Выход из роли

Неизбежность сидела с ними невидимой третьей. Рождённая от прикосновения, от чувств осознанных давно и открытых внезапно, от дерзкой откровенности, и влюблённой неловкости, от крошек тарта на юбке, и бликов солнца на стёклах очков — она сводила их взгляды, вымогала из них долгие паузы, теребила их пальцы друг об друга. Проводя в очередной раз подушечкой пальца по кисти Аканэ, Кана почувствовала впадинку — Аканэ дёрнулась, но не стала вырваться. — Что это? Лунка тонким красным серпом всходила на мягкости между большим и указательным пальцем. — Просто напоминание. Я оставляю себе их ногтем на руке, если не могу записать. — Напоминание? О чём? Аканэ смутилась. — Не скажу. — Если не скажешь — забудешь! Сказала Кана, и начала заминать лунку. — Перестань! — засмеялась Аканэ, не вынимая руки. — Говори! — Ладно, ладно, погоди. Аканэ отняла ладонь, и открыла спортивную сумку, извлекая из неё — откуда-то сверху, доступно — блокнот и ручку. Она посмотрела на чистый лист, потом на Кану, что-то записала, ужимаясь от неловкости. — Вот. “Любит когда принуждают, важно чувствовать себя привлекательной.” — Эй! — Что?! Это же важно! Намного важнее, чем всё остальное в этом блокноте! — Да? Нет! Но… Аканэ засмеялась, и отобрала блокнот. — Я тебе вообще-то в душу свою дала заглянуть! — Что же, у твоей души… — Кана остановилась, глядя на вздёрнувшиеся, смешные брови Аканэ, — очень приятный почерк. Она потрясла блокнотом, и убрала его обратно в сумку, — Это ты сейчас смеёшься, — затем снова повернулась к Кане, и навалившись на руку, наклонилась ближе. Её пальцы коснулись губ Каны. — А потом ещё спасибо скажешь. Спустя секунду, которая ушла внутри Каны на пробуждение и последующее немедленное вымещение возбуждения, Кану передёрнуло. — Нечестно! Аканэ уже снова держала её за руку, и смотрела на реку, улыбаясь. Неизбежность била их сердца за них. Кана чувствовала неизбежность, сотканную из осознания неизбежности обеими девушками, из взаимно-понятого взаимного понимания того, что именно случится с ними здесь, уже неизбежно, на насыпи у Аракавы. — Расскажи мне тоже свою фантазию. — Хорошо, дай подумать, — Аканэ посмотрела в головокружительно зелёный градиент неба над Токио, — мне нравятся девушки с мегафонами. Прямо заводят. — Девушки с мегафонами? Это группа? — Нет, это… Знаешь, в песнях иногда бывают такие моменты, когда вокал становится как будто через мегафон усилен? Такой катарсис, когда голос настоящих чувств настолько сильный, что его должны услышать все, хотят они или нет. И что лирическая героиня отказывается молчать, — она вздрогнула, — Ух! Аж мурашки. Потрогай. Аканэ протянула Кане руку в горошек. В приглушённом, косом солнечном свете, Кана видела каждую маленькую светлую волосинку, приподнявшуюся над кожей. Она трогательно погладила нежную руку Аканэ, стараясь касаться легко. — Хотя когда девушки просто кричат в музыке, мне тоже нравится. — А ты представляешь себе, что это ты кричишь, или тебе кричат? — Я, наверное. А может и мне. Хотела бы я так мочь. Кричать от чистого сердца. Кана не отпускала руки Аканэ, гладя её. Они смотрели друг-другу в глаза. Неизбежность — они обе знали, что должно было случиться дальше. Одними жаждущими губами, шёпотом шелестящим уже почти на губах Каны, Аканэ исповедалась перед концом. — Я… а я всегда думала, что мой первый поцелуй будет у моря. — Больше никаких туалетов никогда, — Кана пообещала так же шёпотом, продлевая мгновение. — Тот не считался. Это была не