его интерес. — Чай, — насмешливо хмыкнул Снейп, отстраняясь. Гермиона открыла глаза: отодвинувшись на шаг, он протягивал ей коробку с чайными листьями. Она была на шкафу позади неё, но Грейнджер никогда бы не додумалась, что в ней то, что ей нужно. Хотя вряд ли внутри завалялось чувство собственного достоинства. Униженная, она расправила плечи и приподняла подбородок, а затем взяла упаковку из его рук. Отвернувшись к столу, Гермиона засыпала чай в чайник, прислушиваясь к тому, как шелестит сутана Снейпа, пока он идет к своему столу. Ей хватило пары минут восстановить самообладание, хотя единственное, что хотелось Гермионе — сбежать подальше от этой проклятой церкви и ублюдочного Снейпа. Но сбежать сейчас всё равно что признать поражение. А она не была трусихой. И тем более не боялась трудностей. — Чтобы успокоить тебя, скажу, что Кикимер лишь подшутил. Ну или всерьез решил помочь — тут тебе лучше знать. Он вообще не промах, этот древний старик, — весело заметил Снейп, пока она левитировала чайник и блюдца к столу. Не говоря ни слова, Гермиона поставила всё на стол и села на свой стул. Смотреть на Снейпа было невыносимо. Стыдно. И немножко больно. Было глупо считать, что она могла заинтересовать его как женщина. Угрюмо Гермиона наблюдала, как мужские руки умело разливают чай по чашкам, придвигая одну ей, а затем так же ловко достают для неё кусок пирожного, не уронив ни крошки. Десерт был восхитителен, хотя никакого удовольствия Грейнджер уже не получала. Тирамису не оправдывал своего названия сегодня. Даже сам факт того, что она пьет чай со Снейпом, больше не радовал. — Где ты взяла адрес? — мимоходом спросил Снейп, а затем облизал ложку. Это было порочно — опять. Только теперь Гермиона не позволяла себе обращать внимание на его игры. — Украла у Гарри, — ответила она. — Ах да, твои криминальные наклонности, — ухмыльнулся пастор. — А как же «не укради»? — У меня гибкая система морали. — Я заметил, — многозначительно протянул он. — Когда у тебя начались перепады настроения и вспышки агрессии? — У меня не… — уже собралась огрызнуться Гермиона, как остановилась, не закончив предложение. Снейп изучал её. Выражение его лица не отражало любопытства или желания доказать, что он прав, и всё же у неё возникло ощущение, что в его взгляде было что-то большее. — Не заставляй меня перечислять всё, что я успел заметить. Ты должна понимать, насколько я наблюдателен, — его губы искривились в ухмылке. — Достаточно сказать, что ты напоминаешь худшее зелье Лонгботтома, которое вот-вот рванет. И рванёт, как всегда, в самое неподходящее время, причинив вред в первую очередь себе — и затем окружающим, естественно. Невыносимо наблюдать за такой расточительностью энергии. Твоя агрессия, Грейнджер, столь же неуклюжа, сколь и предсказуема. Ты буквально кипишь. Пришла извиняться, но принесла с собой целый вулкан невысказанных обид — ко мне, к миру, к самой себе. Это отвлекает. — А вы что, предлагаете мне помедитировать? — ядовито парировала Гермиона, чувствуя, как гнев снова накрывает её с головой. — О, нет. Медитация — для тех, кто способен усмирить свой ум. Твой же требует более… грубого подхода. Ты вся — сплошные подавленные чувства. Так давай, выплесни их, — Снейп резко поднялся. — Ты полна агрессии? Прекрасно. Направь её. Выплесни. Но не через крики и язвительные замечания. Через действие. Не оглядываясь, уверенной походкой человека, привыкшего, что ему повинуются, Снейп двинулся вглубь тёмного коридора. Только когда он уже почти скрылся во мраке, из темноты показалась его бледная кисть — и короткий, повелительный жест не оставил Гермионе выбора: она поспешила за ним, проклиная себя за каждую секунду этой безумной покорности. — Ваша обычная проницательность, мисс Грейнджер, похоже, покинула вас вместе с чувством самосохранения. Вы таскаете в себе вину, как ту самую