Театр теней

Натаниэль стоял посреди комнаты, чувствуя, как дорогой ковер под ногами будто тянет его вниз. Он принял душ, сменил одежду, но ощущение грязи, прилипшей к коже после встречи с отцом, не проходило. Оно было внутри. В костях.    Ичиро сидел за массивным столом из темного дерева, не торопясь допивая чашку зеленого чая. Он не пригласил Натаниэля сесть. Это был тест на выносливость, на покорность. И Натаниэль стоял, стараясь дышать ровно, как учил Эндрю. Вдох. Выдох.    — Ты выглядишь… потрёпанным, Нати, — наконец произнес Ичиро, ставя фарфоровую чашку на блюдце с тихим звоном. — Бессонная ночь? Или тренировки «Воронов» оказались столь изнурительными?    В его голосе звучала лёгкая насмешка. Он знал, что Натаниэль был не на тренировке.    — Я виделся с отцом, — сказал Натаниэль, не тратя времени на предисловия. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Плоским, почти безэмоциональным.    Тишина в комнате стала вдруг абсолютной. Даже тиканье напольных часов в углу словно замерло. Ичиро медленно поднял на него глаза. Всё легкомыслие исчезло с его лица, сменившись холодной, сфокусированной внимательностью хищника.    — Повтори.    — Мой отец, Натан Веснински. Он вышел. Он нашёл меня вчера на складах в индустриальной зоне.    Ичиро не шелохнулся, но Натаниэль увидел, как чуть напряглись мышцы его челюсти. Это была единственная реакция.    — Продолжай.    Натаниэль, следуя плану, изложил всё. Не опуская деталей. Угрозы в адрес Жана. Приказ стать осведомителем. Упоминание о том, что Натан вышел по воле Кенго Мориямы и теперь «в процессе переезда». Он не упоминал о своей панике, об истерике в машине. Представил это как холодный, деловой отчёт. Как будто речь шла о стратегии противника на поле, а не о его собственном кошмаре.    Когда он закончил, в комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — густой, заряженной, как воздух перед грозой.    Ичиро поднялся из-за стола и медленно подошёл к окну, спиной к Натаниэлю. Он смотрел на город, раскинувшийся внизу, его фигура была прямой и непроницаемой.    — Кенго, — произнес он наконец, и в этом одном слове прозвучала целая гамма чувств: холодная ярость, презрение, оскорблённая гордость. — Он всегда считал мои методы слишком мягкими. Слишком современными. Он предпочитает старые, проверенные инструменты. Даже если они пачкаются.    Он повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза горели тем самым холодным огнём, который Натаниэль видел лишь в моменты наивысшей опасности.    — И ты пришёл ко мне. Сразу. Почему?    Вопрос был прямым и опасным. Ловушка на доверие.    Натаниэль заставил себя встретиться с его взглядом. Внутри всё сжималось, но он вспомнил слова старейшин. «Волчонок, который кусается».    — Потому что сделка между нами — это единственная реальная защита, которая у меня есть сейчас, — сказал он, и это была правда. Горькая, но правда. — Отец считает меня своей собственностью, которую можно сломать или выбросить. Ты считаешь меня инвестицией. Инвестицию имеет смысл защищать. По крайней мере, пока она приносит дивиденды. Я предпочитаю быть инвестицией, чем мясом на разделочном столе.    Ичиро смотрел на него, оценивая. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, но в ней не было тепла.    — Цинично. И разумно. Но скажи мне… почему я должен верить, что это не часть двойной игры? Что ты не приходишь ко мне с благословения отца, чтобы усыпить мою бдительность?    — Ты можешь не верить, — парировал Натаниэль, слегка пожимая плечами. Он играл в опасную игру — отстранённую, почти безразличную к исходу. — Но подумай логически. Если бы я работал на отца, зачем мне раскрывать его возвращение? Я бы молчал и сливал тебе информацию, как он и приказал. Это дало бы ему преимущество. А мне — иллюзию безопасности. Я пришёл и рассказал всё, потому что эта игра мне не по зубам. Я не хочу быть разорванным между вами. Я выбираю одну сторону. Твою. Потому что на твоей стороне, по крайней мере, есть правила.    