я, — сказала Аканэ, и Кана снова чувствовала запах её блеска для губ, дышала тенью малелькного, локального солнечного затмения только для неё одной. Губы Аканэ коснулись сбегающего носа Каны в мгновение настолько последнее, что оно казалось уже опоздавшим — будто губы их уже настолько были близки, что поцелуй состоялся в их сознании, всегда торопящимся заглянуть в неизбежное будущее. И всё же, их губы остались сухими. Аканэ отпрянула. — Я что-то не так сделала? Я чем-то тебя обидела? — ужас в глазах Аканэ — гиперболизированно больших под очками — драл Кане сердце. — Нет! Нет. Кана встала, готовая расплакаться от страха, что всё испортила. — Я просто хочу быть той, которая исполняет твои мечты, а не. Ну. Портит их. Аканэ смотрела не понимая. — Мечты? Какие, ты о чём? — Твой первый поцелуй. Ты же просила отвести тебя к морю, да? — сказала Кана, протягивая Аканэ руку. Та ошарашенно подпрыгнула, хватая одной рукой сумку, другой — протянутую ладонь. Она выпрямилась как палка, пялилась на Кану, и неуверенно шевелила губами, пробуя на вкус разные слова. Кана повела её в темнеющее небо над набережной. — Это было. Очень. круто, — наконец выдавила из себя, как из тюбика удушающего вассаби, Аканэ, каким-то совершенно новым для Каны голосом, — Ты что творишь? Аканэ догнала Кану, и теперь две подружки мило гуляли по набережной бок-о-бок, невинно взявшись за руки. — Хочу, чтобы ты не жалела о своём выборе. — Ты не понимаешь! Ты просто сначала, и я такая ЧТОООО? А потом ты такая встаёшь, и вот это, и внутри меня просто всё такое УАААААА??? — она взмахнула свободной рукой, — Я… я… я чуть не описалась, это было так круто! Метафорически! Наверное. Скажи что-нибудь! — Прибереги жидкости! Но если что у нас есть сменка. Аканэ боднула Кану головой. — Дура. И — Спасибо. Дальше они какое-то время шли молча, если не считать клокочущих внутри чувств. Это был краш. Такой, как его показывали в сериалах. Такой, который требовали от неё в сценариях. Откуда, почему, когда? Как за один день её жизнь могла настолько сильно измениться? Каждый ли человек так себя чувствует однажды? Каждому ли выпадает такой невероятный день, в который, в отличие от всех остальных дней жизни, всё случается сразу, без подготовки, без ожидания, без постепенного изменения? И как чувствовала себя Аканэ? Ведь ей… ведь ей как раз пришлось ждать и готовиться? Ходить вокруг неё кругами, надеяться, получать одни упрёки и колкости, и всё равно надеяться? — Аканэ? — М? — А почему… почему я? — Тебе простой ответ или честный? — Честный. — Я не знаю. Просто ты единственная и неповторимая Кана Арима, героиня моего сердца. Кана смутилась. — А простой? — Ну, ты гений, и я хочу тобой обладать. — Но из нас двоих это ты комерчески успешная актриса. — А кто говорит про деньги? — А зачем тебе тогда мной обладать? Аканэ посмотрела на Кану. Она всё ещё улыбалась, но в глазах появилась какя-то настороженность. — Всё не так. Да и это простой ответ, а не честный. Обладать гением это секси. Это значит, что я достойна. Что-то типа такого. — Прости, я просто убогая материалистка, видимо. — Нравишься мне и такой. Они обменялись взглядами. — Задираешь ты мне, конечно, планку ожиданий. — Это не ожидание. Гении это те, кому таллант даётся бесплатно — реже правда ни за что, чаще такие люди просто не умеют считать свои силы, и от того не жалеют когда тратят их. Мне кажется, что вот это безалаберное транжирство — это и есть гениальность. — И с чего ты решила, что я гений в таком