потрепанную сумку — внутри целый склад рухляди, которую страшно выбросить. Явились с пирожными, словно сладким можно заткнуть дыру в груди. Но словами вы владеете не лучше, чем искусством кулинарии. Его взгляд скользнул в сторону тёмного нефа. — Эта часовня стоит здесь тысячу лет. Она повидала войны, чуму, отречения и клятвы. Камни эти впитали больше криков и шёпотов, чем любая исповедальня. — Снейп остановился, и его фигура на мгновение заслонила слабый свет из узкого окна. — Ты жаждешь избавиться от этой ярости? По-настоящему? Тогда ляг на алтарь. Я дам тебе то, что ты на самом деле ищешь, пытаясь спровоцировать других гневными тирадами. Гермиона тупо смотрела на него, не в силах поверить в происходящее. — Я заберу твою вину в обмен на ощутимую плату, — закатив глаза, пояснил Снейп. — И когда цена будет уплачена, возможно, ты, наконец, обретёшь покой. — Возможно? — хмыкнула Гермиона. — Знаете, если продавец не выполняет обязательств, то… — Ты слишком много болтаешь, — отметил он, доставая из нагрудного кармана увесистую библию, а затем увеличивая её в размере. — Нужно решить: или ты ложишься животом на алтарь, или уходишь. — Вы… хотите меня трахнуть? — глупо произнесла Гермиона, покраснев. Снейп удивленно приподнял брови. — Нет. Всего лишь наказать. — Это… безумие! — прошептала Гермиона, но ноги сами подвели её к алтарю. Она остановилась перед массивной каменной плитой. Древний известняк хранил тепло угасающего дня, но Гермионе он показался ледяным. Она медленно, почти робко, подняла руку и кончиками пальцев коснулась поверхности. Камень был гладким, отполированным бесчисленными прикосновениями за тысячу лет — руками священников, прихожан, может быть, даже грешников, приходивших сюда. Господи, что я делаю? — Школьные правила, сколь бы примитивны они ни были, иногда содержат зёрна мудрости. За неприемлемое поведение полагалось наказание. Оно очищало магию от сгустков вины и позволяло всем сторонам двигаться дальше. Ты, кажется, всё ещё нуждаешься в подобном… очищении. — Тогда почему бы просто не отправить меня в угол? — язвительно бросила Гермиона. — Будь с собой честна: если я отправлю тебя в угол, тебе это поможет? — спокойно ответил Снейп, перебирая страницы. Мысли лихорадочно заметались: она — Гермиона Грейнджер, одна из самых влиятельных ведьм своего поколения, героиня войны, гордость Министерства магии — в самом деле допускает мысль о том, чтобы лечь на алтарь в заброшенной церкви, чтобы бывший профессор её… отшлепал? Наказал? Провел какой-то дикий ритуал, который он называет искуплением? Это было абсурдно. Это было неправильно. Это было… …возможно, единственным, что могло ей помочь? Потому что что-то внутри неё действительно разъедало. Ярость на Пожирателей, которым досталось меньше, чем полагалось. Злость на Гарри, который вечно тащил её в свои авантюры и ни разу не спросил, хочет ли она этого. Обида на Рона, который так и не стал тем, кем обещал быть. И главное — бесконечная, грызущая вина перед родителями, которых она не смогла вернуть, перед собой — той девочкой с пушистыми волосами и горящими глазами, которая верила, что знания и упорство решат любую проблему. Гермиона обвела пальцем вырезанный на камне символ — что-то похожее на кельтский крест, переплетенный с более древними, языческими узорами. Часовня стояла здесь задолго до Норманнского завоевания, задолго до того, как магов загнали в подполье. Сколько таких же растерянных, злых, сломленных душ касались этого камня в поисках ответа? И находили ли они его? — Ты колеблешься, — раздался за спиной голос Снейпа. — Это правильно. Страх перед неизведанным — признак живого ума. Гермиона резко обернулась. Он стоял в паре шагов, держа в руках тяжелую Библию, и смотрел на неё с нечитаемым выражением лица. В полумраке церкви его черты казались вырезанными из камня. — Я не боюсь, — выдохнула