Театр теней

Прошел месяц. Тридцать дней, которые для Эндрю растянулись в бесконечную, монотонную полосу дождя, табачного дыма и призрачного напряжения. Тридцать дней без единого слова от Натаниэля.    Сначала Эндрю отказывался в это верить. Он звонил. Раз, другой, десятый. Трубку не брали. Сообщения — короткие, всё более резкие — оставались без ответа. Даже статус «доставлено» перестал появляться. Как будто номер перестал существовать.    Он пробовал через Стюарта. И ответил он ему далеко не с первого раза.  «Мистер Миньярд, — голос дяди Натаниэля звучал устало и напряженно. — Я пытался. Он не отвечает ни мне, ни, судя по всему, никому. Я связался с некоторыми источниками. Он появляется на тренировках, ходит на занятия. Но это не он. Он как будто выключен. И… его постоянно сопровождает кто-то из людей Ичиро. Не явно, но они есть»    Итак, жизнь продолжалась. Если это можно было назвать жизнью.    Будни Эндрю превратились в механическую рутину. Проснуться. Выкурить сигарету на крыше, глядя в серое, низкое небо Пальметто. Тренировка. Ещё одна сигарета. Лекции. Сигарета. Вечер в комнате общежития с братьями, чей шум и суета теперь не раздражали, а оглушали, как белый шум, заглушающий мысли, которые он не хотел слышать.    Тренировки стали особенно адскими. Сидя на трибуне в ожидании конца, он ловил себя на том, что ищет в толпе рыжую копну волос. Он помнил, как Натаниэль играл — не с техническим совершенством Кевина и Рико, а с какой-то дикой, интуитивной яростью. Помнил, как тот прорывался через защиту, глаза горели азартом, а не страхом. Хорошая игра. Чистая, без задних мыслей. Эндрю ловил себя на том, что мысленно поправлял его действия: «Здесь нужно было уйти влево, идиот», или: «Бросок был слишком резким, мог сорваться». А потом вспоминал, что Натаниэля нет. И трибуна, и поле, и весь этот спорт внезапно становились фальшивыми, ненужными декорациями. Он ненавидел экси. Но, судя по всему, Натаниэля сильнее.     На парах он не мог сконцентрироваться. Цифры в учебниках по экономике плыли перед глазами, превращаясь в даты и номера телефонов, которые он уже знал наизусть. Профессор что-то говорил о маржинальности, а Эндрю думал о сейфе Като, о том, как Натаниэль сказал: «Не твоя проблема». Каждый раз, когда он пытался вернуть себя в настоящее, в памяти всплывало лицо Веснински в тот последний день — бледное, решительное, мокрое от дождя и слёз, которые он так старательно скрывал.    В комнате общежития Эндрю стал срываться на братьях чаще обычного. Обычные шалости Никки, который пытался растормошить его дурацкими шутками, теперь вызывали вспышки ярости. В прошлый раз он швырнул в него подушкой с такой силой, что та снесла стакан с водой со стола Аарона. Никки на секунду замер, обиженный, а Аарон лишь тяжело вздохнул и принялся вытирать лужу, бросив на Эндрю взгляд, в котором читалась  усталость.    С Кевином они почти не общались. Вернее, общались о делах, о тренировках, о ебучем расписании. Но о Натаниэле — ни слова. Это стало негласным табу. Однажды Дэй осторожно спросил: «Ты слышал что-нибудь?» Эндрю лишь резко покачал головой и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Больше Кевин не спрашивал. Он тоже ходил, как тень, но в его молчании была вина, а в глазах — немой вопрос, на который у Эндрю не было ответа.    Каждый вечер Миньярд поднимался на крышу. Сидел на своём месте, курил, смотрел на огни вдалеке. Иногда ему казалось, что он видит движение у одного из них — может, это он? Но нет. Это была просто тень, игра света. Натаниэль исчез. Словно растворился в той самой тьме, от которой пытался убежать.    Так и текли дни. Скучные, серые, предсказуемые. Даже споры лисов начали казаться частью унылого расписания.    Пока однажды вечером не постучали в дверь.    