случае? Только что же говорила, что я не выкладываюсь на полную. — Обычным людям жаба давит: сил всегда мало, и их всегда надо беречь на чёрный день. Таким людям, вроде меня, надо изобретать для себя какой-нибудь невроз — божественное, капиталистическое, романтическое или ещё какое-то фиктивное воздаяние за потраченные, часто в пустую, силы. А тебе же приходится придумывать причины, чтобы эти силы наоборот не тратить. — И какой невроз выдумала себе ты? — спросила Кана, глядя на Аканэ снизу-вверх. — Скажу, если избавишься от своего. — Легче сказать, чем сделать. — Придётся постараться, гений-коротышка. — Ну и кто из нас краб? — Училась у лучших! Ироничная отсранённость захрустела у Каны на зубах. Это и есть Аканэ? Остроумная и колкая? Глубокомысленная и задумчивая? Или восторженная оголённая до нервов девушка пару минут назад? Чудный зверь из южного моря, заигрвающий со смертельно опасным для него чужаком? Которая из них была той разрывающейсся от чувств девушкой, терябещей в руках мегафон, всё не готовой решиться щёлкнуть включателем? Солнечные пятна теперь падали на них сквозь диффракционную решётку города за их спинами. Они были всё ближе к морю, и всё ещё оставались наедине. — Чёрт. — В чём дело? — Я не туда нас привела. Ей уже давно казалось это уединение странным. По другую сторону реки гулял сотней телефонных прямоугольных огоньков небольшой парк с обзорной площадкой. Они же выходили к непримечательному обрубку набережной Токийского залива. Небо над ним посерело в сумерках. Вид в открытое море закрывал своей тушей тупорылый танкер. Аканэ прыснула. А затем прижала к себе Кану. Покрасневшая в сотый раз за день, та прижалась лбом к шеке Аканэ, чувствуя как упирается острой ключицей в её мягкую грудь. — В следующий раз! В следующий раз мы доберёмся до моря, — пискнула Кана. Аканэ поцеловала её в волосы, и крепче прижала. — Я буду ждать! Кана бродила в её объятьях, пьянея. — По домам? — спросила Аканэ. — Я провожу. — Ну уж нет. — Почему? Я теперь только с картой. — Нет, потому что уже темнеет, и если ты меня проводишь, мне будет слишком тревожно отпускать тебя одну домой. — Да всё будет в порядке. — Это ты так ко мне в постель напрашиваешься? Потому что этим всё кончится. Кана испытала оывартзуцшрптзгыт. — Спасибо тебе за лучшее свидание в моей жизни. А теперь, едь домой, Кана Арима. Аканэ отпустила её из рук, и они долго смотрели друг другу в глаза. Кана не решалась сделать шаг назад. — Давай я тебя хотя бы до метро провожу. Аканэ закрыла глаза, и вскинула голову. — Если ты немедленно не уйдёшь, я не удержусь и поцелую тебя. И тогда ты окажешься гнусной лгуньей, и я никогда тебя не прощу! Кана, скрепя сердце, отсутпила на несколько шагов. Аканэ смотрела на неё — в белом, нарочито легкомысленном платье и куртке, с сумкой на одно плечо, в больших нелепых очках. Одинокая, рассекающая сизый горизонт между морем и небом. Она неловко помахала ей рукой. — Иди! Не бойся, я никуда не денусь, и не передумаю. Уж поверь, ты от меня теперь не избавишься. Кана сделала ещё несколько шагов назад под барабанный бой сердца, призвыающего не отступать. Развернулась, прошла какое-то время, пока не смотреть на Аканэ не стало невыносимо, и снова повернулась. Та всё смотрела ей в след. Кана остановилась. Сложила ладошки у рта. — ТЕБЕ ТОЖЕ ОТ МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕ ИЗБАВИТЬСЯ. АКАНЭ, НИКОГДА-НИКОГДА, И НИ ЗА ЧТО, ДАЖЕ НЕ НАДЕЙСЯ. САМА ВИНОВАТА, ДУРА! Не дожидаясь реакции, Кана развернулась, и