она, хотя это было неправдой. — Боишься, — поправил Снейп мягко. — И это хорошо. Тот, кто не боится, не понимает силы страха. Вопрос в другом: готова ли ты пройти через это? Гермиона снова посмотрела на алтарь. На то место, куда ей предстояло лечь, словно жертве. — А если я не смогу? — спросила она тихо. — Если я просто… сломаюсь? Солнечный луч на мгновение ослепил её, и Грейнджер не увидела выражения его лица, но услышала, как изменилось его дыхание. Когда Северус заговорил, его голос был хриплым, почти ласковым: — Тогда я соберу тебя по кусочкам, Грейнджер. В этом и заключается моя роль здесь. У неё замерло дыхание, а всё вокруг словно остановилось. Ей так хотелось ему верить. И одновременно она хотела сбежать и больше никогда не возвращаться. — Ты хочешь злиться. На весь мир. На Тёмного Лорда, который тебе испортил жизнь. На Дамблдора. Возможно, даже на Поттера, который появился в твоей жизни. На колдомедиков, которые не могут вернуть родителям память. Но больше всего — на саму себя. Прямо сейчас я дам тебе повод злиться безнаказанно. Говоря метафорично: я стану для тебя стеной, на которую ты можешь направить свой гнев, не боясь разрушить что-то важное. И алтарь — идеальное место. Потому что сегодня это будет твоё жертвоприношение твоим же демонам. Или ты боишься, что твоя праведная ярость иссякнет быстрее, чем выдержишь несколько ударов? Гермиона упрямо вскинула подбородок — а затем сделала несколько шагов и легла животом на алтарь. Взгляд упал на древние письмена, вырезанные по краям — она мечтала исследовать их, но явно не таким образом. Было неловко, Грейнджер не знала, куда деть руки, стоит ли задрать юбку, когда Северус Снейп успокаивающе погладил её по спине. — Хорошая девочка. Я сошла с ума. Я точно сошла с ума. Но когда на спину легла тяжелая, успокаивающая ладонь Снейпа, она поняла: возможно, безумие — это именно то, что ей сейчас нужно. Он наклонился, уперев руки по обе стороны от её головы, и навис над ней, его лицо было всего в нескольких сантиметрах. — Уверяю тебя, милая грешница, это отличная идея, — его горячее дыхание коснулось кожи. — Только через надлежащее покаяние ты можешь надеяться заслужить Божье прощение… и моё. Он выпрямился, и Гермиона, уткнувшись носом в холодный камень, услышала, как прошуршала его сутана. Тишина в часовне стала звонкой, давящей. А затем раздался его голос — тихий, вкрадчивый, но наполненный странной, пугающей силой. Он явно говорил не столько для неё, сколько для самого себя. — Знаешь ли ты, Грейнджер, что такое боль для Бога? Бог создал человечество, а потом истребил его потопом. Казалось бы, кому он сделал больно? Вот только не учел того, что человечество — это его отражение. И Он может нанести вред человечеству, лишь нанося вред самому себе, — пальцы Снейпа легли ей на поясницу, медленно поглаживая через ткань платья. — И после этого горького опыта боли, после того, как он утопил самого себя, Бог занял иную позицию. Он не отказался от наказаний, но боль стала для него Искусством. А Красота, как известно, требует жертв. — Это он вам лично рассказал? — язвительно спросила Гермиона. На мгновение ладонь Снейпа замерла, и Грейнджер показалось, что она услышала смешок. — Полное искупление человечества… — как ни в чем ни бывало продолжил Снейп, — означало бы полное исчезновение человечества. Есть те, кто придерживаются мысли, что когда Бог устанет от этой извращённой боли, от Искусства и Красоты, он уничтожит всё. Это и станет полным искуплением — выкуп мира из мучений бренной жизни. — Звучит по-сектантски, — отметила Грейнджер, но замерла, когда его пальцы нашли край её белья. — Сейчас Бог разделён. Разрезан на части, в том числе на «себя» и «других». От этого он испытывает боль — ведь в нем нет целостности. И эта боль для него — и наслаждение, и горькое страдание, — Снейп медленно, почти