Он сделал паузу, давая словам впитаться.    — А ещё потому, что он угрожал Жану. И Кевину. Я заключил сделку с тобой, чтобы защитить их. Не чтобы подписать им смертный приговор руками собственного отца.    Ичиро медленно кивнул, его пальцы постукивали по подоконнику.    — Сентиментальность. Слабость. Но полезная слабость. Ею можно управлять, — он сделал шаг навстречу. — Хорошо, Натаниэль. Допустим, я верю тебе. На время. Что ты предлагаешь? Как нам поступить с возвращением твоего отца?    Веснински был готов к этому вопросу.    — Сыграть в его игру. На время. Я выйду на связь, как он потребовал. Но я буду передавать ему только ту информацию, которую ты одобришь. Дезинформацию. Полуправду. Мы сможем контролировать его восприятие твоих действий. Заманить в ловушку его самомнения.    — Рискованно, — заметил Ичиро. — Он не дурак и почует неладное.    — Он извращенный художник, — сказал Натаниэль с нескрываемым отвращением. — Он уверен в своём превосходстве. Особенно надо мной. Он будет считать, что сломал меня, как всегда. Его гордыня — его слепое пятно.    Ичиро замер, в его глазах мелькнул искренний интерес. Он подошёл совсем близко, изучая лицо парня.    — Ты говоришь о нём не как испуганный сын. Ты говоришь как стратег. Что с тобой случилось, Натаниэль? Кто вложил тебе в голову эти мысли?    Напряжение снова натянулось, как струна.    — Со мной случилось то, что я устал бояться, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала усталая, но твёрдая решимость. — Я понял, что пока боюсь, я — инструмент. Когда перестаю бояться, я могу стать союзником. Пусть временным. Пусть ненадёжным. Но более полезным, чем просто красивое лицо на поводке.    Ичиро смотрел на него долго, и в его взгляде шла внутренняя борьба. Не доверие против недоверия. Скорее, оценка новой, неожиданной ценности актива против раздражения от потери полного контроля.    — Опасная позиция, Нати, — ответил он наконец. — Союзники могут требовать. Могут предавать. Мне проще иметь дело с инструментами.    — Но инструменты ломаются, — тихо сказал Натаниэль. — Или их отбирают. Как твоего отца отобрали у тебя.    Это была дерзость. Прямой удар. Натаниэль ждал вспышки гнева, наказания. Но Ичиро лишь слегка расширил глаза, а затем рассмеялся. Коротко, беззвучно, больше похоже на выдох.    — Ты прав, — он отошёл к столу и взял со стола тонкий конверт. — Мой отец совершил ошибку. Он думает, что старые методы всё ещё работают в меняющемся мире. Он думает, что может использовать против меня твоего отца, как таран. Но он не учел одного.    Он протянул конверт Натаниэлю.    — Что же? — спросил Нат, принимая его.    — Что его старый, верный «Мясник» ненавидит своего сына больше, чем боится или уважает своего хозяина. И что этот сын начинает отращивать клыки.    Ичиро снова сел за стол, его поза стала более расслабленной, но глаза не отпускали Натаниэля.    — Вот что ты сделаешь… *    Дни в «Гнезде» в Западной Вирджинии слились для Натаниэля в серую, напряжённую полосу. Он выполнял поручения Ичиро — в основном, роль наблюдателя и информатора в конфликте с другими группировками на территории клана. Это были мелкие, грязные дела, не требующие его прямого участия в насилии, но отравляющие душу. Он был глазами и ушами Молодого Лорда, и каждое донесение оставляло на нём невидимый, липкий налёт.    