побежала домой, где её никто не ждал. Кана смахнула сор истории отношений Аканэ и Аквы, спускаясь ниже в ленте инстаграма, в аккуратно выстроенный аккаунт актриссы — чистый до скрипа. Она останавливала взгляд на арифмитески регулярных портретных снимках, вглядываясь в черты лица, которые за прошедший день переменились для неё — как улица по которой ты не ходил ни разу отличается от улицы, по которой ты однажды прогулялся, дав в своей голове символьную трактовку чистому эмпирическому опыту, создав в своей голове копию этой улицы, вписав её в психосексуальную карту города, и навсегда потеряв доступ к той первой, навсегда скрытой как карандашный черновик под слоями масла — независимо от количества добавляемой краски, уже никогда непроявимой, и всё более забытой — пусть даже ты смотришь на неё в упор. Кана тыкала в список подписчиков и подписок, в тщетной надежде найти грифильную Аканэ — какой-нибудь иронично названный второй аккаунт, где она была бы настоящей, где был бы ответ загадке ямочек на её щеках, где жили длинные тексты о просевшем зрении, где она рассказывала о своих страхах и мечтах, где посты объясняющие кто такая Аканэ были бы запланированы на десятилетия вперёд — тайно от неё самой ожидая времени публикации: кто будет касаться её губ, кому она позволит трогать её грудь и бёдра, с кем она… Но сколько бы она ни вглядывалась, везде была только стерильная краска. Другая Кана смотрела у неё через плечо. Кроме них в вагоне уже никого не осталось. — Как думаешь, она и Аква целовались? — Заткнись. Кана аккуратно подняла ленту на одну линию выше, и первая фотография с Аквой зачернела как грязь под ногтем. — То, что они не встречаются по-настоящему, не значит, что у них чего-то не было. — Заткнись. Не моё дело. — А мне же он нравился, нет? Кана неуверенно ткнула в фотографию, вглядываясь в черты лица Аквы. Он был привлекательный. Умный. Странно умный — Кана не встречала таких людей до сих пор. Совсем не похож на свою близняшку сестру, хотя… — Да, точно! Раз тебе нравятся девушки, и тебе типа нравился Аква, то у меня есть для тебя отличное предложение — Руби! — Заткнись! — Ты её ещё и в раздевалке сможешь поразглядывать. — Я же раньше не разглядывала, так почему должна начать? — Тогда откуда ты знаешь, как она выглядит? Кана вспомнила очертания её тела, окруженного локерами и шумом вентилятора, как липли потные волосы к её спине, и не испытала возбуждения. Не испытала же? — Ты просто запрещаешь себе испытать возбуждение. — Нет, я правда его не испытываю. — Откуда тебе знать? — Заткнись. Умоляю. Другая Кана ткнула в ссылку на лице Аквы. Полпустой аккаунт. Она ткнула в ссылку на сестру, и Кану завалило близнецами. — Вот тебе тест на сексуальность, точный как научное исследования. Имеется два близнеца разного пола. На какого сама сядешь, на какого мать посадишь? — Это объективация. — Они об этом никогда не узнают. — Я буду знать. — Да. Будешь. Будешь больше знать о себе — алло, мы говорим про сексуальные предпочтения, естественно здесь будет место какой-то объективации. Кана полистала приложенные материалы. В Руби, если задуматься, тоже была эта странность, что и в брате — просто не на поверхности, и от того более загадочно. Бывало, во время тренировок, Кана ловила на себе взгляд какого-то совершенно другого человека, полной незнакомки, которая на проверку оказывалась всё ещё Руби. — Не знаю. — Они тебе нравятся совершенно в равной мере? — Нет. — А кто больше? — Да что ты пристала? — Хорошо, вернёмся