благоговейно приспустил её трусы, обнажая ягодицы. — «Центр нашей боли — это наше сердце». А Бог, как известно, живёт в сердце. Так что каждый раз, наказывая тебя, я причиняю боль не столько тебе… Он не закончил фразу. Вместо этого его ладонь легла на обнаженную кожу, поглаживая, грея. Гермиона зажмурилась, вцепившись пальцами в край алтаря. Древние символы плыли перед глазами. — «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи,» — мрачно процитировал Снейп. — Ты пришла сюда слабой, раздавленной виной и злостью. И сейчас, в своей уязвимости, ты, возможно, впервые готова принять иную силу. Иакова, 1:2-3, — выдохнул он, и его ладонь со звонким хлопком опустилась на её ягодицу. Гермиона ахнула, вцепившись в алтарь ещё крепче. Хлоп. Боль. Такая простая. Такая знакомая. Она почувствовала какую-то детскую обиду. Он что, действительно меня ударил? Как нашкодившего подростка? Это было так абсурдно. Так несерьезно. Хлоп. — Когда на твою долю выпадают различные испытания, — голос Снейп звучал ровно, словно он снова стоял у доски в подземельях Хогвартса и читал лекцию, — знай, что испытания твоей веры вырабатывают стойкость. Хлоп. — Да какая, к черту, вера?! — взорвалась Гермиона. Боль от удара растекалась по коже жгучим пламенем. — Я в Бога не верю! Я в магию верю! В науку! В факты! А это… это какой-то средневековый мрак! — Считай, Грейнджер, — раздался ледяной голос. — Каждый удар. — Что? — она попыталась приподнять голову, но его ладонь надавила ей между лопаток, прижимая обратно к камню. — Ты хотела искупления? Ты его получишь. Но для этого нужно участвовать, а не просто лежать. Считай. Или мы начнем сначала. Хлоп. — Один! — выкрикнула она почти зло, не столько подчиняясь, сколько бросая ему вызов. — Один, профессор. Вы довольны?! — Я? — в его голосе послышалась усмешка. — Не имеет значения, доволен ли я. Важно, чтобы ты чувствовала. Продолжим. Хлоп. — Два, — процедила Гермиона сквозь зубы. Хлоп. — Три. Хлоп. Хлоп. — Четыре… пять… — голос её слегка дрогнул. С каждым ударом что-то внутри неё что-то менялось. Сначала Гермиона чувствовала, как её переполняет злость. Самая настоящая, первобытная ярость, которую она так долго подавляла глубоко внутрь. Но сейчас в носу защипало, и к этому Грейнджер не была готова. — Знаете что, — прошипела она, когда Снейп на мгновение остановился, — это всё полная чушь! — Гермиона попыталась приподняться на локтях, вырваться, но его рука тут же грубо прижала её обратно. — Я думала, вы… я не знаю, что я думала! Но это не искупление! Это просто… просто… — Что, Грейнджер? — насмешливо спросил Снейп. — Просто наказание? Просто боль? А ты ожидала, что ангелы спустятся с небес и заберут твою вину на красивых серебряных подносах? Хлоп! Она не успела подготовиться, и удар вышел особенно резким. — Шесть! — выкрикнула Грейнджер, пытаясь скрыть слёзы. — Шесть, черт бы вас побрал! — Продолжай считать, — приказал Снейп. — Или ты хочешь остановиться? Признаёшь, что не можешь этого вынести? Что твоя знаменитая гриффиндорская храбрость — всего лишь маска, под которой прячется маленькая девочка, боящаяся собственной тени? — Заткнитесь! — закричала Гермиона, пытаясь вывернуться. — Вы не смеете! Вы… вы никто! Вы даже не священник, просто прикрываетесь рясой, чтобы… Шлеп. Хлоп. Шлеп! — Девять… — выдохнула Грейнджер, ощущая, как злость начала угасать так же внезапно, как и вспыхнула. Гермиона замерла, прижимаясь щекой к холодному камню, чувствуя, как текут слезы. От странного, незнакомого чувства — будто она стояла под холодным душем после долгого, изнурительного бега по раскаленной пустыне. Тело горело, но в голове… в голове была тишина. — Девять, — повторила она тихо. Снейп молчал. Его рука легла на её пылающую кожу, но не для удара, а для… она даже не знала, для чего. Просто лежала, тяжёлая и тёплая, успокаивающая. — Продолжай, — хрипло произнес Снейп с такой усталой нежностью, от которой у Гермионы перехватило дыхание. — Ты почти у цели. Хлоп. — Десять, — прошептала она, и впервые за долгие месяцы она не чувствовала ни злости, ни боли, ни вины. Только усталость. Принятие. Хлоп. Хлоп. — Одиннадцать… двенадцать… Ритм его ударов был ровным, почти гипнотическим. Гермиона перестала считать вслух, но числа сами всплывали в голове, отмечая путь, который она проходила сквозь собственную боль. Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать. И вдруг, на шестнадцатом ударе, случилось нечто странное. Боль не исчезла — она стала… другой. Трансформировалась во что-то горячее, тягучее, разливающееся не только по коже, но и глубже, внутри, в самом низу живота. Гермиона закусила губу до крови, потому что вместе с жжением от очередного удара пришло неожиданное, пугающее удовольствие. Что за черт? Она попыталась отогнать это чувство, но тело уже не слушалось. Каждый новый удар отзывался не только болью, но и сладким, запретным удовольствием, которое собиралось между ног, заставляя её непроизвольно сжимать бедра. Дыхание стало прерывистым, сбивчивым — и Гермиона не могла понять, от боли это или... Снейп, словно почувствовав перемену, остановился на мгновение. Его пальцы коснулись самого чувствительного места на ягодицах — там, где кожа уже горела сильнее всего, — и медленно, почти ласково погладили. — Вот оно, — удовлетворенно прошептал он. — Ты начинаешь понимать. Боль и наслаждение — две стороны одной монеты, Грейнджер. Бог создал и то, и другое. И то, и другое ведет к нему. Если знать дорогу. — Я… — выдохнула она, не в силах сформулировать мысль. — Не говори ничего. Чувствуй. Хлоп. Семнадцать. Волна жара молнией прошла по позвоночнику. Хлоп. Восемнадцать. Гермиона застонала — в голос, не сдерживаясь. Стыд должен бы сжечь её дотла, но стыда не было. Только это странное, порочное, освобождающее чувство полета. Хлоп. Девятнадцать. Гермиона приподняла бедра с поисках облегчения, разрядки. Пытка давно перестала быть пыткой — теперь это было что-то иное. Хлоп. — Двадцать. А потом это случилось. Гермиона не могла бы сказать, что именно стало спусковым крючком — очередной удар, собственные стоны или просто предел, за которым тело отказалось подчиняться рассудку. Яркий оргазм накрыл её сознание внезапно: мышцы свело судорогой, Грейнджер зажмурилась от удовольствия, и мир исчез, растворился. Она чувствовала, как мышцы влагалища сжимались и разжимались, болезненно ощущая лишь пустоту, пока Гермиона, прижимаясь щекой к холодному камню, наконец чувствовала облегчение. Невероятное, всепоглощающее, давно забытое освобождение от всего, что она носила в себе столько месяцев. Слезы всё ещё текли, но теперь не от боли и унижения, даже не от странного постыдного удовольствия от порки. Она плакала, потому что была свободна. Тяжесть, которую Гермиона носила в груди столько месяцев — за родителей, за каждое неправильное решение, за каждую смерть, которую она не могла предотвратить — эта тяжесть вдруг исчезла. Растворилась. Словно древний камень алтаря принял её, впитал, забрал себе. Гермиона лежала неподвижно, тяжело дыша. Руки, всё ещё вцепившиеся в края алтаря, дрожали. Но внутри было пусто. Чисто. Спокойно. Снейп молчал. Его рука больше не поднималась, чтобы ударить. Ладонь просто лежала на её заднице — тяжёлая, тёплая — и медленно, успокаивающе гладила. — Тише, — прошептал Снейп. — Тише. Ты такая умница. Всё прошло. Ты справилась. Гермиона не могла пошевелиться. Тело превратилось в желе, мысли растекались, и единственное, что удерживало её в реальности — его ладонь, поглаживающая широкими, успокаивающими кругами. Она хотела ответить, но голос не слушался. — Дыши, — мягко приказал Снейп. — Глубоко. Медленно. Она послушалась. Вдох. Выдох. Воздух наполнил лёгкие, разнося по телу кислород и возвращая