Тренировки с «Воронами» стали для него отдушиной и пыткой одновременно. Отдушиной — потому что на поле, в яростной физической схватке с мячом, он на время мог забыть о своей работе и тени отца. Пыткой — потому что Рико превратил его жизнь в личный ад. За каждую ошибку, за каждый успех, просто за сам факт своего существования Натаниэль получал град унизительных комментариев, «случайных» подножек в раздевалке и ледяного презрения. Рико мстил, правда пока не ясно за что, с изощрённой жестокостью, всегда оставаясь на грани допустимого.    Жан держался рядом, как тень. Он стал тише, осторожнее, его обычная дерзость куда-то испарилась под давлением атмосферы в команде. Он был единственной нитью, связывающей Натаниэля с чем-то, отдалённо напоминающим нормальность, и Нат цеплялся за эту нить из последних сил.    Натаниэль чаще всего думал не об отце и не об Ичиро. Он думал о Пальметто. О солнце, которое там, казалось, светило иначе. О знакомом запахе старого дерева и травы на поле «Лисов». И об одном человеке с каменным лицом, который однажды сказал ему: «Не смей торговать собой».    Скучал ли он по Эндрю? Это слово казалось слишком мягким, слишком простым для того хаоса чувств, что бушевал внутри. Это была ноющая пустота в груди, острая потребность услышать его грубый, ровный голос, увидеть хоть малейшую искру чего-то, кроме холодного безразличия, в его взгляде. Он ловил себя на том, что в сложные моменты мысленно спрашивает: «А что бы сделал Миньярд?» Эта мысль, как ни странно, придавала сил. Эндрю не сломался. Он выжил. Значит, и он сможет.    Идиотская, наивная надежда.    Всё рухнуло в один день.    Ичиро дал Натаниэлю задание — встретиться с нейтральным курьером на другом конце города и забрать пакет документов. Дело было срочное, но, казалось, безопасное. Ичиро, отпуская его, даже снизошёл до формальности: «Жану передай, чтобы не высовывался. Я как обычно приставлю своих людей».    Натаниэль, заглушая внутреннюю тревогу, кивнул. Он был в отъезде почти весь день. Встреча затянулась, курьер опаздывал. Каждая минута тянулась как резина, натягивая нервы до предела. Предчувствие беды, тупое и навязчивое, сидело под рёбрами.    Он вернулся в «Гнездо» — унылое, похожее на казарму здание, где жили Вороны — поздно вечером, раньше запланированного, но всё же слишком поздно.    Тишина в холле была зловещей. Было пусто и темно, если не считать тусклого света из-под двери общей комнаты на первом этаже.     И оттуда доносились звуки. Приглушённые. Не крики. Слишком тихие для криков. Сдавленные всхлипы, тяжёлое, хриплое дыхание, грубый, знакомый смех. Рико. И ещё два-три голоса, принадлежавших его ближайшим прихвостням.    Легкая дрожь пробежал по спине Натаниэля. Он бросился к двери, даже не пытаясь быть тихим.    Картина, открывшаяся ему, выжгла сетчатку.    Жан лежал посреди комнаты на развороченном диване. Его одежда была порвана, штаны стащены до колен. Лицо представляло собой кровавое месиво, один глаз уже не открывался, из разбитого рта сочилась алая пена. Он не боролся. Он просто лежал, мелко дрожа, издавая те самые тихие, животные всхлипы. Над ним, засучив рукава, стоял Грейсон. Его лицо было красно от возбуждения и, похоже, выпитого. Один из дружков Рико держал Жана за руки, сам же Морияма просто стоял в стороне, тупо ухмыляясь.    — Ну что, Моро, — сипло говорил Рико, проводя тыльной стороной ладони по окровавленной щеке Жана. — Где твой рыжий защитник? Где твой великий покровитель Морияма? А? Никого нет. Ты здесь совсем один. Как и должно быть. Просто шлюха, которая…    Он не договорил. Натаниэль, не помня себя, с рёвом бросился вперёд.    Первым ударом он отшвырнул Грейсона. Вторым — попытался влепить Рико в челюсть. Но дни напряжённой работы, стресса и недоедания сделали своё дело. Удар получился слабее, чем он рассчитывал. Рико лишь отшатнулся, оскалившись.    — О! Смотрите-ка, прибежала вторая шлюха! — прохрипел он, и в его глазах вспыхнула дикая, неконтролируемая радость. — Как раз к продолжению банкета!    Натаниэль не успел среагировать. Парень, стоявший в стороне, резко двинулся и ударил его сбоку в живот, заставив согнуться от боли. В следующее мгновение удар кулаком Рико пришёлся ему в висок. Мир поплыл, зазвенел в ушах.    — Держи его! — скомандовал Рико.    Его скрутили. Натаниэль отчаянно дёргался, пытался вырваться, плевался, кусался. Но сил было слишком мало против троих озверевших от вседозволенности и алкоголя сокомандников. Рико подошёл вплотную, его дыхание, пахнущее перегаром, обожгло лицо Ната.    — Ты думал, твоя связь с Ичиро что-то значит? — прошипел он. — Здесь, в этих стенах, я — бог. И я только что показал твоей собачке, что бывает с теми, кто предаёт стаю.    Он резко дёрнул Натаниэля за волосы, заставляя смотреть на Жана.    — Смотри. Смотри хорошенько. Это твоя вина. Всё это — из-за тебя. Ты принёс сюда эту заразу. Ты думал, что можешь уйти и всё будет хорошо? Нет, рыжий ублюдок. Мы тебя не отпустим. Никогда.    И затем началось. Удары сыпались на Натаниэля со всех сторон — кулаками, ногами, чем попало. Он пытался закрыть голову, съёжиться, но боль пронизывала всё тело, выбивая воздух из лёгких, затуманивая сознание. Он слышал, как хрустнуло что-то в рёбрах, как горячая кровь наполнила рот. Он видел сквозь пелену перед глазами неподвижное тело Жана. Он слышал хриплый смех Рико.    Ичиро поручился за их безопасность. И этот «залог» оказался пустым звуком, пылью на ветру. В этих стенах, как и сказал Рико, действовали другие законы. Закон силы, жестокости и долгой, копившейся ненависти.    Кто-то ударил его по голове чем-то тяжёлым. Сознание начало уплывать, но инстинкт выживания, выдрессированный годами страха, сработал в последний момент. Он рванулся с нечеловеческой силой отчаяния, вырвался из ослабевших рук, сбил с ног одного из прихвостней.    — Отойди от него, — голос Натаниэля прозвучал хрипло, но чётко. Внутри всё тряслось, но руки были удивительно крепки.    Рико усмехнулся и медленно поднялся.    — Или что? Ты что сделаешь? Побежишь жаловаться своему хозяину, Нати?    Один из прихвостней, тот что покрепче, тоже встал, набирая разгон. Натаниэль видел его движение боковым зрением. Он не ждал. Он действовал.    Когда тот сделал шаг вперёд, Натаниэль резко рванулся не на него, а в сторону. Он схватил со стола тяжелую стеклянную пепельницу и со всей силы запустил её в большое окно. Звон разбитого стекла оглушительно прокатился по комнате.    Шок сработал на секунду. Все замерли, глядя на зияющую дыру и ночной воздух, врывающийся внутрь.    Этой секунды хватило.    Натаниэль, не тратя времени, бросился к Жану. Он схватил его под мышки, пытаясь поднять. Жан застонал, его тело было неестественно тяжелым, обмякшим.    — Эй! — очнулся Рико. — Куда?!    Второй прихвостень, тот что поменьше, бросился на них. Натаниэль, не отпуская Жана, схватил металлический стакан со стола и со всей силы ударил им нападающего по голове. Тот с глухим стоном отлетел, схватившись за лицо.    Но Рико был уже рядом. Его кулак со свистом пролетел мимо виска Натаниэля. Второй удар пришёлся в уже повреждённые рёбра. Белая, ослепляющая боль пронзила всё тело. Натаниэль почти рухнул, но каким-то чудом удержался на ногах, не выпуская Жана.    — Держи его! — заорал Рико своему последнему подручному.    Тот, оправившись от удара пепельницей, двинулся вперёд. В его руке блеснуло что-то — бритва или обломок стекла.    Натаниэль понял, что сейчас они просто изрежут их обоих. На кону была уже не месть, а сокрытие преступления. Разбитое окно привлечет внимание. Им нужно было избавиться от свидетелей.    Он сделал единственное, что оставалось. Он рванул к разбитому окну, таща за собой полубессознательного Моро.    — Останови его! — взревел Морияма.    Но было поздно. Натаниэль, собрав последние силы, буквально вышвырнул Жана в проём окна на уличную сторону — там, к счастью, был невысокий уступ и кусты под ним. Затем, чувствуя, как сзади на него уже наваливаются, он и сам перевалился через подоконник, падая в темноту вслед за другом.    Падение с полутора метров в кусты было мучительным. Он приземлился на спину, на уже повреждённые рёбра, и мир на миг почернел. Но сознание не отпустило. Он услышал крики сверху, увидел, как в разбитом окне появились силуэты. Но они не полезли вслед. Выпрыгнуть на улицу — означало вынести сор из избы. А этого Рико, при всей его наглости, пока не хотел.    Натаниэль вскочил на колени, отплёвываясь землёй и кровью. Жан лежал рядом, без движения. Он схватил его, вновь поднял — теперь это было ещё тяжелее — и, спотыкаясь, почти падая, потащил прочь от здания, в темноту, к стоянке.    Он шёл, не оглядываясь, чувствуя, как каждое движение отдаётся огнём во всём теле. Он молился, чтобы у Жана не было переломов позвоночника, чтобы он просто был в шоке. Он тащил его на ощупь, движимый лишь слепым инстинктом спасти, сохранить.    Добраться до машины казалось чудом. Он впихнул Жана на заднее сиденье, попытался устроить его поудобнее, накрыл своей курткой. Затем вполз на водительское место. Руки тряслись так, что он трижды промахнулся, пытаясь вставить ключ в замок зажигания.     Наконец, двигатель зарычал. Он включил фары, и два жёлтых луча прорезали тьму, высветив дорогу к воротам.    Он ехал через спящий кампус, каждая неровность на дороге отзывалось стоном у него самого и тихим всхлипом с заднего сиденья. Жан дышал. Это было главное.    Выехав за ворота на пустынное шоссе, он нажал на газ. Машина рванула вперёд, унося их прочь от «Гнезда», от Западной Вирджинии, от всего этого кошмара.    Он не ехал в Пальметто сразу. Сначала он свернул на первую же заправку в безлюдном месте. Забежал в круглосуточную аптеку, скупил все бинты, антисептики, обезболивающее и воду. Вернувшись в машину, при свете плафона он кое-как перевязал самые страшные раны Жану, дал ему глоток воды с растолчённым обезболивающим. Жан пришёл в себя настолько, чтобы с мукой открыть единственный не заплывший глаз и прошептать: «Нат»    — Молчи, — перебил его Натаниэль, голос сорвался. — Просто молчи и держись. Всё будет. Я всё исправлю.    Он не знал, как исправить. Он знал только куда ехать.    Веснински снова выехал на шоссе и взял курс на восток. На Пальметто. На единственное место, где, как ему сейчас казалось, ещё могли существовать правила, отличные от закона клыков и когтей Рико. Где был человек, который однажды, сквозь свою стену цинизма, показал ему, что можно не быть вещью.    Дорога тянулась бесконечно. Он пил воду, жевал обезболивающие горстями, чтобы не потерять сознание. Каждые полчаса он проверял дыхание Жана. Он говорил с ним, даже не зная, слышит ли тот: «Держись, Жан. Держись. Мы почти… мы почти приехали».    Он не думал о том, что будет, когда они появятся на пороге. О том, что у него нет плана, нет ничего, кроме окровавленного тела друга и собственной разбитой жизни. Он думал только о дороге. О тёмной ленте асфальта, ведущей от ада. О свете фар, рассекающем тьму.    Натаниэль вез с собой не только Жана. Он вез с собой труп их жизни в «Воронах». Вёз неискупимую вину. И вёз зародыш новой, чудовищной мести, которая уже пускала корни в его избитой груди, рядом с треснувшими рёбрами.    Машина мчалась на восток, в сторону рассвета, которого он уже не надеялся увидеть. Но он вёл её, потому что остановиться — означало умереть. А он поклялся, глядя в зеркало заднего вида на бледное лицо Жана, что умрут не они. Во всяком случае, не сегодня.