к оригинальному вопросу. Кана вернулась назад, назад, назад, на фотографию, где Аква и Аканэ сидели в кафе. — Аква или Аканэ? — Аканэ. — Почему? Только потому что она тебе поцеловала? Кана внимательно всмотрелась в рябящую поверхность фотографии. — Я не знаю. Потому что мне не интересен его эскиз. Да, он наверняка есть — но мне всё равно. А с Аканэ мне хочется сорвать одежду, сорвать кожу, мышцы, кости, отслоить всю краску — как будто в её теле есть от меня какой-то секрет. А в теле Аквы — есть секрет, но не от меня. Поезд остановился на станции, которую Кана узнавала без объявления, по одной только колдобине в её душе, об которую каждый раз с характерным тоскливым унынием спотыкался подъезжающий вагон. Она спрятала телефон в сумку и вышла, Кана вышла с ней. — Звучишь как маньячка — кожу срывать. — Угу. — Не стыдно? — Заткнись. — Ты так со всеми девушками хочешь поступать, или только с особенными? Мне для госпожи следователя. — Да какая тебе разница вообще? Лесбиянка, бисексуалка, пансексуалка, пропалсексуалка. Что это меняет? Мне нравится Аканэ и всё. — Так-то оно так. Кана следователь следовала, наступая ногами в её следы — но перепутав ноги, от чего ей приходилось вилять. — Но это ведь нечестно, нет? — По отношению к Аканэ? — Конечно. Заинтересована ли она в Аканэ, или в заинтересованности Аканэ в Кане? Если бы ей правда нравились только девушки, то это был бы поинт в пользу честного, светлого, не вызывающего стыда чувства влюблённости. Красиво расцветающей поздней белой лилии. Если же девушки ей, в целом, не особо нравятся, то… — Ты просто одинокая, грустная девочка, которой нужно, чтобы кто-то её любил. А на Аканэ тебе плевать. Кана подбиралась к дому, и от этой мысли хотелось орать. Другая Кана с грохотом пнула мусорный бак, и он призрачно рассыпался абстрактными пакетами. — Тише! Замолчи! Заткнись! Кана пожала плечами, и поплелась за ней на второй этаж квартирного дома. Кана сняла туфли на улице. Бетон пыльной сухостью пачкал её колготки. Она приложила ухо к двери — характерные приглушённые ненастоящие голоса телевизора, которые ни за что не спутать с голосом человека. Она прослушала минут пять. Звук тьмы внутри, и больше ничего. Она бесшумно ввела ключ в замок, и приподняв дверь за ручку под нужным углом, провернула. Дверь молча открылась, и Кана на цыпочках переступила через порог. Вторая Кана шмыгнула за ней, ступая всегда бесшумно. Она опустила двумя тихими ударами ботинки на пол. Телевизор орал голосами теледрамы, и долбил от сцене-к-сцене меняющимся цветом в потолок и стены гостинной комнаты. Вдвоём они прошли дальше — путь в спальню лежал через гостинную, где развалившись на диване перед экраном, окружённая кисловатыми банками опустевшего пива, спала их мать. — Телевизор опять орёт так, что нам не уснуть. Сказала вторая Кана без слов. — И свет от экрана будет лезть сквозь щель под дверью как лезвие под кожу. Но сделать тише, или не дай бог, выключить телевизор было нельзя — изменение неизбежно пробудило бы мать, и весь её полупьяный полуправедный, и полный презрения к себе, жизни, и дочери гнев обрушился бы на единственную кто мог попасть ей под руку. Экран смеялся над ней как довольная собой ловушка. Кана на цыпочках добралась до своей двери, и заперлась изнутри. Вторая Кана повисла тенью в гостинной, держа в руках подушку, в надежде решиться наконец-то навсегда удушить телевизор. Всё это было омерзительно привычно. Она привычно разделась, привычно надела пижаму, и