способность мыслить. Но думать не хотелось. Хотелось просто лежать вот так — распластанной на холодном камне, под его защитой, под его рукой. — Больно? — тихо спросил Северус. — Да, — выдохнула Гермиона. — Нет. Не знаю. Он хмыкнул. — Это нормально. Сейчас твоё тело ещё не знает, что чувствовать. Дай ему время. Его пальцы скользнули ещё ниже. Северус не давил — просто гладил, едва касаясь, разгоняя боль от ударов, превращая её в ровное, терпимое тепло. — Так легче? — спросил Снейп, и от его заботы у Гермионы в груди что-то болезненно сжалось. — Да, — прошептала она. — Пожалуйста… не останавливайтесь. — Не остановлюсь, — пообещал он. Его пальцы касались пылающих ягодиц, нежной кожи внутренней стороны бёдер, слегка задевали набухшую от возбуждения вульву. Гермиона чувствовала, как внутри неё разгорается новый огонь — не тот, очищающий и болезненный, а другой, тягучий и сладкий, требующий продолжения. — Чего ты хочешь? — хрипло спросил Снейп. — Скажи мне. Она приподняла голову, повернула её, чтобы видеть его лицо. Северус смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было что-то, отчего перехватывало дыхание. — Я хочу… — начала Гермиона и запнулась. Стыд всё ещё жил в ней, но сейчас, после всего, он казался таким мелким, таким незначительным. — Я хочу, чтобы ты доставил мне удовольствие. Пожалуйста, Северус. От того, как хрипло и умоляюще она произнесла его имя, Снейп на мгновение прикрыл глаза. А когда открыл — Гермиона перехватила его взгляд: тёмный, тяжёлый, опасный. — Как скажешь, — выдохнул он. Его пальцы скользнули туда, где она ждала их больше всего — к набухшим, влажным складкам, которые снова горели от желания. Легкое, дразнящее прикосновение заставило её выгнуться, прижаться к его руке, умоляя о большем. Гермиона была готова, так чертовски готова — влажная, открытая, жаждущая. — Пожалуйста, — снова выдохнула она, когда его пальцы вошли чуть глубже, дразня, но не давая того, что ей было нужно. — Тише, — прошептал Снейп. — Я дам тебе всё. Просто потерпи… И в этот момент раздался грохот. Тяжёлая Библия, которую он оставил на краю алтаря, с оглушительным хлопком рухнула на каменный пол. Звук эхом разнёсся под сводами часовни, отражаясь от древних стен, множась. Снейп замер. Его пальцы, только что касавшиеся её, отдёрнулись, словно от раскалённого железа. — Северус? — прошептала Гермиона. Он отшатнулся. Сделал шаг назад, потом ещё один. Лицо его, только что искажённое страстью, стало мертвенно-бледным. В глазах застыл настоящий страх. — Нет, — выдохнул Снейп. — Нет, нет, нет… — Что случилось? — Гермиона с трудом приподнялась на локтях, чувствуя, как адски горит задница. — Северус, подожди… Он не слышал. Или не хотел слышать. Он пятился к выходу, не сводя с неё глаз, в которых читалось одно: «Что я наделал?» — Я не должен был, — прошептал он хрипло. — Это не искупление. Это… это падение. Я поддался. Я… — Северус! — крикнула она, пытаясь сесть, но боль заставила её зашипеть и замереть на месте. Он уже не слышал. Развернувшись, Снейп почти побежал к выходу — высокая чёрная фигура, растворяющаяся в полумраке древней часовни. Шелест сутаны, торопливые шаги, и — глухой удар двери, закрывшейся за ним. Гермиона осталась одна. Она сидела на алтаре, спустив ноги на холодный каменный пол, и смотрела на тяжёлую Библию, валяющуюся на полу. Страницы её слегка шевелились от сквозняка. Что это было? Гермиона медленно сползла с алтаря, поморщившись от боли, и наклонилась, чтобы поднять книгу. Тяжёлая. Старая. Кожаный переплёт хранил тепло. Тепло его рук. Гермиона провела пальцем по корешку, открыла наугад. Взгляд упал на знакомые строки, которые Снейп произносил сегодня: «Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи». Грейнджер горько усмехнулась. — Сила? — прошептала она в пустоту. — Какая к чёрту сила, когда ты сбежал, оставив меня вот так?