Стук был не похож на обычный. Это не было легкое постукивание соседа или навязчивое барабаненье Никки. Это был тяжелый, неровный, влажный звук. Будто кто-то бился о дерево кулаком, обёрнутым в мокрую тряпку.    Аарон и Никки снова спорили у окна на немецком, Кевин читал на кровати, а Эндрю, лежа на спине и уставившись в потолок, отсчитывал в голове причины, по которым ему стоило встать и просто уйти куда глаза глядят.    Стук повторился. Громче. Отчаяннее.    — Кто это в такой час? — проворчал Никки, отрываясь от спора.    — Иди открой, если так интересно, — бросил Аарон, не скрывая своего раздражения.    Кевин встревоженно поднял взгляд. Эндрю уже сидел на кровати. Что-то в этом звуке… Он встал и первым подошёл к двери, отстранив на ходу подбежавшего Никки.    Он не спросил «кто там». Он просто резко дёрнул дверь на себя.    На пороге, едва держась на ногах, стоял Натаниэль Веснински.    Вид его был настолько шокирующим, что даже у Эндрю на миг перехватило дыхание. Лицо бледное, землистое, в потеках грязи и ещё чего-то тёмного. Губа разбита, под глазом зловеще наливался синяк. Его одежда была изорвана, куртка висела клочьями, а одной рукой он судорожно прижимал к животу окровавленный комок из собственной футболки.    И он не был один.    За его спиной, безвольно свисая, лежало тело Жана Моро. Лицо ворона было неузнаваемо — сплошной кровавый синяк. Один глаз полностью заплыл, из носа и рта сочилась кровь. Он не стонал, не двигался. Его просто волокли, как тряпичную куклу, его рука была зажата в мёртвой хватке Натаниэля.    Натаниэль, встретившись взглядом с Эндрю, словно на последнем издыхании выдохнул одно слово, обрывистое и хриплое:    «Рико»    И затем его силы окончательно оставили. Колени подкосились, и он рухнул вперёд, прямо на порог, таща за собой бесчувственное тело Жана. Двое окровавленных тел загородили собой вход, а в тихую, уютную комнату, пахнущую старой пиццей и книгами, ворвался резкий, медный запах крови и отчаяния.    В комнате повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь прерывистым, хриплым дыханием Натаниэля и тихим, жутким поскрипыванием паркета под телом Жана.    Первым пришёл в себя Эндрю. Маска полного безразличия с его лица исчезла, сменившись ледяной, сфокусированной яростью. Он не закричал, не запаниковал. Его глаза сузились до щелочек.    — Аарон, — его голос прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что брат вздрогнул. — Аптечка. Всё, что есть. Никки, тазик с тёплой водой и полотенца. Быстро. Кевин, — он повернул голову к побледневшему Дэю. — помогай Аарону. И никуда не звони. Пока.    Он опустился на колени рядом с Натаниэлем, уже не обращая внимания на кровь, которая тут же проступила на его джинсах. Его пальцы быстро, но осторожно отодвинули окровавленную тряпку на животе Ната. Рана была неаккуратной, рваной — похоже на удар чем-то тяжёлым и острым. Не нож. Скорее, обломок, арматура.    — Гребаный мученик, — прошипел сквозь зубы Эндрю, но его руки уже работали, нажимая на края раны, пытаясь остановить кровотечение. Взгляд его метнулся к Жану, которого уже осторожно переворачивал на спину Кевин, лицо которого было белее бумаги.    — Он дышит? — бросил Эндрю.    Кевин кивнул, не в силах вымолвить слово.    Хаос, который секунду назад царил в комнате, сменился лихорадочной, тихой деятельностью. Никки, забыв о своей обычной дурашливости, мчался с тазиком. Аарон, сжав губы, раскладывал бинты, антисептики и ножницы, — да уж, его медицинские знания внезапно стали страшно востребованными.    А Эндрю, прижимая ладонь к ране Натаниэля, смотрел на его побелевшие губы и пустые глаза. Пропажа нашла их сама. И принесла с собой не тишину, а кричащее, окровавленное эхо из Западной Вирджинии. Рико. Это слово повисло в воздухе тяжелым, зловещим звоном.    Тихие будни закончились. На пороге лежало их кровавое продолжение. И теперь Эндрю Миньярд, наконец-то почувствовавший что-то, кроме скуки, должен был разобраться с последствиями.