привычно разобрала спортивную сумку, привычно не включая в комнате свет. Привычно смыла макияж мицелярными салфетками, и помыла руки антибактериальными. Она привычно почистила зубы в утром оставленной для себя кружке воды, и привычно слила воду в землю под окном, пошуршав опавшие листья. Забралась в постель, и укрылась привычкой с головой. И только маленькими синими светодиодными огоньками горели в ней новые чувства, которые она берегла, свернувшись калачиком. Телевизор продолжал смеяться, и скоро вторая Кана, сдавшись, залезла к ней в постель, привычно запуская руку ей под бельё, нервозно перебирая колечки тёмных волос на лобке. Другой рукой Кана поставила телефон на зарядку, положив его рядом с подушкой. Надо было взять номер Аканэ. Может быть, они бы сейчас могли о чём-то весело болтать. Кана распрашивала бы её о детстве, о кино, о театре в конце-концов. Может они тихо друг-другу бы позвонили, и утешающе спали бы в трубку. Вторая Кана, не обращая внимания на новые мысли, привычно теребила ткань трусиков, промакивая ими Кану как воду бумажным полотенцем. Кана перебирала в голове воспоминания об Аканэ, стараясь не обронить ни одного. В своей голове, она создала свой собственный новый инстаграм-аккаунт для неё — сотни квадратиков, которые она будет собирать и пересматривать, собирая из них как из мозайки… что-то. Наконец заметив за собой раздвоение, Кана смущённо вытащила руку из белья. Вторая Кана возмутилась. — Хочешь заснуть, не кончив? После такого-то дня? — Да как-то неправильно это… Нечестно. — Что? — Я же про Аканэ думаю. А у нас с ней только одно свидание было. Мы даже не целовались ещё. — А кто ей расскажет? А если она не узнает, то какой в этом вред? Кана снова приятно, привычно запустила пальцы ей под бельё. — К тому же, она и сама девушка с заскоками. Вон, помнишь что записала? “Хочет, чтобы её принуждали”. Раз записала, значит что-то в этом понимает. — И всё равно… Живой человек же. — Хорошая девочка хочет поступить правильно, и не дрочить на коллегу. Вот только у хорошей девочки дурно, дурно в башке. Кана перевернулась на живот, приподнимая бёдра. — Хочешь я стану ею? Сказала Аканэ, и ввела пальчики внутрь. — НЕТ! НЕТ! НЕТ! УЙДИ! ЗАТКНИСЬ! Молча сорвалась Кана, ударами ног сталкивая с себя одеяло. Она сжалась в точку. — Не трогай. Не трогай, это моё. Другая Кана приподняла маску. — Она что тебе, вещь? То есть тебе и правда плевать на её чувства, просто хочешь чтобы она тебя спасла? Кана-точка молчала. — Понимаешь же, что она тебя бросит как-только поймёт? Или, что хуже, останется с тобой из жалости? Тишина, всхлип. — Так зачем это? Тебе никто не нужен, кроме меня. А я о тебе позабочусь. Я ведь всё про тебя знаю, всё самое худшее в тебе, всё самое непечатное, всю твою грязь, грязь, грязь — и я всё ещё здесь, никуда не ухожу, никогда не бросаю. Голос расплывался над ней в темноте тёмными волнами вокруг мебели и предметов — как когда в нехватке света глаза привыкают, если смотреть не моргая и не отводя взгляд. Только что увиденное как будто записывается поверх себя, проваливаясь в черноту внутренних когнитивных процессов обработки — внутреннюю черноту. — Никогда не затыкаюсь. Внезапно, включившийся экран телефона разогнал привычную тьму. Кана протянула руку. “Не спишь?” У Каны перехватило дыхание. “Это Аканэ” “Нет, не сплю” “Это Кана” “А чего не спишь?” “О тебе думаю” “Держи руки так, чтобы я их видела!” “Чтобы никакого сброса сексуального напряжения, хочу увидеть как ты закипаешь.”